Что не лечит время?

      Драко стоял у окна, глядя на монотонный танец капель дождя на стекле. Грейнджер не просила. Она требовала. Доступа. Немедленно. И он, вопреки всем своим инстинктам, вопреки правилам, которые сам же установил, подчинился.       Эта мысль была омерзительной. Он, Драко Малфой, «Антиквар», человек, построивший свою новую жизнь на руинах старой, опираясь на три кита — контроль, дистанцию и абсолютную власть над информацией, — позволил ей нарушить все три принципа.       Сначала Грейнджер вломилась в его дом. Затем — в его бизнес. Теперь она вторглась в его разум, используя какой-то немыслимый, почти интимный способ связи через обычное зеркало в ее квартире.       Она требовала доступ в библиотеку Малфоев. В сердце его наследия, в мавзолей, где между стеллажей стояли призраки его предков. Он поклялся, что ее нога больше никогда не ступит в Мэнор. И вот, спустя всего несколько дней, он сам готовился нарушить эту клятву.       Слишком часто. Они стали встречаться слишком часто. Его тщательно выстроенный мир, где встречи с клиентами были редкими, выверенными ритуалами, превратился в череду ее внезапных появлений. Ее уставшее и упрямое лицо, ее спутанные волосы, ее привычка закусывать губу, когда она думала, — все это проникало под его броню, отравляло нутро. Он начал жалеть, что вообще ввязался в эту историю. Жалеть о том дне, когда она пришла к нему и бросила ему вызов в его собственном доме.       Что он тогда почувствовал? Ярость — да. Унижение — безусловно. Но под этим слоем было и нечто иное. Что-то, похожее на оживление. Словно в его стерильную, предсказуемую жизнь, похожую на партию в шахматы с самим собой, ворвался новый, непредсказуемый игрок. Она нарушала правила. Она ломала его стратегию. Она заставляла его импровизировать, рисковать, чувствовать.       И это злило его. И воодушевляло одновременно.       «Нотт. Мы опоздали».       Слова все еще висели в воздухе. В них не было упрека. Только глухая, общая боль поражения. «Мы». И это простое слово было опаснее любого проклятия. Оно создавало связь, которой он не хотел, которую боялся. Оно превращало их из временных, вынужденных союзников в нечто большее. В партнеров.       А партнерство подразумевало доверие. А доверие в его мире было синонимом слабости. Драко вспомнил ее в Хранилище Путника. Ее ужас, когда она словно потеряла доступ к своим заклинаниям. И ее яростный, бессмысленный всплеск энергии, который дал им мгновение, чтобы спастись. Она не была просто книжным червем. В ней был огонь. Тот самый огонь, который он когда-то презирал, а теперь… теперь он грелся у его отблесков в своем холодном, одиноком аду.       Драко остановился перед камином. Зеленое пламя пожирало воздух. Ему нужно было впустить ее туда снова. К своим призракам. К своему отцу, чей портрет наверняка будет следить за каждым ее шагом с холодным осуждением.       Зачем он это делает? Шантаж? Ее угроза сдать его Поттеру уже не казалась такой весомой. Он мог бы исчезнуть, раствориться в паутине своих подставных контор и анонимных счетов. Дело было не в шантаже.       Драко сунул руку в карман мантии, его пальцы нащупали холодный металл гоблинского гвоздя — ключа от Хранилища. Он так и не избавился от него. Глупо. Сентиментально. Непрофессионально. Он выстроил свою жизнь на отрицании прошлого, но теперь прошлое само стучалось в его двери, и у него было ее лицо.       Он впустит ее. Он даст ей доступ к своим книгам. Но он будет там. Он будет контролировать каждый ее шаг, каждое слово. Он вернет себе власть.       Это чисто прагматическое решение. И Драко почти в это поверил.

***

      Офис «Женева» казался безжизненным. Гермиона вошла внутрь, и ее шаги гулко отдавались в пустой комнате. Камин был единственной вещью, которая выглядела здесь живой. В его темной пасти лениво переливалось зеленое пламя — знак того, что каминная сеть активирована. Она набрала в легкие побольше воздуха, взяла щепотку летучего пороха и шагнула в огонь, громко и четко произнеся: «Малфой-Мэнор».       Ощущение от путешествия через каминную сеть Малфоев отличалось от стандартных перемещений. Оно было более гладким, быстрым, и оставляло после себя легкий озноб. Гермиона вышла не в главном холле, а в небольшой, отделанной темным деревом комнате, которая, очевидно, служила личным кабинетом. Драко стоял у окна, спиной к ней, глядя на свои земли, черты которых медленно проявлялись из влажного тумана. Он был одет в простой черный свитер и брюки, но даже в этой неофициальной одежде его осанка излучала аристократическую властность.       — Я только что получила отчет Аврората. Гарри подтвердил информацию про Нотта. У них на руках заключение целителя из Мунго. Они классифицируют это как «магическое истощение неизвестной этиологии».       Драко повернулся. Его лицо было бледным и жестким, как высеченным из камня. В его глазах не было ни грамма иронии, только ледяная злость.       — Ты нарушила мое правило, Грейнджер. Точнее, заставила меня нарушить мое собственное правило.       — Правила не имеют значения, когда люди в опасности, — ответила она, ее голос был таким же жестким.       Он на секунду задумлся.       — Как оказалось, да, — неожиданно произнес Драко. — Это чисто прагматическое решение, — сказал он будто стараясь убедить себя в этом. — Идем.       Он повел ее по длинным, гулким коридорам. Тишина в Мэноре была почти осязаемой. С портретов на стенах на них смотрели поколения Малфоев — их бледные, высокомерные лица застыли в вечном осуждении. Гермиона чувствовала их взгляды на своей спине, которые проходились по коже подобно жгучим ударам кнутом. Она шла, глядя прямо перед собой, но память была кровожадной и жестокой. Вот здесь ее волокли по паркету. А вот зал, где она лежала на полу, и лезвие Беллатрисы вырезало на ее коже слова, которые никогда не исчезнут. Гермиона невольно коснулась предплечья.       Драко, шедший впереди, резко остановился. Он не обернулся, но сказал глухо:       — Это был другой зал. Главная гостиная. Мы туда не пойдем.       Он знал. Он знал, о чем она думает. Он помнил. Эта короткая фраза была в какой-то степени актом милосердия. Он ограждал ее от самого страшного воспоминания.       Они дошли до массивной двустворчатой двери из черного дуба, на которой была вырезана сложная вязь из рун и гербов. Эта дверь вела в библиотеку. Драко положил ладонь на деревянную поверхность, и руны на мгновение вспыхнули зеленым светом. Замки щелкнули, и он толкнул тяжелые створки.       Они вошли, и Гермиона замерла.       Библиотека Малфоев была произведением искусства и кошмаром одновременно. Это было огромное двухуровневое помещение с потолком, который был заколдован и показывал вращающуюся карту звездного неба. Стены были заставлены стеллажами из темного, почти черного дерева. Тысячи, десятки тысяч книг в кожаных, бархатных, даже металлических переплетах. Воздух пах старой бумагой и чем-то еще — слабым, едва уловимым запахом темной магии, которая пропитала каменную кладку этого места.       Драко подошел к огромному столу в центре зала и зажег несколько свечей движением палочки. Их теплый свет немного смягчил гнетущую атмосферу.       — Вот. Вперёд, — бросил он. — Все, что связано с символизмом, геральдикой и древними культами, находится на втором уровне, в западном крыле.       Он указал на винтовую лестницу в углу. Но Гермиона не сдвинулась с места. Она смотрела на него, на его уставшее лицо в свете свечей, и понимала, что должна это сказать. В этом зале, полном призраков их прошлого, чтобы слегка приглушить вой собственных.       Но внутренний голос остановил ее. Не время.       Драко развернулся и направился к стеллажам — он решил остаться с ней. Конечно же.       Контроль.

***

      Они работали в тишине. Единственными звуками были шелест переворачиваемых страниц, скрип лестницы, когда Гермиона переходила от стеллажа к стеллажу, и тихое потрескивание свечей. Эта тишина не была гнетущей, как в коридорах. Она была рабочей, сосредоточенной. Гермиона чувствовала присутствие Драко внизу, как постоянный, стабильный фон. Впервые за все время их вынужденного партнерства она не чувствовала угрозы или раздражения. Было только дело. Общая цель. И странное, почти комфортное ощущение от работы с кем-то, кто был ей ровней по интеллекту, пусть и с совершенно иным складом ума. Он мыслил, как стратег, ища прямые пути и слабые места. Она — как ученый, собирая и систематизируя данные. Вместе они покрывали все поле.       Прошло, должно быть, часа три. За окном уже вовсю разливалось солнце, и яркий свет струился сквозь высокие готические окна, смешиваясь с теплым светом свечей. Гермиона чувствовала, как слипаются глаза. Она просмотрела уже сотни символов, но их спираль оставалась уникальной. Она спустилась вниз, чтобы взять еще один том из тех, что нашел Драко. Он поднял на нее глаза, когда она подошла к столу.       — Странно, — произнес он, скорее для себя, чем для нее, кивая на заваленные книгами столы. — Я никогда не позволял никому хозяйничать в этих архивах. Отец бы меня сжег заживо.       Фраза повисла в воздухе. Это не было жалобой или угрозой. Это была констатация факта, которая вдруг придала всему происходящему новый, тревожный смысл. Гермиона была не просто консультантом в чужом доме. Она была нарушительницей, допущенной в святая святых, и Драко, по своим же меркам, совершал предательство.       — Ничего? — спросил он, поднимая на нее глаза.       Она устало покачала головой.       — Ничего. Будто этого знака никогда не существовало. Это бессмысленно.       — Нет ничего бессмысленного, — возразил он, его тон был на удивление ровным. — Если мы не можем его найти, значит, мы ищем не в тех терминах. Может, это не геральдика и не культ. Может, это… ремесло. Знак гильдии. Метка мастера.       Эта мысль была новой — она открывала другие направления для поиска.       — Возможно, — согласилась Гермиона, потирая виски. Она потянулась за тяжелой книгой в потрескавшемся переплете, которую он отложил — «Забытые ремесленные союзы и их тайные знаки». Книга была тяжелой, и от усталости ее пальцы соскользнули. Фолиант накренился и начал падать.       Драко среагировал молниеносно. Он протянул руку и подхватил книгу за мгновение до того, как та рухнула бы на пол. Его рука накрыла ладонь Гермионы. На долю секунды его пальцы коснулись ее пальцев. Его кожа была прохладной. Время замерло. Они стояли очень близко, разделенные лишь столом, их руки соприкасались на обложке древней книги. Она подняла на него глаза. Драко смотрел не на книгу, а на нее. На ее уставшее лицо, на растрепавшиеся пряди волос, на темные круги под глазами. В его взгляде не было ни насмешки, ни злости. Только тихое, пристальное внимание.       — Осторожнее, Грейнджер, — сказал он, его голос был ниже обычного. — Некоторые книги кусаются. Другие — крадут то, что больше не вернуть.       Его слова были многослойны. Они были о древних артефактах, пропитанных защитными чарами. Но они были и о том деле, в которое они ввязались. Об информации, которая может стоить им жизни или души. О знании, за которое приходится платить.       — Я знаю, — тихо ответила она, не отводя взгляда. В этот момент между ними протянулась тонкая, дрожащая нить понимания. Непрошеного, нежеланного, но неоспоримого.       Драко первым отвел глаза. Аккуратно положив книгу на стол, он отошел на шаг. Затем, словно спохватившись, отвернулся.       Но что-то изменилось. Воздух между ними стал плотнее, заряженный не высказанными словами. Драко прочистил горло и, не глядя на Гермиону, взмахом палочки наколдовал чашку. Из носика его палочки полился ароматный пар, и чашка наполнилась чаем. Он молча пододвинул ее к ней.       Это был простой, почти машинальный жест. Но в контексте всего, что было между ними, он был оглушительным. Это была забота. Крошечный, едва заметный акт заботы.       — Продолжим, — сухо бросил он, снова погружаясь в книги, словно ничего не произошло.       Гермиона взяла чашку. Тепло фарфора согревало ее замерзшую кожу. Она сделала глоток. Чай был крепким, с бергамотом. Именно такой, какой она любила. Он запомнил. Либо же тоже любил такой вкус.       — Знаешь, — произнесла Гермиона, слегка прищурившись. — Пока я тонула в пыльных архивах, кто-то, очевидно, нежился на солнце.       Взгляд Драко замер на одной из страниц. Он медленно поднял на нее глаза, в которых промелькнуло удивление, тут же сменившееся привычной, ленивой иронией.       — Завидуешь, Грейнджер? — он слегка склонил голову, и его губы тронула едва заметная усмешка. — Это была чисто служебная необходимость. Охотился за проклятой канопой в Гизе. Было ужасно жарко, песок проник во все мыслимые и немыслимые места, а торговцы пытались обмануть меня на каждом шагу. Не могу тебе рекомендовать такой вид отдыха.       Гермиона не выдержала и рассмеялась. Это был не громкий смех, а тихий, короткий смешок, который, казалось, удивил ее саму. Она не помнила, когда в последний раз смеялась в его присутствии. Наверное, никогда. Этот звук прозвучал в пыльной, заброшенной комнате совершенно неуместно и оттого — почти волшебно.       — Охотился за канопой? — переспросила она, все еще улыбаясь. — Звучит… экзотично. Надеюсь, это того стоило? И ты нашел или продал этот артефакт? И кому?       — Он всегда того стоит. Это единственное правило в моем мире, — ответил он, и на долю секунды его взгляд стал серьезным, почти жестким, приоткрывая завесу над его темным ремеслом. Но потом Драко снова надел маску безразличия. — А что до остального… это коммерческая тайна. Не думал, что целители Мунго подрабатывают в отделе финансового надзора.       Он откинулся на спинку стула, и его поза говорила, что эта тема закрыта.       — А теперь, если ты закончила с допросом о моем отпуске, может, вернемся к делу, ради которого ты вынудила меня нарушить свои принципы? Время идет.       Гермиона кивнула, ее улыбка медленно погасла, но на душе стало чуточку легче. Эта короткая, почти нормальная перепалка была как глоток свежего воздуха.       Она открыла спасенную им книгу. Ее взгляд скользнул по тексту и замер, наткнувшись на небольшой отрывок.       Это была не основная статья, а небольшая сноска в главе о еретических ремесленных движениях. Текст был на древней, диалектной форме латыни.       — Драко, — позвала она, ее голос дрогнул от волнения. Он тут же поднял голову. — Смотри.       Она развернула книгу к нему. На пожелтевшей странице была грубая зарисовка. Спираль. И рядом текст.       — «Textores Silentii», — прочитал он вслух. — «Ткачи Безмолвия». Отколовшаяся секта магов, действовавшая в средние века. Они верили, что эмоции — это изъян, порча, которая загрязняет чистую суть магии. Они стремились создавать артефакты, лишенные «эмоционального шума». Холодные, логичные, идеальные.       — То есть, они высасывали магию, — сказала Гермиона, ее сердце заколотилось.       — Хуже, — он читал дальше, его лицо становилось все более мрачным. — Они «гармонизировали» ее. Здесь говорится, что магия в живом существе хаотична из-за страстей. Их артефакты действовали как камертоны, насильно приводя магическое ядро волшебника к «нулевому состоянию» — состоянию абсолютного безмолвия. Безэмоциональности. Холода. По сути, они убивали душу, оставляя тело и магию как пустую, но идеально настроенную оболочку.       — Замерзшие, сломанные перья, — прошептала Гермиона. — Это их символ. Магия, то есть перо, лишается своей жизни и тепла. Перо ведь сломано и заморожено. Все сходится. Это их философия в одном знаке.       — Их считали еретиками и истребили во время ранних министерских чисток, — дочитал Драко, закрывая книгу. Пыль взметнулась в луче утреннего солнца. — Все их труды и артефакты были приказано уничтожить. Считалось, что ничего не осталось.       Они посмотрели друг на друга поверх книги. Теперь все встало на свои места. Их враг, Инвертор, был не просто создателем темных артефактов. Он был некромантом идей. Он возрождал древнюю, смертоносную философию. Он не просто убивал. Он «очищал». И его жертвы, богатые, влиятельные, полные амбиций чистокровные семьи, были для него идеальным материалом для его чудовищных экспериментов. Их сердца были полны страстей, а магия, смешиваясь с эмоциями, становилась беспокойной, неконтролируемой.       — Он не просто убийца, — сказала Гермиона, и ее голос был полон нового, леденящего ужаса. — Он миссионер.       — Да, — согласился Драко, и в его глазах она увидела отражение своего страха. — И он не остановится, пока не переделает весь мир по своему холодному, безмолвному образу.       Перемирие, рожденное из усталости и взаимного уважения, закончилось. Впереди была война. И они оба это понимали.       Они посмотрели друг на друга поверх старого фолианта. Победа. Общая, выстраданная. Воздух в библиотеке, казалось, перестал быть таким тяжелым. В этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, Гермиона вдруг поняла, что должна это сказать. Сейчас. Не для того, чтобы манипулировать им, а потому, что это стало правдой.       Малфой намеревался вновь зарыться головой в книги.       — Драко, — позвала она.       Он не поднял на нее взгляд.       — Чего еще?       — Я должна кое-что сказать, — ее голос прозвучал неожиданно твердо в оглушающей тишине. — Перед тем, как начну.       Он медленно посмотрел на нее, на его лице было выражение настороженности. Он ждал упрека, обвинения, очередной лекции о морали.       — Ты ведь не собираешься признаваться мне в любви?       Гермиона нахмурилась, изо всех сил стараясь сохранять самообладание даже в моменты подобной язвительности.       — Нет. Я… — она сглотнула, подбирая слова. — Я всю жизнь видела тебя определенным образом. Для меня ты всегда был… карикатурой. Злым, избалованным мальчишкой. Во время войны — трусом. А после — просто еще одним бывшим Пожирателем. Я видела только черно-белую картинку. И мне было удобно ее видеть. Это было просто.       Он молчал, его лицо было непроницаемо, но она видела, как напряглись его челюсти.       — Но за последние несколько дней… — продолжила она, глядя ему прямо в глаза, — я увидела другого человека. Я увидела твою клетку. Я увидела груз, который ты несешь. Я не говорю, что понимаю тебя. Но я… я вижу, что ты — не тот, кем я тебя считала. Ты сложнее. Многограннее. И я была неправа, сводя все к простым ярлыкам. — Она сделала глубокий вдох. — Вот и все. Я просто хотела, чтобы ты это знал.       Она высказалась. Это было больше, чем признание. Это было извинение. Извинение не за конкретный поступок, а за годы презрения, основанного на неполной правде. Извинение за то, что ее стройная система координат дала трещину.       Драко смотрел на нее долго, и Гермиона никак не могла прочитать ничего в его серых глазах. Они были похожи на замерзшее море. Он явно ожидал чего угодно — упреков, требований, злорадства. Но он не ожидал этого. Он не ожидал честности, лишенной обвинения. Он не ожидал, что она увидит его на самом деле.       Наконец, Драко едва заметно кивнул.       — Спасибо, что поделилась своими наблюдениями, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе прозвучал лишь намек на прежнюю иронию. Он был обезоружен. — Нам всем приходилось делать то, чем мы не гордимся, — продолжил Драко. — И всем нам приходилось платить за это. — Он сделал паузу. — А теперь, если ты закончила с психоанализом, предлагаю продолжить.

***

      «Textores Silentii». Ткачи Безмолвия. Имена на списке, который Драко развернул на столе, больше не были просто именами. Они были мишенями. Потенциальными жертвами фанатика, вооруженного древней, леденящей душу философией.       Драко смотрел на этот список, но видел не пергамент. В его сознании, против его воли, всплыло лицо Грейнджер. Ее слова, сказанные в этой самой библиотеке, все еще звенели в его ушах. «Я была неправа, сводя все к простым ярлыкам».       Он прожил всю свою жизнь, будучи ярлыком. Сначала — «Наследник Малфоев», потом — «Пожиратель Смерти», а после войны — «Помилованный предатель». Его собственная личность была похоронена под этими табличками, выданными ему обществом, его отцом, самим Волдемортом. Он принял это. Он даже научился использовать эти ярлыки как доспехи. Его цинизм, его сарказм, его холодная отстраненность — все это было частью крепости, которую он построил вокруг себя, чтобы никто не смог подобраться достаточно близко и увидеть руины внутри.       И вот пришла она. Грейнджер. Воплощение всего, что он был научен презирать: грязнокровка, самоуверенная, праведная гриффиндорка. И она, из всех людей, не просто пробила брешь в его стене. Она прошла через нее, огляделась и сказала, что видит не монстра, а сложного, изувеченного человека. И ей было жаль. Не жаль его, как жертву, а жаль, что она сама была несправедлива. Это было обезоруживающе. Это было невыносимо. Ее жалость была бы оскорблением. Ее презрение было привычным. Но ее честное, не осуждающее признание собственной неправоты… это было нечто совершенно новое. Нечто, с чем его защитные механизмы не знали, как бороться.       Он заставил себя сосредоточиться на списке. И книгах.       — Элара Руквуд, — произнес он, его голос был резким, чтобы скрыть смятение. — Вдова Августа. Живет затворницей. Обладает огромным состоянием, но еще большей паранойей. Она скупает любые защитные артефакты, которые может найти. Полгода назад я продал ей комплект гоблинских оберегов. Она была убеждена, что потомки тех, кого ее муж пытал, охотятся за ней. Она — идеальная жертва. Отчаянная и богатая.       Драко открыл очередной фолиант, который попался ему на глаза. «История чистокровных династий. Упадок и возрождение». Внутри тот был пуст. Точнее сама книга была полой, а в вырезанном пространстве лежала другая, гораздо тоньше, в переплете из черной, как смоль, кожи без единой надписи. Но и тут ничего. Какие-то бессмысленные очерки его отца о сделках, о покупках винтажных настенных украшений и прочей ерунды. Вероятно, такими вещами отец тешил свое эго, уповая, что именно так он сможет возродить чистокровное превосходство. Исписана была лишь половина дневника — видимо, позже Люциус утратил возможность писать из-за наброшенных на запястья цепей.       — Эдгар Эйвери, — Гермиона ткнула пальцем в другое имя, ее лицо было серьезным и сосредоточенным. Она стояла рядом с Драко у стола, и он чувствовал слабое тепло, исходящее от нее. Оно было таким же неуместным в этой холодной библиотеке, как и ее слова. — Он коллекционер. Одержим идеей вечной молодости. Он мог купить что-то, обещающее сохранить магию…       — Или «гармонизировать» ее, — закончил Драко.       Они склонились над столом, их головы почти соприкасались. Их мир сузился до этого листа пергамента, до света свечей и золотой пыли. Они работали как единый механизм. Драко давал контекст из подпольного мира, Грейнджер — аналитическую мощь и целительское понимание. И в этой синергии было что-то пьянящее. Он невольно посмотрел на нее. На то, как сосредоточенно она хмурит брови, на прядь волос, выбившуюся из ее импровизированного пучка и упавшую ей на щеку. Его рука дернулась, прежде чем он успел подумать. Он хотел убрать эту прядь. Он подавил это желание с такой силой, что его пальцы сжались в кулак.       — Мы должны предупредить их, — сказала она, не замечая его внутренней борьбы. — И Аврорат. Гарри нужно знать.       — Поттер? — Драко фыркнул, возвращаясь в привычную колею сарказма. — Он примчится сюда со своими с цепи сорвавшимися собаками, арестует полсписка по подозрению в использовании темных артефактов и спугнет Инвертора. Нет. Мы не можем идти официальным путем. Не сейчас. Сначала мы должны понять, у кого из них уже есть артефакт. Кто следующая цель.       — И как мы это сделаем? Будем вламываться в их дома и проводить диагностику?       — Что-то вроде того, — медленно произнес он, его мозг уже просчитывал варианты. — Мне нужно связаться с моими информаторами. Узнать, были ли в последнее время какие-то необычные, анонимные сделки с этими людьми. Это займет время. А пока… — его взгляд упал на ее уставшее лицо, — тебе нужно отдохнуть. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь.       — Я в порядке, — отмахнулась она. — Мы не можем останавливаться. Нотт…       — Нотта уже не спасти, — перебил он, его голос был тише, но тверже. — И нам не поможет, если ты свалишься от истощения. Ты нужна мне в рабочем состоянии, Грейнджер. Твой мозг — наш главный актив.       Он сказал это как прагматик, как ее временный начальник. Но это было не совсем так. Он смотрел на темные круги под ее глазами, на то, как дрожат ее пальцы, держащие чашку с остывшим чаем, и чувствовал… что-то вроде беспокойства. Это было новое, неприятное ощущение.       Она подняла на него глаза, и во взгляде ее читалась не только усталость, но и упрямство.       — И что ты предлагаешь? Спать по очереди, пока убийца выбирает новую жертву?       Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. Напряжение, недосып, адреналин, ужас открытия и странная близость, возникшая между ними, — все это смешалось в гремучий коктейль. Он видел, как ее взгляд метнулся к его губам, и тут же вернулся к глазам. Он знал, что должен отстраниться. Сказать что-то язвительное. Разрушить этот момент. Вернуть их в безопасные рамки вражды и делового партнерства. Ему не хватало сил это сделать, он лишь уповал, что Грейнджер первой придет в себя.       Но она стояла и смотрела на него с таким же интересом, с каким изучала книги. Она пыталась прочесть его, копнуть поглубже и добраться до ядра. И это отрезвило Драко.       Стоило ему пошевелиться, как они отшатнулись друг от друга почти одновременно, словно обожглись. Воздух в библиотеке, казалось, потрескивал, заряженный электричеством. Они стояли, разделенные метром пространства.       Ее лицо было невозможно прочитать.       — Я… — начал Драко, но не знал, что сказать. — Я предлагаю не работать на износ, иначе мы лишь быстрее сведем себя в могилу или же зайдем в тупик.       — Хорошо. Ты прав. Нам лучше… разойтись на какое-то время.       Тишина стала свидетелем их общего смущения.       И именно это оглушительное, неловкое молчание, этот вакуум, рассек тонкий лучик света, заискрившийся на запястье Грейнджер. Нечто, похожее на часы, бросив взгляд на которые, она сказала:       — Мне нужно идти, — сказала она, ее голос был сдавленным и неуверенным. Грейнджер всматривалась в крошечный циферблат на браслете, который Драко не успел досконально изучить. — Мне нужно в Мунго. Сейчас же.       — Тебе нужно отдохнуть, — хрипло сказал он.       — Не сейчас. В Мунго поступила новая жертва.