Что не лечит время?

Аппарация вырвала ее из ночи поместья Краучей и швырнула обратно в ее собственную жизнь с жестокостью плохо настроенного портала. На одно короткое, тошнотворное мгновение два мира наложились друг на друга: въевшийся в стены часовни запах вековой пыли, тлена и дорогих духов смешался с привычным, родным ароматом ее квартиры — запахом старых книг, заваренного с бергамотом чая и шерсти Живоглота. Затем реальность со щелчком встала на место, и она осталась одна посреди своей гостиной, тяжело дыша, сжимая в руке шкатулку из тиса, холодную и гладкую, как надгробный камень. Она не позволила себе рухнуть в кресло. Не позволила дать волю дрожи, которая ходуном ходила в ее коленях. Контроль. Это было единственное, что имело значение сейчас. Ее движения были резкими, почти механическими. Она поставила шкатулку на кофейный столик. Предмет лег на полированную поверхность с глухим, окончательным стуком. Вот она, приманка. Идеальная, подлинная, омытая чужой болью. Жертва, принесенная на алтарь их отчаянной, безумной стратегии. Гермиона заставила себя не думать об этом. Не думать об Астории. Не думать о Драко, который пошел на это ради нее. Она заперла эти мысли в тот самый воображаемый ящик и повернула ключ дважды. Функции. Инструменты. Ничего больше. Она сделала глубокий вдох, ее взгляд метнулся по комнате. Пусто. В груди шевельнулось первое, едва заметное семя тревоги. По их плану, он должен был быть уже здесь. Он должен был переместиться сюда через камин. Он должен был ждать ее в полумраке. Из-под дивана выскользнул Живоглот, его приплюснутая морда выражала крайнюю степень недовольства тем, что его хозяйка посмела вернуться в такое неподобающее время, нарушив его сон. Он потерся о ее ноги, и его громкое, похожее на рокот работающего механизма мурлыканье, казалось, вибрировало сквозь пол. В этой оглушающей тишине, в этом вакууме после адреналинового шторма аукциона, его простое, животное присутствие было единственным островком реальности. Она наклонилась и почесала его за ухом, но ее взгляд уже скользил по комнате, оценивая диспозицию. — Иди, — прошептала она, мягко подталкивая книзла в сторону спальни. — Уйди с линии огня, мой хороший. Живоглот, на удивление, не стал спорить. Он лениво потянулся, выпустив когти и зацепив ими ковер, а затем, махнув своим пушистым, похожим на щетку для бутылок хвостом, нехотя потрусил в спальню. Дверь за ним она прикрыла не до конца, оставив узкую щель. И из-за этой щели донеслось довольное, успокаивающее мурлыканье. Он не был обижен. Он был рад компании. Все под контролем. Гермиона выпрямилась, сделав глубокий вдох. План был прост. Безумен, но прост. Она — наживка. Квартира — ловушка. Сметвик должен прийти. Он не сможет не прийти. Его высокомерие, его одержимость, его желание увидеть ее унижение и забрать ключ к своей великой работе — все это должно было привести его сюда. А Драко… Она бросила взгляд на камин. Он был темным и холодным. Ни зеленой вспышки, ни шороха летучего пороха. Драко сказал, что будет ждать. Прошла минута. Тишину нарушало лишь тиканье часов на стене. Звук был слишком громким, почти неприличным. Тик-так. Тик-так. Как метроном, отсчитывающий секунды до катастрофы. Гермиона подошла к окну и выглянула на улицу. Ничего. Лишь мокрый асфальт, отражающий тусклый свет фонарей, и редкие, спешащие куда-то тени прохожих. Прошла вторая минута. Третья. Камин молчал. Холодное, липкое щупальце паники начало медленно обвивать ее сердце. Ее рациональная часть пыталась найти объяснение: он Антиквар, он король контроля, возможно, он просто выжидает, выбирает идеальный момент. Но интуиция, обостренная до предела неделями стресса и бессонницы, кричала ей, что что-то не так. Ее мозг, этот безжалостный аналитический механизм, тут же начал перебирать варианты, один страшнее другого. Изадора. Ее пугающая проницательность, ее ядовитая улыбка. Она могла предать их. Могла запереть Драко, чтобы насладиться представлением в одиночестве. Это было в ее стиле. Кора. Хищная, непредсказуемая ведьма со своими играми и долгами. Она могла вмешаться, нарушить их планы ради своей выгоды. Или сам Сметвик. Что, если он оказался хитрее, чем они думали? Что, если он предвидел их ловушку и уже готовил свою собственную? Что, если прямо сейчас, пока она ждет, он уже… Она резко оборвала эту мысль, но та оставила после себя ледяной, ядовитый след. Гермиона снова посмотрела на камин. Темный. Пустой. Безмолвный. Он превратился из символа скорой помощи в символ ее абсолютного, оглушающего одиночества. Он не придет. Она стала приманкой в ловушке, которая вот-вот должна была захлопнуться, но охотник, который должен был стоять за спиной с ружьем, исчез. Ее взгляд метнулся к двери спальни, из-за которой все еще доносилось умиротворенное мурлыканье. Ее план «Б». Ее последнее средство. Рассказать Гарри все, отдать ему себя на милость, позволить ему вмешаться. И тут, в этой оглушающей тишине, раздался стук в дверь. Он не был громким, не требовательным. Это был тихий, методичный, почти хирургический стук. Два коротких, отчетливых удара. Стук человека, который не сомневается, что ему откроют. Стук человека, который пришел за своим. Сметвик. Паника, до этого момента бывшая лишь холодным предчувствием, превратилась в ледяной, парализующий ужас. Ловушка сработала. Хищник был у ее порога. Но она была в этой ловушке одна. Все ее тело превратилось в один натянутый нерв. Бежать? Но куда? Аппарировать отсюда она не могла — собственные защитные чары, которые она усилила час назад, не позволят. Нет. Бежать было поздно. Прятаться — бессмысленно. Оставалось только одно. Играть свою роль до конца. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, призывая на помощь все свое актерское мастерство, всю свою ложь, всю ту новую, темную и циничную Гермиону, которую она открыла в себе за последние дни. Она должна была стать ею. Обезумевшей, отчаявшейся, сломленной целительницей, которая поверила в чудо и теперь была готова на все, чтобы его удержать. Маску, которую она так тщательно готовила. Маску, которая должна была стать ее щитом. Гермиона медленно, на ватных ногах, пошла к двери. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ее голове. Она чувствовала себя актрисой, выходящей на сцену в полном одиночестве, чтобы сыграть свой последний, смертельный монолог. Она положила руку на холодную латунную ручку. Замерла на мгновение, закрыв глаза. «Функции. Инструменты». Шепот Драко в ее голове был единственным, что придавало ей сил. Она распахнула дверь. На пороге стоял он. Гиппократ Сметвик. Он был не похож на монстра. На нем был идеально скроенный костюм из дорогой серой шерсти, белоснежная рубашка и галстук в сдержанную полоску. Его седеющие волосы на висках были аккуратно уложены, а в голубых, ясных глазах светилась неподдельная, отеческая тревога. Он держал в руке зонт, с которого на коврик стекали капли ночного дождя. Он был воплощением респектабельности, науки и заботы. Он был ее начальником, ее наставником, ее главным оппонентом в научных спорах. И он был чудовищем, которое пришло за ее душой. Он улыбнулся ей. Мягко, сочувственно, с той самой долей снисхождения, которую она так ненавидела. — Моя дорогая Гермиона, — его голос был бархатным, успокаивающим, как у целителя у постели безнадежно больного. — Простите за столь поздний визит. Я так волновался за вас.

***

Клетка была идеальной. Она была не из железа или камня — материалы слишком грубые, слишком вульгарные. Она была соткана из воздуха, из самой структуры пространства, искаженной и запечатанной с той безупречной, ледяной элегантностью, которая всегда была визитной карточкой Изадоры Вексфорд. Невидимая, неслышная, неосязаемая до тех пор, пока ты не врезался в нее всем телом. И абсолютная. Драко стоял на террасе оранжереи, в своем выпрошенном, оплаченном собственной свободой наблюдательном пункте, и впервые в жизни до конца понял значение слова «беспомощность». Это было не то унижение, которое он испытывал под взглядом отца, не животный страх перед Темным лордом, не глухая агония от проклятия Астории. Это была пытка иного, более изощренного порядка. Пытка всеведения и бессилия. Он видел все. Видел, как Грейнджер вышла из часовни, как сжегся в синем пламени их поддельный ключ, как за ее спиной, словно тень голодного волка, метнулся Сметвик. Он видел, как она на мгновение замерла, вероятно, ожидая его, а затем, с отчаянным хлопком аппарации, исчезла, унося с собой их последнюю надежду. Он видел, как Сметвик, не колеблясь, последовал за ней, и как после их исчезновения сад снова погрузился в свою призрачную, обманчивую тишину. А он остался. Запертый, как редкое, экзотическое насекомое в стеклянной банке, предоставленное самому себе на обозрение своему создателю. Издевательский тост Изадоры все еще стоял у него перед глазами. Она не просто предала его. Она превратила его отчаяние в свой личный театр. Кулон на его груди, под рубашкой, перестал жечь. Он начал плавиться. Так Драко, по крайней мере, казалось. Ледяной металл амулета, который связывал его с ней, превратился в раскаленный уголь, в беспрерывный, истошный, безмолвный вопль. Опасность. Она в опасности. Она одна. И она думает, что он ждет ее в ее квартире. Она доверяет ему. Это осознание сломало последний предохранитель в его мозгу. — Редукто! Красный луч света, полный ярости и отчаяния, сорвался с конца его палочки и с оглушительным треском врезался в невидимую преграду. Барьер даже не дрогнул. Лишь пошел легкой рябью, как поверхность воды, в которую упал камешек, и заклинание просто растворилось, поглощенное без следа. — Бомбарда Максима! Взрывная волна сотрясла террасу. Горшки с лунными орхидеями разлетелись на тысячи осколков, но барьер остался невредим. — Конфринго! Диффиндо! Энгоргио Скулус! Он швырял в невидимую стену все, что приходило на ум, — боевые заклятия, бытовые проклятия, даже темные, запретные формулы, которые он никогда и не использовал в деле. Его магия, обычно точная, выверенная, превратилась в неуправляемый, хаотичный шторм. Это было не эффективно. Это был крик. Он рычал от бессилия, отталкиваясь от барьера, снова и снова нанося бессмысленные удары, пока его собственная магия не начала захлебываться, истощенная и униженная. Он опустился на колени посреди разгрома, который сам же и учинил. Дыхание было рваным, в горле стоял привкус пепла и желчи. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Властелин контроля. Король теней. Антиквар, чье слово было законом в подпольном мире. Все это было ложью. Пылью. Он был всего лишь мальчишкой в клетке, который не смог защитить единственное, что имело значение. Он проиграл. Не Инвентору. Не Изадоре. Он проиграл самому себе, своей самонадеянности, своей глупой вере в то, что он может контролировать эту игру. Он поставил ее жизнь на кон — и проиграл. В этот момент, на самом дне его личного, холодного ада, когда отчаяние уже начало затапливать его легкие, он услышал этот голос. — Какой фейерверк, Антиквар. Я почти впечатлена. Обычно ты предпочитал более… тихие методы решения проблем. Драко резко вскинул голову. Из самой глубокой тени оранжереи, из-за огромного папоротника, листья которого были черными, как крылья ворона, вышла она. Кора. Она двигалась с ленивой, хищной грацией пантеры. На ней было все то же платье цвета ночного неба, которое, казалось, поглощало тусклый свет, а распущенные волосы цвета расплавленного серебра водопадом струились по плечам. Она остановилась в нескольких футах от невидимого барьера, и ее кошачьи глаза с насмешливым любопытством изучали его, как диковинного зверя, попавшего в силки. От нее пахло ночными лилиями и сандалом, и этот запах был неуместен в этом мире увядания и отчаяния. — Какого дракла ты здесь делаешь? — прохрипел Драко, поднимаясь на ноги. В его голосе не было ничего, кроме яда. — Пришла посмотреть на падение короля, — она улыбнулась, и эта улыбка была острой, как осколок льда. — Зрелище, должна признать, завораживающее. Ты так красиво ломаешься, Драко. В этом есть своя эстетика. — Убирайся, — выплюнул он. У него не было сил на игры. Не сейчас. — О, я уйду. Но, кажется, ты тоже хотел бы отсюда убраться, — она сделала шаг к барьеру и демонстративно провела по его невидимой поверхности кончиком пальца, на котором горел рубин. — Прекрасная работа. Магия самой Изадоры. Старая, родовая, очень плотная. Такую не сломать. Такую можно только… обойти. — Как ты догадалась, что я здесь? — прошипел он, цепляясь за эту мысль, как за последнюю зацепку в рушащемся мире. — О, милый, — она мягко рассмеялась, — это было несложно. Ты ведь, вероятно, хотел иметь лучший обзор, не так ли? Чтобы следить за своей маленькой… гриффиндорской проблемой. Дракон ведь должен охранять свою принцессу, даже если она об этом не просит. Эта терраса — единственное место, откуда можно видеть все, оставаясь невидимым. К тому же, не забывай, кто продал Паку карту старых контрабандистских туннелей. И у меня есть привычка: я всегда хорошо запоминаю то, что сбываю. На всякий случай. Так что я знаю здесь каждый потайной ход. Включая тот, что ведет отсюда. В глазах Драко вспыхнула отчаянная, безумная надежда. — Ты можешь меня вытащить? — Могу, — лениво кивнула она. — Но сначала давай поговорим о делах. Я люблю заключать сделки, когда мой партнер находится в… стесненных обстоятельствах. Это делает его сговорчивее. — Кора, у меня нет на это времени! — он сделал шаг к ней, но невидимый барьер не пустил его, заставив отшатнуться. По руке прошла волна ледяного ожога. — О, у тебя его полно, — она улыбнулась, и в этой улыбке было больше стали, чем в гоблинском клинке. — Вся ночь впереди. В отличие от твоей… партнерши. Она ведь думает, что ты ждешь ее, верно? Какой трагический обман. Кулон на его груди снова обжег его, как клеймо. Он стиснул зубы. Ярость, которую он чувствовал к ней, была холодной и острой. Она знала, куда бить. — Чего ты хочешь? — спросил Драко, заставляя себя говорить ровно, возвращаясь к роли Антиквара, заключающего сделку. Это был его единственный щит. — Гребень Сирены? Я достану его. Что угодно. — Гребень Сирены, — Кора задумчиво постучала пальцем по подбородку. — Нет, погоди… он мне больше не нужен. Кормак Маклагген после одного маленького анонимного намека на его старые грешки стал таким милым и податливым. Просто душка. Порой информация действует лучше любой магии. Но спасибо за предложение, — она коварно улыбнулась, наслаждаясь своей маленькой победой и его бессилием. — Нет, я хочу чего-то другого. Она сделала еще один шаг к барьеру, и теперь их разделяла лишь тонкая, невидимая пленка смертельной магии. Ее кошачьи глаза смотрели ему прямо в душу. — Я хочу то, что не имеет цены, — ее кошачьи глаза хищно блеснули в полумраке. — Я хочу услугу. Долг. Твое слово, Антиквар, которое я смогу обналичить в любой момент, когда мне это понадобится. Без вопросов. Без условий. Это была не просто сделка. Это был кабальный договор. Бланк чека, в который она сможет вписать любую сумму, любую жизнь, любую тайну. Он смотрел на нее, на ее хищную, уверенную улыбку, и понимал, что у него нет выбора. Кулон на его груди обжигал огнем. Драко медленно, отчетливо кивнул. Один раз. Это было его согласие. Его клятва. Улыбка Коры стала шире, превратившись в оскал довольного хищника. — Я знала, что мы договоримся, — она подошла к витиеватой чугунной решетке балюстрады, которая казалась лишь декоративным элементом. — Изадора любит символизм и секреты. Смотри. Она указала на узор из переплетенных змей. Одна из них, самая маленькая, была едва заметно повернута головой в другую сторону. — Нажми на глаз. Сильно. Это не магия. Это механика. Старая, добрая, надежная механика, о которой маги в своем высокомерии часто забывают. Драко подошел и с силой надавил на крошечный рубиновый глаз змеи. Раздался тихий скрежет, и одна из мраморных плит на полу террасы бесшумно отошла в сторону, открывая темный, узкий проход, ведущий вниз. — Ход для слуг. Выводит прямо в старые подвалы, а оттуда — в туннели, — пояснила Кора. — Теперь иди, Антиквар. Спасай свою принцессу. И не забудь о своем долге. Я приду за ним, когда меньше всего будешь ждать. Драко шагнул в темноту, не оглядываясь. Он не поблагодарил ее. В их мире благодарность была признаком слабости. Он просто шел вперед, ведомый огнем на своей груди и одной-единственной мыслью. Грейнджер. Туннель был узким, влажным и бесконечным. Он бежал, спотыкаясь в темноте, не чувствуя ни усталости, ни боли. Он бежал наперегонки со временем, с собственным страхом, с образом ее лица, искаженного от ужаса, который стоял у него перед глазами. Когда он наконец вырвался наружу, в еще один грязный, заброшенный переулок, он не стал терять ни секунды. Он сосредоточился, представив себе свой холодный, стерильный офис, этот оплот контроля, который теперь казался таким далеким, и с оглушительным, рвущим воздух хлопком исчез. Хлопок аппарации был рваным, как разорванная ткань реальности. Драко материализовался посреди офиса «Женева» и едва устоял на ногах. Стерильная тишина ударила по нему, как пощечина, оглушая после сырой, пахнущей гнилью темноты туннеля. Он не стал терять времени. Его тело двигалось на чистом инстинкте, на адреналине, единственной целью было добраться до камина. Взгляд его зацепился за стол. Он был в том самом беспорядке, в котором они его оставили. Разбросанные карты, сметенные на пол свитки. Свидетельство их падения. Свидетельство того, что было настоящим. Он вспомнил ее лицо, когда она уходила из его офиса после той ужасной ссоры. Эту холодную, заимствованную у него же решимость. Он вспомнил, как она смотрела на него в библиотеке. И он подумал о том, что она сейчас одна, играет свою смертельную роль, уверенная, что он — ее страховка. Уверенная, что он ждет. А если он не придет, она не решит, что он попал в ловушку. Она решит, что он сбежал. Что он такой, каким ее убеждал его видеть Поттер. Трус. Предатель. Эта мысль была острее любого клинка. Ярость, чистая, дистиллированная, затопила его, вымывая страх, вымывая боль, оставляя лишь одну-единственную, выжигающую все на своем пути цель. Он не опоздает. Он не имеет права опоздать. Он швырнул порох в камин и, не замечая, как зеленое пламя лижет края его мантии, шагнул в ревущий, изумрудный ад, выкрикивая адрес ее квартиры, как проклятие. Как молитву.

***

Сметвик шагнул внутрь, и аромат его дорогого, едва уловимого одеколона — миндаль и что-то холодное, озоновое, — заполнил ее маленькую прихожую, вытесняя запах книг и домашнего уюта. Этот запах был запахом стерильного кабинета, запахом власти. Он принес свой мир в ее дом. — Что вы здесь делаете, целитель Сметвик? — спросила она, и ее голос, к собственному удивлению, прозвучал громко, ровно и холодно. Роль сломленной жертвы слетела с нее, как ненужная шелуха. Сейчас она была не приманкой. Она была хозяйкой дома, в который вторглись. — Моя дорогая целитель Грейнджер, какой официальный тон, — он мягко улыбнулся, аккуратно, кончиками пальцев, снимая перчатки из тонкой кожи. Его движения были точными, выверенными. — Я волновался за вас. Слухи в наши дни распространяются быстрее Адского пламени. Весь магический Лондон гудит. Героиня войны Гермиона Грейнджер на закрытом аукционе темных артефактов скупает сомнительные реликвии за баснословные деньги. Я не мог в это поверить. И решил лично убедиться, что с вами все в порядке. Это было так… не похоже на вас. Так опрометчиво. Он прошел в гостиную, не дожидаясь приглашения. Его взгляд скользнул по комнате, профессионально, почти незаметно, оценивая обстановку. Он заметил шкатулку на столе. Он заметил стопки книг. Он заметил ее строгий, неженственный костюм, так разительно отличавшийся от ее обычной одежды. Он видел все, анализировал, складывал в свою внутреннюю картотеку. — Какая уютная квартира, — сказал Сметвик, проводя пальцем по корешку одного из фолиантов. — Цитадель знаний. Вот это — похоже на вас. Всегда стремитесь к порядку, к системе. Это похвально. Но мир, дорогая моя, не всегда подчиняется каталогизации. Его взгляд метнулся к приоткрытой двери спальни. В этот самый момент оттуда раздалось недовольное, низкое рычание, а затем — громкое шипение. — Ох, кажется, я не понравился вашему… питомцу, — Сметвик улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он сделал шаг к спальне, заглядывая в щель. — Простите, я не хотел его беспокоить. Гермиона увидела, как его взгляд просканировал комнату. Он искал. Искал следы кого-то еще. Своего главного соперника. Она ничего не сказала, но внутри все похолодело. — Он не любит чужих, — выдавила она, ее сердце стучало так сильно, что, казалось, он должен был это слышать. — Понимаю, — Сметвик отошел от двери, его лицо снова выражало лишь вежливую озабоченность. — Не будем ему мешать. Позволите? Он жестом указал на кресло, и, не дожидаясь ответа, сел. Он сидел прямо, положив руки на колени, — идеальный гость, идеальный целитель. Идеальный хищник в засаде. — Целитель Грейнджер, мы должны поговорить. Откровенно. Не как начальник и подчиненная. А как… коллеги. Как два человека, посвятивших свою жизнь науке исцеления. Она молча села на диван, на самый краешек, готовая в любой момент вскочить. Ее тело было натянутой струной. — Я понимаю вашу страсть, — начал он мягко, его голос был как успокоительное зелье — обволакивал, усыплял бдительность. — Я понимаю ваше желание найти решение там, где его, казалось бы, нет. Я и сам когда-то был таким. Но то, что вы делаете сейчас… это опасно. Не только для вашей репутации, но и для вашего здоровья. Психического здоровья. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — У вас было тяжелое прошлое. Война оставляет шрамы не только на теле. Посттравматический синдром может проявляться спустя годы. В виде бессонницы, навязчивых идей, паранойи… В виде отчаянного желания найти врага там, где его нет, просто потому что мозг привык жить в состоянии постоянной борьбы. Вы снова и снова возвращаетесь к этому делу, строите теории, которые не имеют под собой научной основы… — У них есть основа, — тихо, но твердо сказала она. — Видите? — он мягко улыбнулся. — Вы слишком эмоционально вовлечены. Это мешает вам мыслить трезво. Я говорил с вашими друзьями. С мистером Поттером, с мистером Уизли. Они тоже очень за вас беспокоятся. Они видят, как вы отдаляетесь, как вы замыкаетесь в своей одержимости. — Они не понимают… — Именно, — подхватил он. — Они не понимают. А кто, по-вашему, понимает? — он сделал еще одну, более длинную и многозначительную паузу. — Ваш новый… компаньон? Драко Малфой? Имя прозвучало в тишине комнаты, как диагноз. — Весь магический мир, от коридоров Министерства до самых грязных переулков Лютного, шепчется о вашем… союзе. Гермиона, вы должны понять, как это выглядит со стороны. Героиня войны, столп морали и праведности, вступает в сговор с бывшим Пожирателем Смерти. С человеком, чья семья олицетворяла все, с чем вы боролись. Это… это не просто эксцентричность. Это симптом, моя дорогая. Симптом глубокого внутреннего разлада. Потерянности. Люди в вашем состоянии часто ищут опору в самых неподходящих, самых разрушительных фигурах. Они тянутся к тьме не потому, что хотят зла, а потому, что свет кажется им слишком обжигающим. Он говорил с ней, как с пациенткой. Он ставил ей диагноз, используя ее же жизнь как анамнез. Он превращал ее выбор, ее отчаянную борьбу в симптом болезни. Это было гениально. И чудовищно. — Простите мою бестактность, целитель Сметвик, — вдруг сказала Гермиона, поднимая на него ясный взгляд. Она намеренно сохраняла официальный тон, подчеркивая их профессиональную дистанцию. — Но если уж мы говорим о слухах и о том, что выглядит странно… Что такой уважаемый человек науки, как вы, делали на подпольном аукционе, где торгуют проклятыми артефактами и чужими душами? Разве не вы учили меня, что все это — «средневековые суеверия»? Или ваш научный интерес простирается и на практическое изучение таких… «экземпляров»? Сметвик на мгновение замер. Его идеальная маска заботы дала едва заметную трещину. Удивление — холодное, аналитическое — промелькнуло в его глазах, но тут же было подавлено. — Прекрасный вопрос, — сказал он, и его голос остался таким же ровным, но в нем появилась новая, металлическая нотка. — Я был там по той же причине, что и вы, моя дорогая. Я выполнял свою работу. Увидев ваше имя в списке приглашенных, который мне любезно предоставили мои… источники, я понял, что не могу оставаться в стороне. Я пришел туда, чтобы проследить за вами. Чтобы убедиться, что вы в своей одержимости не навредите себе. Как видите, мои опасения были не напрасны. Он безупречно парировал удар, снова выставляя ее неразумным ребенком, а себя — заботливым опекуном. Но она еще не закончила. — Но если вы пришли только для того, чтобы понаблюдать за мной, чтобы убедиться в моей безопасности… — продолжила она, и ее голос был опасно-спокойным, — зачем тогда вы заставили Кассиана Пака торговаться против меня? Это был прямой удар под дых. Она назвала имя. Она показала, что знает больше, чем он думает. В этот раз маска слетела. Всего на долю секунды, но этого было достаточно. На его лице отразилось неприкрытое, ледяное удивление, которое тут же сменилось выражением глубокого, почти оскорбленного сожаления. Он вздохнул, как человек, уставший от чужой глупости. — Ах, целитель Грейнджер… Вы всегда видите лишь верхушку айсберга, — сказал он, и в его голосе прозвучала бесконечная, мученическая печаль. — Вы думаете, я хотел заполучить этот камень? Нет. Я хотел забрать его у вас. Спасти вас от самой себя. Я видел вас, охваченную этим азартом, готовой швырнуть на ветер целое состояние ради сомнительной безделушки. Моим первым порывом, как вашего наставника и… смею надеяться, коллеги, было остановить это безумие. Отобрать у вас эту опасную игрушку, пока вы не поранились. Я хотел выиграть этот лот, чтобы в безопасности изучить его в своей лаборатории, а вас оградить от ненужного риска. Пак был лишь инструментом. Неприятным, но необходимым. Я проиграл торги, да. Но я проиграл их намеренно, когда понял, что ваше упрямство не имеет границ. Я решил, что будет лучше позволить вам получить желаемое, а затем прийти к вам и помочь разобраться. Что я, собственно, и делаю. Его оправдание было произведением искусства. Безупречным. Непробиваемым. Он снова превратил свою агрессию в акт заботы, а ее победу — в доказательство ее иррациональности. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она играла с мастером. — Я знаю о вашей мечте, — продолжил он, переводя разговор в более безопасное для себя русло. — Я читал ваше личное дело, когда вы только пришли в Мунго. Независимая исследовательская экспедиция. Изучение редких магических недугов. Это была такая красивая, такая благородная мечта. И посмотрите, во что она превратилась. Вы потратили целое состояние… — его взгляд снова упал на шкатулку, — на эту реликвию. Вы променяли мечту на химеру. — Это был мой единственный шанс, — ее голос был ровным, почти безжизненным. — Шанс на что, целитель Грейнджер? На чудо? Но мы с вами — люди науки. Мы не верим в чудеса. Мы верим в факты, в данные, в контролируемые эксперименты. Мы не ищем панацею в пыльных, проклятых камнях. Мы создаем ее сами, в стерильной тишине наших лабораторий. Он встал, подошел к шкатулке и, не спрашивая разрешения, открыл ее. Его взгляд упал на «Сердечный камень». Он не стал его трогать. Лишь склонился над ним, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь холодного, научного интереса, который она видела на аукционе. — Какая… печальная красота, — проговорил он, скорее себе, чем ей. — Аура угасания. Подлинная. Очень редкий экземпляр. Это не лечение, моя дорогая. Это сама болезнь, заключенная в камень. Это яд. Причем, очень медленный. Вы принесли в свой дом то, от чего пытались убежать. Он аккуратно закрыл шкатулку. — Скажите мне, — его голос снова стал бархатным, вкрадчивым, — что было в том послании, которое вы так поспешно сожгли? Какую ложь нашептал вам Малфой, чтобы заставить вас поверить в силу этого камня? Он знал. Он все видел. — Там… там был ритуал, — солгала она, ее голос звучал сдавленно. — Для активации. — И вы поверили? — он покачал головой с выражением глубокой скорби. — Моя милая, блестящая, заблудшая Гермиона. Вы находитесь в большей опасности, чем думаете. И я не могу позволить вам совершить еще одну, возможно, последнюю ошибку. Он подошел к камину и положил на него свою холодную, сухую руку. — Наш разговор слишком важен. И слишком… конфиденциален. Я не хочу, чтобы нас прервали. Ни ваши обеспокоенные друзья, ни, тем более, ваш теневой партнер. Я думаю, нам следует обеспечить себе приватность. Он посмотрел на нее, и его взгляд изменился. Отеческая забота исчезла. На ее месте появилось холодное, безжалостное требование. — Заблокируйте камин, целитель Грейнджер, — сказал он. Это был уже не совет. Это был приказ. — Используйте полное, необратимое запирающее заклятие. Чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Она замерла, ее сердце пропустило удар. Вот оно. Точка невозврата. Он отрезал ей путь к отступлению. Он запирал клетку, оставаясь с ней наедине. — Зачем? — ее голос оставался ровным, но внутри все кричало. — Потому что я собираюсь вам помочь, — его голос стал ледяным, как сталь. — Избавить вас от этой одержимости. Раз и навсегда. Даже если для этого придется применить методы, которые не одобряются советом целителей. Иногда, чтобы вылечить болезнь, нужно провести небольшую хирургическую операцию на душе. Заблокируйте камин. Сейчас же. Его воля была как физическое давление. Она давила на нее, душила, лишала воздуха. Гермиона медленно, как во сне, поднялась. Ее ноги были ватными. Она достала свою палочку. Рука почти не дрожала. Она посмотрела в темную пасть камина, в этот единственный, призрачный путь к спасению, который теперь должен был захлопнуться по ее же воле. Драко не придет. Она подняла палочку, направляя ее на камин, и уже открыла рот, чтобы произнести заклятие, которое станет ее приговором. И в этот самый момент, в последнее, отчаянное мгновение перед тем, как тьма окончательно сомкнется, камин взорвался. Это не было элегантное появление. Не тихий шелест летучего пороха. Это был яростный, неуправляемый взрыв. Стена зеленого пламени с ревом вырвалась из камина, опаляя края ковра и швыряя во все стороны сноп искр и черной сажи. И из этого изумрудного ада, спотыкаясь, кашляя, окутанный дымом и яростью, на пол ее гостиной вывалился он. Драко Малфой. Его мантия была в пыли и саже, идеальная укладка волос была нарушена, а на скуле виднелась свежая царапина. Но страшно было не это. Страшными были его глаза. В них больше не было ни сарказма, ни контроля, ни даже холодной ярости. В них плескалось чистое, дикое, первобытное безумие. Это был взгляд зверя, который слишком долго просидел в клетке и наконец вырвался на свободу, и единственное, чего он хотел, — это рвать и метать. Он не сразу увидел Сметвика. Его взгляд, полный отчаянного облегчения и запредельной ярости, был прикован только к ней, к Гермионе, стоявшей с поднятой палочкой. — Грейнджер… — прохрипел он, и это одно слово было наполнено целой вселенной страха, вины и облегчения. А потом он увидел. Он перевел взгляд на фигуру, застывшую у камина, на ее начальника в безупречном сером костюме. И выражение его лица изменилось. Безумие в его глазах не исчезло. Оно обрело фокус. Обрело цель. Сметвик смотрел на него без страха. Лишь с легким, почти научным любопытством, как энтомолог смотрит на неожиданно вылупившуюся из кокона, очень ядовитую бабочку. Его губы тронула едва заметная, почти разочарованная улыбка. — Драко Малфой, — произнес он своим спокойным, бархатным голосом, словно комментируя интересный клинический случай. — Какое… несвоевременное появление. Кажется, наша приватная беседа откладывается. Появление Драко… не разрушило план полностью. Оно лишь сорвало с него последние покровы вежливости. Театр закончился. Финальный акт начался раньше, чем предполагалось, и теперь импровизировать придется всем. Ловушка не захлопнулась так, как они хотели. Вместо этого они втроем оказались в одной маленькой комнате. Хищник, приманка и разъяренный, непредсказуемый дракон, который только что сжег все правила игры. И Гермиона, стоявшая между ними с палочкой в руке, поняла, что в этом хаосе может крыться их единственный шанс. Драко выпрямился, стряхивая с плеч сажу. Безумие в его глазах не утихло, но оно обрело вектор. Он взмахнул палочкой, и вход в камин, из которого все еще лениво вился зеленый дымок, с глухим гулом затянулся плотной, непроницаемой каменной кладкой. Заклинание было невербальным, мощным и окончательным. — Вы ведь хотели приватности, целитель Сметвик? — голос Драко был обманчиво-спокойным, но в его глубине все еще грохотал отзвук его яростного появления. — Я решил вам ее обеспечить. Не люблю, когда важные беседы прерывают. Он сделал шаг вперед, и Гермиона заметила, как он, словно невзначай, занял позицию, которая слегка загораживала ее от Сметвика. Это было почти незаметное движение, но оно изменило всю геометрию комнаты. Он встал между ней и угрозой. Было ли это инстинктом, въевшейся привычкой за последние недели опасности? Или это было осознанное решение, принятое в тот миг, когда он увидел их вдвоем в ее квартире? Она не знала. Но она почувствовала, как по ее спине, в том месте, где он ее загораживал, прошло слабое, фантомное тепло. Сметвик проследил за его маневром с отстраненным любопытством ученого, наблюдающего за сложным ритуалом спаривания редких хищников. Его самообладание было безупречным. Появление Драко, казалось, не разозлило, а лишь… развлекло его. — Весьма… театрально, мистер Малфой, — спокойно заметил он. — Хотя и предсказуемо. Ваше появление — лишь еще одно доказательство моей правоты. Целитель Грейнджер настолько потеряла связь с реальностью, что нашла себе самого неподходящего защитника. Вас тянет друг к другу, как две аномалии, как два сбоя в системе. Очень интересный случай для изучения. Его взгляд снова метнулся к шкатулке на столе. — Но раз уж вы здесь и решили присоединиться к нашей беседе, может, вы проясните один момент? Этот камень… — он кивнул на тисовую шкатулку. — Судя по его ауре, он принадлежит семье, чей магический генофонд страдает от очень специфического, угасающего недуга. Семье, переживающей недавнюю трагедию с одним из ее членов. Все указывает на Гринграссов. Это ведь реликвия Астории Гринграсс, не так ли? Она — тот самый анонимный продавец? Крючок был заброшен. Жестокий, точный, нацеленный прямо в сердце Драко. Сметвик переводил взгляд с окаменевшего лица Малфоя на Гермиону, ожидая увидеть, как треснет его броня, как эта внезапная атака разрушит их хрупкий союз. Но Драко не сломался. Гермиона увидела, как напряглась линия его челюсти, но когда он заговорил, его голос был холодным и отстраненным, как у эксперта, оценивающего товар. — Происхождение лота конфиденциально. Вы же знаете правила аукционов, целитель, — ровным тоном ответил он. — Но даже если бы это было так, вам ли, человеку, который списал ее болезнь на «генетический распад», не знать, что отчаявшиеся люди порой продают самое дорогое? Или ваша научная теория не распространяется на психологию ваших пациентов? — О, напротив, — Сметвик сложил пальцы домиком. — Психология — это ключ ко всему. Люди продают свои сокровища, когда теряют надежду. Или когда кто-то очень убедительный нашептывает им, что надежда есть, но за нее нужно заплатить. Например, репутацией, состоянием… или лояльностью. Они обменивались ударами, и Гермиона была лишь зрителем на этой дуэли. — Говоря об убедительности и лояльности, — Драко сделал шаг к нему. — Я нахожу весьма любопытным, что хозяйка аукциона, Изадора Вексфорд, оказалась настолько любезна, что заперла меня на террасе поместья. Вряд ли она сделала это из любви к искусству. Уж не вы ли попросили ее об этой маленькой услуге? Чтобы обеспечить себе достаточно времени для вашей… приватной беседы со мной? Слова Драко ударили Гермиону, как физический удар. Ледяное острие осознания пронзило ее, заставив на мгновение забыть, как дышать. Заперла на террасе поместья. Он был там. Он не просто опоздал. Он не задержался в своем офисе. Он был в поместье Краучей все это время. Он был на своей наблюдательной позиции, когда она входила, когда на нее смотрели все эти хищники, когда она торговалась, играя роль сломленной женщины. Он видел. Он все видел. Ее страх, ее притворство, ее унижение от слез, которые она позволила себе перед всеми. Он был свидетелем ее сольного спектакля, который, как оказалось, никогда не был сольным. Она чувствовала себя голой. Выставленной на всеобщее обозрение. Вся ее тщательно выстроенная броня, ее холодный расчет, ее роль — все это было игрой для двух зрителей. Для Сметвика в зале и для него, запертого в невидимой клетке. Теперь его яростное, хаотичное появление в камине обрело новый, ужасающий смысл. Это была не просто несдержанность. Это был рев зверя, который видел, как охотники загоняют его самку, и не мог ничего сделать. Эта мысль была такой дикой, такой собственнической и такой… правильной, что у нее закружилась голова. Сметвик переиграл их. Он изолировал ее не только от авроров, но и от ее единственного союзника. Он хотел, чтобы она была абсолютно, беззащитно одна. Теперь настала очередь Сметвика на мгновение замереть. Он не ожидал, что Драко так быстро обо всем узнает. Но он оправился мгновенно, лишь едва заметно усмехнувшись. — Мистер Малфой, вы мне льстите. Я всего лишь скромный целитель. У меня нет ни влияния, ни, откровенно говоря, желания состоять в сговоре с такими сомнительными личностями, как мадам Вексфорд. Вероятно, у вас просто много врагов. Это профессиональный риск в вашем… бизнесе. — К счастью, в вашем подпольном мире не все так лояльны своим хозяевам, как вам хотелось бы думать, — холодно бросил Драко, давая понять, что клетка оказалась не такой уж прочной. На его губах мелькнула тень хищной усмешки. — Иногда находятся те, кто помнит о старых долгах или выгрызает себе путь к вершине. Сметвик откинулся на спинку кресла, и его поза говорила, что эта тема закрыта. Он снова был в своей зоне комфорта — в роли рационального, невозмутимого наблюдателя, окруженного двумя эмоционально нестабильными, одержимыми людьми. — Впрочем, мне наскучили эти игры в подозрения, — он вздохнул с видом человека, уставшего от детских ссор. Он снова посмотрел на Гермиону, и его взгляд потеплел, вновь став отеческим и заботливым. — Гермиона, я пришел сюда с конкретным предложением. Я хочу вам помочь. По-настоящему. — Помочь? — выдавила она. — Да. Я вижу, как вы мучаетесь. Вы запутались. Ваша одержимость этим делом, пагубное влияние мистера Малфоя… все это — крик о помощи. Вы потеряли свой путь, но я могу помочь вам его обрести. — Он подался вперед, и его голос стал доверительным, почти интимным. — Ваша мечта. Экспедиция. Я готов ее профинансировать. Полностью. Гермиона замерла. Это был удар ниже пояса. Он предлагал ей не просто деньги. Он предлагал ей ее собственную, украденную у самой себя, жизнь. — Я подключу все свои связи в Международной конфедерации магов, — продолжал он, его голос был как мед. — Мы получим для вас лучшие гранты, доступ в самые закрытые архивы мира. Перу, Египет, Тибет… Куда вы захотите. Вы будете заниматься тем, для чего рождены. Изучать, открывать, лечить. Вдали от этой лондонской грязи. Вдали от интриг, от теней прошлого. Вдали… — он выразительно посмотрел на Драко, — от дурного влияния. Это мой вам подарок. Моя плата за вашу гениальность, которую я не хочу видеть растраченной впустую. — И какова цена этого… подарка? — спросила Гермиона, ее голос был едва слышен. — Отдайте мне этот камень, — просто сказал Сметвик, кивая на шкатулку. — Он вам больше не понадобится. Он — символ вашей болезни, вашей одержимости. Избавьтесь от него, и вы снова станете собой. Гермиона почувствовала, как Драко за ее спиной напрягся. Он был готов к атаке. Она знала, что должна подать ему знак, показать, что это часть ее плана, что у нее все еще есть козырь в рукаве. Она медленно подняла взгляд, встречая его глаза. Она чуть заметно, почти неуловимо, качнула головой. «Не сейчас. Доверься мне». Невербальный сигнал, родившийся из их общей тьмы, их общей цели. Он понял. Напряжение в его плечах слегка спало, но он остался начеку. — Хорошо, — сказала Гермиона, и ее голос прозвучал на удивление спокойно. — Я согласна. Сметвик торжествующе улыбнулся. Он победил. — Но, — добавила она, — я хочу кое-что взамен. Не деньги. Не связи. Я хочу правду. Улыбка Сметвика медленно погасла. — Правду о чем, моя дорогая? — Обо всем, — сказала она. — Я хочу знать, зачем вам это было нужно. Я хочу, чтобы вы рассказали мне все с самого начала. Я отдам вам камень. Вы получите то, что хотите. А я уеду. Далеко и надолго. И никто никогда мне не поверит, даже если я решу заговорить. Вы сами в этом убедились. Для Гарри и Рона я — потерянная душа, попавшая под влияние Малфоя. Для всего мира Драко — бывший Пожиратель, чьим словам грош цена. Вы в полной безопасности. Так что это честная сделка. Камень в обмен на историю. Просто утолите мое научное любопытство перед тем, как я исчезну. Сметвик долго смотрел на нее, оценивая, взвешивая риски. В ее предложении была извращенная, но неопровержимая логика. Он был в полной безопасности. А его высокомерие, его потребность в признании своего гения хотя бы одним-единственным достойным слушателем, было сильнее любой осторожности. — Вы очень необычная женщина, целитель Грейнджер, — наконец сказал он, и в его голове звучало неподдельное восхищение. — Очень. Но я не понимаю, о какой истории вы говорите. Он все еще увиливал. Пришло время для финального аккорда. Гермиона медленно, не отрывая от него взгляда, запустила руку в карман своего строгого костюма и достала его. Кулон. Она небрежно положила его на стол рядом со шкатулкой. Холодный оникс с вырезанным на нем сломанным пером казался черной дырой в уютном свете ее гостиной. Сметвик замер. Маска сползла. Его лицо на долю секунды потеряло все свое отеческое благодушие, став обнаженным, уязвимым, полным шока и узнавания. Он смотрел на кулон так, словно увидел призрака. — Откуда он у вас? — прошептал он, и в его голосе больше не было ни бархата, ни стали. Только голый, первобытный ужас. — Он был найден на месте одного происшествия. Вы не заметили свою пропажу? — сказала Гермиона, и ее голос стал мягким, сочувствующим, как у целителя, говорящего с пациентом в агонии. Она использовала его же оружие против него. — Но не будем об этом. Я хочу поговорить о ней. Она осторожно, двумя пальцами, открыла кулон и повернула его к нему фотографией. — Кто она, Гиппократ? Я вижу столько горя в ее глазах. Хранить такую тайну, такую боль в одиночестве… это, должно быть, очень тяжело. Он смотрел на крошечное, выцветшее изображение. Но лицо его не сломалось. Наоборот, оно обрело холодную, отстраненную ясность ученого, готового изложить суть своей работы. — Тэмсин… — выдохнул он, но в его голосе не было боли. Только научный интерес, смешанный с тенью старой досады. — Тэмсин Иртон. — Я читала о ней, — тихо сказала Гермиона. — Трагический случай в истории Мунго. Девушка, которую убила ее собственная, неконтролируемая магия. Они пишут об этом в учебниках как о феномене. Но они не пишут, что она была для кого-то важна. Что ее кто-то любил. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Вы ведь любили ее, не так ли? Сметвик издал короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья. — «Любили»? Какое примитивное, какое… хаотичное слово, целитель Грейнджер. Нет. Я изучал ее. Она была не светом. Она была идеальным образцом. Чистой, незамутненной энергией, которую убивал эмоциональный шум. Ее магия была как симфония, которую играл безумный оркестр. Я смотрел, как другие целители пичкают ее успокоительными, пытаются заглушить музыку. Они не лечили ее. Они лишь портили чистоту эксперимента. Он поднял голову. В его глазах не было ни скорби, ни безумия. Только холодный, расчетливый блеск гения, стоящего над своим творением. — Я понял тогда. Болезнь — это не ее нестабильность. Болезнь — это сами эмоции. Этот «шум», который искажает чистую, идеальную структуру магии. Этот хаос, который нас разрушает. Я поклялся, что найду не лекарство для одного человека, а способ усовершенствовать всю нашу природу. Гармонию. Способ отделить магию от этой грязной, иррациональной скверны чувств. Я хотел создать мир, в котором не будет больше таких… сбоев, как Тэмсин. Мир идеального, безмолвного порядка. Мир Тишины. Он говорил это не им. Он говорил это призраку девушки на старой фотографии. Говорил это научному сообществу, истории, вечности. — И ради этой… гармонии… вы истерзали всех этих людей? — голос Драко, до этого молчавшего, прозвучал в тишине, как удар хлыста. В нем не было ни ярости, ни сарказма. Только холодное, леденящее презрение. — Нотт, Руквуд, Паркинсон… они были просто образцами для вашего эксперимента? Это стоило того? Сметвик медленно повернул голову к нему, и его взгляд снова стал ясным, холодным, как у ученого, вернувшегося от лирических отступлений к сути своего доклада. — Стоило, — спокойно ответил он. — Они были дефектным материалом. Их души были переполнены хаосом — жадностью, страхом, тщеславием. Они были идеальными образцами для подтверждения моей теории. И ваш отец, мистер Малфой, прекрасно это понимал. Он был не просто спонсором. Он был единственным, кто оценил истинный масштаб моего замысла. Он видел в этом не просто науку. Он видел в этом инструмент для «очищения» нашего мира. Да. Он считал, что в этом есть смысл. Он дал мне ключ к тайнам, и я лишь нашел их занимательными и полезными. Это было признание. Полное, безоговорочное. Произнесенное не под пытками, а с гордостью гения, который наконец-то нашел достойную аудиторию. Гермиона посмотрела на Драко. Их взгляды встретились. Она победила. Вторая часть плана сработала, осталось лишь сделать последний шаг. — Но я передумал, — вдруг сказал Сметвик, и его губы тронула легкая, почти ленивая улыбка. Он снова стал тем хищником, которого она видела в начале. — Что? — не поняла она. — Я передумал помогать вам с экспедицией, — пояснил он, вставая. — Зачем? Ситуация сложилась куда более… элегантно. Он обвел взглядом комнату. — Давайте посмотрим на факты, как вы любите, целитель Грейнджер. Что мы имеем? Бывший Пожиратель Смерти с очень сомнительной репутацией, известный в подпольных кругах как «Антиквар», вламывается в квартиру героини войны Гермионы Грейнджер. Той самой, что только что потратила целое состояние на уникальный, бесценный артефакт, за которым мог охотиться кто угодно. Например, тот же «Антиквар». Он сделал шаг к ней. — Происходит ссора. Борьба. В порыве которой мистер Малфой, к несчастью, убивает вас. Случайно, конечно. Применив смертельное проклятие в состоянии аффекта. Он забирает артефакт и пытается скрыться. Он говорил это своим спокойным, бархатным голосом, но каждое слово было ударом молота, забивающего гвозди в крышку их гроба. — Какая красивая, трагичная и, главное, абсолютно логичная история. Два сломленных войной человека, опасная связь, жадность, убийство… «Ежедневный Пророк» будет в восторге. А я? Я буду лишь свидетелем. Убитым горем коллегой, который пришел проведать свою пациентку и оказался не в то время не в том месте. Никто никогда не узнает ни о какой «Тишине». Ни о каком «Инверторе». Будет лишь еще одна печальная история о том, что тьма, увы, неистребима. Он закончил, и в его глазах больше не было ни одержимости, ни даже холодного расчета. Только пустота. Пустота абсолютного, безжалостного порядка, который он собирался навести прямо здесь, в ее маленькой, залитой светом гостиной. Ловушка, которую они так тщательно строили для него, только что захлопнулась. — Акцио, — спокойно произнес Сметвик, и кулон с выцветшей фотографией Тэмсин взлетел со стола и лег ему на ладонь. Драко инстинктивно дернулся, но Гермиона удержала его едва заметным взглядом. «Еще не время». Сметвик закрыл створки кулона и медленно провел большим пальцем по выгравированному на нем сломанному перу. В его жесте была почти религиозное благоговение. — Философия Ткачей Безмолвия… — проговорил он, скорее себе, чем им, — это не ересь. Это истина магии в ее самой чистой, первозданной форме. Это то, каким наш мир должен был быть. Без хаоса, без боли, без разрушительного шума эмоций. Люциус Малфой был фанатиком, одержимым чистотой крови, но он не был дураком. Он разглядел во мне зерно рациональности еще тогда, когда я был всего лишь мелким целителем. Он понял, что мои исследования — это не просто теория. Это ключ. Ключ к власти, которую даже Темный Лорд не мог себе представить. Он дал мне ресурсы, он дал мне доступ к тайнам, к запретным текстам… Мне оставалось лишь разгадать последнюю загадку. Найти первоисточник. Он поднял на них свой ясный, безумный взгляд. — И вы принесли его мне. Прямо в руки. — Вы ошибаетесь, — голос Гермионы был холодным и острым, как скальпель. Она сделала свой финальный ход. — В камне Астории Гринграсс нет ничего. Это пустая, умирающая реликвия. В ней нет ни силы, ни секрета. Это была ловушка, целитель Сметвик. Приманка, созданная специально для вас, чтобы вы пришли сюда. На аукцион. В мою квартиру. Лицо Сметвика на мгновение исказилось. Его гениальный ум, привыкший к контролю, столкнулся с унизительным фактом: им манипулировали. Игроком в этой партии был не он. — Это уже неважно, — процедил он, и маска благодушия окончательно слетела, обнажив ледяную ярость. Он спрятал кулон в карман. — Я найду настоящий кристалл. Рано или поздно. А пока… думаю, стоит навестить мисс Гринграсс в «Тихой Иве». Применить к ней более… радикальные методы исследования. Уверен, ее хрупкое магическое ядро станет прекрасным материалом для моих дальнейших экспериментов. Это были не просто слова. Это был смертный приговор. И он был адресован не Астории. Он был адресован Драко. Холодный, липкий страх пронзил Гермиону. Она увидела, как изменилось лицо Драко, как его рациональность, его самоконтроль испарились без следа. Ее план, такой безупречный, такой выверенный, не учел одной, самой главной переменной: его сердца. Она рассчитывала на его ум, на его хитрость, но забыла, что он, как и она, давно перестал быть просто функцией. Он был живым, израненным, и Сметвик только что вонзил раскаленный клинок в его самую глубокую, самую болезненную рану. «Нет, Драко, не надо, не поддавайся, держись!» — беззвучно кричал ее разум. Это была провокация. Последняя, самая жестокая провокация, рассчитанная на то, чтобы он сорвался, чтобы он напал первым и подтвердил заготовленный для него сценарий. — Не. Смей. Каждое слово было выковано из чистой, дистиллированной ненависти. Ярость, которую Драко сдерживал все это время, прорвалась наружу, как лава из вулкана. Он больше не был Антикваром, не был стратегом. Он был просто зверем, защищающим свою стаю. Он сделал шаг вперед, его палочка была поднята в защитной, угрожающей стойке, но он не атаковал. Он боролся. Он боролся с самим собой, с ядом отца в своей крови, и эта внутренняя война была страшнее любого проклятия. — Эмоции, мистер Малфой, — спокойно констатировал Сметвик. — Ваша главная слабость. Легкое, почти небрежное движение палочки, и прежде, чем Драко успел сотворить щит, его настигло яркое, обезоруживающее заклятие. — Экспеллиармус! Палочка Драко взлетела в воздух и, описав дугу, послушно легла в протянутую руку Сметвика. Главный целитель поймал ее с ловкостью фокусника. — Я имел много практики с буйными пациентами, мистер Малфой, — с легкой усмешкой произнес Сметвик, взвешивая в руке чужую палочку. — И научился лишать их… опасных игрушек. Гермиона мгновенно вскинула свою палочку, направляя ее на Сметвика. Но она колебалась. Атаковать первой? Весь ее план строился на том, чтобы спровоцировать его, а не нападать самой. Сметвик увидел ее колебание. Он увидел уязвимость в ее глазах, ее смятение. Это было для него лучшим развлечением. Он с презрительной усмешкой повернулся к безоружному Драко, который с яростью и отчаянием в глазах шагнул вперед, пытаясь загородить ее своим телом. — Как предсказуемо, — с издевкой протянул Сметвик. — Рыцарь на белом коне. Он снова взмахнул палочкой, на этот раз своей. Это не было похоже на стандартное боевое заклятие. Это было нечто темное, концентрированное. — Osseus Fracto! Темный, безмолвный импульс, сорвавшийся с кончика его палочки, ударил Драко в левое плечо. Раздался тошнотворный, влажный хруст. Не один, а несколько — звук дробящейся кости. Ключица, плечевая кость… Драко издал сдавленный, полный агонии крик и рухнул на колени, прижимая изувеченную руку к груди. Его лицо исказилось от чудовищной боли, левая рука безвольно повисла под неестественным углом. — Конфринго! — яростно крикнула Гермиона, и вспышка огня сорвалась с ее палочки. Колебания закончились. Он перешел черту. Сметвик с легкостью отразил ее атаку невербальным щитом, даже не шелохнувшись. Он наслаждался этим моментом, этой предсказуемой вспышкой ее праведного гнева. — Глупая девочка, — с ледяным спокойствием произнес он, поднимая палочку Драко. — Ты думаешь, можно потушить пожар огнем? Но я ценю симметрию. Думаю, будет поэтично, если все закончится именно так. — Остолбеней! Инкарцеро! — не давая ему опомниться, выкрикнула Гермиона, посылая одно заклинание за другим. Но Сметвик отбивал их с презрительной легкостью, лениво взмахивая своей палочкой, будто отмахивался от назойливых мух. Каждое отраженное заклятие было безмолвным унижением. Сдавленный, полный боли рык раздался оттуда, где на полу лежал Драко. Опираясь на правую руку, сотрясаясь от боли, он пытался подняться. Его лицо, бледное и блестящее от пота, было маской агонии и ярости. Он не мог колдовать, но он мог стать живым щитом. И он пытался это сделать. Взгляд Сметвика метнулся к Драко, и его губы скривились в улыбке истинного садиста, нашедшего новую, изощренную форму пытки. Он опустил палочку, и атаки Гермионы прекратились. Она замерла, не понимая его маневра. — Не двигайтесь, мистер Малфой, — мягко, почти заботливо проговорил Сметвик. — Иначе я буду вынужден продемонстрировать целительнице Грейнджер несколько очень интересных диагностических проклятий. На вас, разумеется. Уверен, ее пытливому уму будет интересно наблюдать за процессом с клинической точки зрения. Его угроза ударила точнее любого заклятия. Драко застыл на полпути, его тело напряглось до предела, а в глазах плескалось бессильное отчаяние. Гермиона почувствовала, как ледяные пальцы страха сжали ее горло. — Ах, вот оно, — с удовлетворением вздохнул Сметвик, обводя их взглядом. — Порядок. Наконец-то вы оба поняли правила. Жаль. Это было занимательно, но эксперимент пора заканчивать. Он поднял палочку Драко, направляя ее прямо Гермионе в грудь. Его губы уже начали складываться в два самых страшных слова в магическом мире. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было ни ненависти, ни злобы. Только холодный, безразличный интерес ученого, который собирается убрать со своего рабочего стола ненужный, мешающий эксперименту предмет. — Авада… Зеленая вспышка уже начала зарождаться на конце его палочки. Гермиона замерла, парализованная, понимая, что не успеет сотворить щит. Время растянулось, стало вязким. Она видела, как медленно открывается его рот, чтобы произнести последнее слово. Она видела насмешливый блеск в его глазах. Она видела Драко, пытающегося подняться на одно колено, его лицо искажено от боли и ярости. Гермиона успела лишь выкрикнуть одно имя, разбивая хаос. И в этот самый момент дверь спальни с оглушительным треском распахнулась от мощного выбивающего заклятия. — Экспеллиармус! Крик был полным праведного гнева, голосом, который она знала всю свою жизнь. Обезоруживающее заклятие, брошенное с невероятной силой и точностью, угодило в руку Сметвика, державшую его собственную палочку. Та отлетела в сторону, ударившись о стену. — Остолбеней! — раздалось еще одно заклятье, и Сметвик, не успев даже направить на нового противника палочку Драко, замер. Его глаза расширились от шока и недоумения. На мгновение он застыл, как статуя, а затем с глухим стуком, как мешок с костями, рухнул лицом на пол. В разрушенном дверном проеме спальни, сбросив с себя мерцающее полотно мантии-невидимки, стоял Гарри Поттер. Его лицо было бледным от гнева, палочка все еще дымилась от только что выпущенного заклятия, а в зеленых глазах за стеклами очков горел холодный, непримиримый огонь. Огонь Главы Аврората, который только что стал свидетелем покушения на убийство. Огонь друга, который только что спас жизнь своей подруге. За его спиной, в дверном проеме, показался Живоглот. Он посмотрел на распростертое на полу тело Сметвика, потом на Гарри, и издал тихое, удовлетворенное мурлыканье. Гермиона перевела взгляд с неподвижного тела Сметвика на Гарри, а затем — на Драко, который, морщась от боли, прижимал руку к разбитому плечу и смотрел на Поттера со смесью ненависти, шока и невольного, неохотного уважения. Вторая часть ее плана. Она сработала. Тишину разорвал звук множественной аппарации за дверью квартиры. Подкрепление, которое Гарри, очевидно, держал в полной боевой готовности, прибыло. Игра была окончена.