Что не лечит время?

Драко словно укрылся в личной версии Хранилища Путника — мире, выстроенном из стерильного порядка, холодной логики и абсолютного контроля, где чувствам не было места. Он разложил на столе план поместья Краучей. Его пальцы на мгновение замерли над картой, и он случайно коснулся руки Грейнджер. Контакт был мимолетным, как укол статического электричества, но тот оставил на коже фантомный ожог. Они были двумя заряженными до предела проводниками, которых разделял лишь миллиметр наэлектризованного воздуха, готового вспыхнуть от малейшей искры. — Аукцион будет проходить здесь. — Он ткнул в схему часовни. — Изадора ценит театральность. Старая готика, витражи, на которых пляшут искаженные тени от магических светильников. Идеальная сцена для продажи чужих сокровищ. — Безопасность? — Максимальная. На входе гости будут сдавать палочки, как сдают оружие перед входом в королевские покои. По всему периметру — охрана и плотные антиаппарационные барьеры. Внутри часовни на время торгов активируют зону подавления магии для всех, кроме аукциониста. Никто не сможет помешать представлению. — Значит, пока я внутри здания, мне ничего не угрожает. Драко сухо кивнул. Он смотрел на чертеж, но линии и пометки расплывались перед глазами. Вместо них он видел Грейнджер, сидящую в этой яме со змеями. Совершенно одну. — После того как все лоты будут проданы, — продолжил он, силой возвращая себя к официальной версии их плана, — Изадора объявит о завершении. Как покупатель, ты получишь указание пройти в комнату для сделок. Она здесь, — он указал на небольшой флигель, примыкающий к часовне. — Там ты должна будешь обменять деньги на артефакт. — С представителем продавца, — кивнула она, проговаривая заученную легенду. — Представителя не будет, — отрезал Драко. — Легенда гласит, что владельцы настолько напуганы, что требуют полной анонимности. Артефакт будет уже в комнате, под защитным куполом. А вместе с ним — сопроводительный пергамент. Якобы от них. Гермиона вопросительно изогнула бровь. — На нем будет написано, что «Камень Успокоения» — это лишь половина артефакта, — пояснил Драко. — А вторая половина, ключ к его истинной силе, — это некий «Дневник Ткачей», который, по слухам, уже был куплен на черном рынке. Слух о том, что он у тебя, я предусмотрительно запустил. Он идеально ложится в нашу легенду. — И Сметвик поверит в это? В такой очевидный рояль в кустах? — Поверит, — уверенно произнес Драко. — Потому что это объяснит ему, почему ты, «одержимая целительница», так отчаянно пыталась заполучить этот камень. Ты не просто хотела лекарство, ты хотела соединить две части целого. Это идеально вписывается в твой психологический портрет, который он сам же для тебя и создал. Он увидит в этом не хитроумную ловушку, а очередное подтверждение твоего безумия. Он сделал паузу, его глаза сузились. — Но мы добавим еще одну деталь, чтобы крючок вонзился глубже. Аукционист объявит, что вместе с камнем идет запечатанное послание от первоначальных владельцев. Нечто личное. Послание, в котором якобы содержится «ключ к истинной гармонии артефакта, который откроется лишь тому, кто ищет не силу, а безмолвие». — Завуалированное приглашение для истинного Ткача Безмолвия, — тут же поняла Гермиона. — Именно, — кивнул Драко. — Сметвик будет уверен, что ты, со своей прямолинейностью, не поймешь истинного смысла. Он позволит тебе выиграть. Зачем ему вступать в открытую борьбу и рисковать, если он может просто забрать выигрыш у более слабой фигуры? Ты для него — легкая мишень. Он пропустит тебя вперед, зная, что в любой момент может отобрать и камень, и, что важнее, информацию из послания. Или, если же он перебьет твою ставку, он захочет заполучить дневник. В двух случаях это приведет его к тебе. Гермиона на мгновение задумалась, ее взгляд был устремлен в одну точку. Затем она медленно кивнула, принимая эту жестокую, но безупречную логику. — Ты заберешь камень и послание, — продолжил Драко, и его голос стал жестким, как инструктаж перед боем. — Пройдешь в комнату для сделок. Но ты не станешь читать его там. Ты выйдешь из поместья. И только там, на виду, у самых ворот, ты его распечатаешь. Твоя реакция должна быть соответствующей: не просто шок. А внезапное, ослепительное озарение. Словно ты только что поняла нечто такое, что меняет все. Он подался вперед, его глаза горели холодным огнем. — А затем, Грейнджер, ты сделаешь то, чего он от тебя точно не ждет. Ты сожжешь это послание. Прямо там. Бесследно. Уничтожишь единственное, что связывает его с «истинной гармонией», которой он так одержим. Это сведет его с ума. Это будет не просто уничтожением улики. Это будет вызовом. Ты покажешь ему, что теперь ты знаешь ключ, и этот ключ есть только у тебя в голове. Ты превратишься из легкой мишени в единственного носителя бесценной информации. — А Сметвик? — тихо спросила она, хотя уже знала ответ. — А Сметвик, — на губах Драко мелькнула кривая усмешка, — будет наблюдать. И его любопытство, его одержимость контролем и его высокомерие перевесят любую осторожность. Он увидит, что ты не просто уходишь с камнем, а бежишь к разгадке, которую он упустил. Он не сможет этого допустить. — Он не станет так рисковать и не сунется в мою квартиру, чтобы узнать, что было в письме, — в ее голосе все еще звучало сомнение. — Станет, — уверенно бросил Драко. — Потому что время будет играть против него. Он будет думать, что ты вот-вот активируешь истинную силу камня с помощью знания, которое получила из письма. Он не сможет выжидать. Он придет в твой дом не как Инвентор. Он придет как «коллега», как «наставник». Придет, чтобы «помочь» тебе с «опасным» артефактом, выведать твой секрет и, возможно, устранить тебя как ненужного свидетеля. И вот там, на твоей территории, в твоем саду, и захлопнется ловушка. Я буду ждать его там. План был рискованным до безумия. Но это был единственный план, который она могла принять. Тот, в котором она была не жертвой, а наживкой. — Хорошо, — произнесла Гермиона, и ее голос стал твердым, как закаленная сталь. — Он в моей квартире. И что дальше? Что мы сделаем, когда он окажется в ловушке? Драко выпрямился, и вся расслабленность покинула его тело. Его взгляд стал холодным и жестким, как у судьи, который уже вынес приговор и лишь формально его зачитывает. — А дальше в игру вступаю я, — сказал он. — Как только он переступит порог твоего дома, я запечатаю все выходы. Никто не сможет войти или выйти. И тогда мы поговорим. — «Поговорим»? — она скептически приподняла бровь. — У меня есть сыворотки, которые обходят любые стандартные противоядия. Заклинания, которые развязывают язык куда эффективнее Веритасерума. Он признается во всем. В связях с моим отцом, в экспериментах. И когда у меня будет полное, неопровержимое признание… я избавлю мир от его присутствия. Тишина в комнате сгустилась, стала ледяной и колючей. — Ты собираешься его убить? — ее голос был едва слышен, но в нем звенела стальная нота. — Я собираюсь свершить правосудие, Грейнджер, — отрезал он. — То самое правосудие, на которое твоя хваленая система неспособна. Он умрет. Быстро и тихо. И никто никогда не узнает, что он вообще был в твоей квартире. — Нет, — твердо сказала она. — Категорически нет. Мы не убийцы, Драко. — А я и не претендовал на праведность! — рявкнул он, и этот внезапный срыв прозвучал оглушительно в напряженной тишине. — Ты забыла, с кем имеешь дело? Или несколько совместных вылазок заставили тебя поверить в сладкую иллюзию, что я стал одним из твоих гриффиндорских героев? Я избавлюсь от него, и это будет самый чистый из всех возможных исходов. — Самый чистый? Это будет самосуд! Мы уподобимся ему! — Не смеши меня! Мы никогда не будем такими, как он! Мы не наслаждаемся болью, мы ее прекращаем! — Драко с силой ударил ладонью по столу. — Твоя система, Грейнджер, прогнила до основания! Она позволила ему действовать годами! Она выставила тебя сумасшедшей! И ты до сих пор в нее веришь?! — Я верю не в систему, а в то, что не все люди в ней — продажные трусы, — она не повышала голоса. — Да, в ней есть коррупция. Но есть и те, кто будет действовать, если дать им настоящее, неопровержимое доказательство! — Они утопят его в бумагах! Адвокаты Сметвика будут водить их за нос годами! А он выйдет под залог и закончит то, что начал! Я не буду так рисковать. Не снова. — Мы и не будем, — она подошла к нему вплотную, сократив дистанцию до опасного минимума. — Мы не дадим им выбора. Когда он окажется в моей квартире, мы не будем его пытать. Мы просто заставим его говорить. Драко издал короткий, лающий смешок. — «Заставим говорить»? Грейнджер, как гениально. А если он откажется от любезной беседы? — Мы спровоцируем его. Заставим говорить, используя то, что мы знаем о Тэмсин, о его одержимости. Мы вскроем его боль, его тайну. Он будет абсолютно уверен, что мы вдвоем, в закрытой комнате, без свидетелей. Он потеряет контроль. Он начнет говорить, упиваясь своим гением, своей философией… — И он рассмеется нам в лицо! — прервал ее Драко. — Он скажет, что мы безумцы, и просто уйдет! А мы останемся с пустыми руками и его насмешкой, звенящей в ушах! Нет. Это не план. Это наивность гриффиндорца. — Это только первая часть плана, — сказала она, и в ее глазах блеснул холодный, опасный огонек, который он раньше никогда в них не видел. В этот миг она стала пугающе похожа на него. — Когда он начнет говорить… вот тогда мы перейдем ко второй части. — Какой еще, к Мерлину, второй части? — он смотрел на нее с нескрываемым подозрением. — Просто доверься мне, — тихо сказала она. — Я знаю, как сделать так, чтобы его слова обрели вес. Чтобы они стали не просто хвастовством в закрытой комнате, а официальным признанием, от которого он уже не отвертится. Драко смотрел на нее, пытаясь прочитать ее мысли, разгадать эту внезапную, несвойственную ей хитрость. Она что-то скрывала. Он это чувствовал кожей. Какой-то козырь, который она не хотела показывать раньше времени. Это бесило его, но в то же время… дьявольски интриговало. Она больше не играла с открытыми картами. Она научилась блефовать. — Ты предлагаешь мне поставить все на твою «таинственную вторую часть»? А что, если твой фокус не сработает? Что, если он просто развернется и уйдет? Мы упустим его. — Он не уйдет, — уверенно повторила она. — Он будет слишком увлечен игрой с собственным отражением. А если мой план провалится, — она посмотрела ему прямо в глаза, и ее взгляд был абсолютно серьезен, — тогда мы сделаем по-твоему. Тогда ты сможешь применить свои… методы. Это была уступка. Рискованная, но уступка. Она давала ему то, чего он хотел, — право на последний, решающий ход, если ее собственная стратегия потерпит крах. Драко долго молчал, взвешивая ее слова на невидимых весах. Он ненавидел эту зависимость от ее недомолвок, от ее секретов. Но ее предложение было соблазнительным. Она давала ему шанс сначала сыграть по ее правилам, но оставляла за ним право закончить игру по своим. — Держу пари, я свершу свое правосудие быстрее, чем сработает твоя таинственная «вторая часть», — с вызовом бросил он, но в его голосе уже не было прежней стальной уверенности. Он медленно отступал, сам того не желая. — Это пари я готова принять, — тихо ответила она. Она на мгновение замолчала, ее взгляд упал на стол, где рядом с планами лежала небольшая шкатулка, в которой он хранил кулон, выроненный Инвертором. Ее лицо стало жестким, решительным. — Но чтобы моя часть плана сработала, мне нужно кое-что еще, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Отдай мне его. Драко проследил за ее взглядом. — Зачем? — спросил он с подозрением. — Он одержим Тэмсин. Этот кулон — его ахиллесова пята. Он думает, что только он понимает истинную суть горя, которое в нем заключено, — пояснила Гермиона. — Когда он придет ко мне, я не буду просто ждать. Я покажу ему то, что мы знаем больше, чем ему кажется. Это будет для него не просто шоком. Это будет осквернением его святыни. Это выведет его из себя окончательно. Это заставит его говорить, кричать, пытаться доказать мне, что я недостойна даже прикасаться к этому. Это превратит наш разговор из допроса в его личную исповедь, в его монолог о великой трагедии. Она собиралась не просто спровоцировать его, а методично вскрыть его самую глубокую рану и надавить на нее. Это было так… по-слизерински. Драко смотрел на нее и видел в ее глазах ледяную решимость, которая одновременно и пугала, и восхищала его. Она училась. Слишком быстро. Он молча, одним движением палочки, притянул к себе шкатулку и пододвинул ее к ней. Грейнджер достала кулон, с одно мгновение заострила на нем взгляд и быстро сунула в карман, словно прятала тайну. Драко помедлил. Он наблюдал а Грейнджер, за тем, как она слегка прищурила глаза в раздумьях, прежде чем уставилась на него. Они молча смотрели друг на друга, и замок, повешенный на ящик, стал со скрипом открываться. Драко прокашлялся. Он достал два крошечных, размером с кнат, амулета, которые долго пылились в его архивах, ожидая часа быть проданными каким-нибудь зевакам. Они тускло блеснули в сумраке комнаты. — Вот, — бросил он, пододвигая один к ней. — Надень. — Что это? — Артефакт для связи. Парный. Он взял амулет, предназначенный для нее, и перевернул его. На обратной стороне, вокруг крошечной выемки в металле, была выгравирована сложная спираль рун. Это была магия клятв. Магия крови. — Стандартные парные амулеты — детские игрушки, — его голос был ровным, почти академическим. Он снова прятался за ролью эксперта. — Их можно заблокировать, отследить, создать помехи. Это… другое. Это работает на симпатической матрице, напрямую связанной с кровью носителя. Если один амулет нагреется — это сигнал. Он молча достал из ящика стола небольшой серебряный кинжал — тот самый, которым вскрывал свою ладонь перед Хранилищем Путника. Гермиона невольно вздрогнула. Драко заметил это, но его лицо осталось непроницаемым. — Это не просто сигнал тревоги. Это линия жизни, — он встретился с ней взглядом, и в его глазах не было ничего, кроме безжалостной серьезности. — Я должен знать, где ты. Я должен знать, когда нужно вмешаться. Дай мне свою руку. Это был не вопрос. Она колебалась лишь секунду, а затем протянула ему левую ладонь. Ту самую, на которой шрам от клинка Беллатрисы все еще горел холодным огнем воспоминаний. Драко на мгновение замер, его взгляд упал на уродливые, вырезанные на ее коже буквы. Она увидела, как напряглись его челюсти, как в его глазах промелькнула тень чего-то темного и яростного. Но он ничего не сказал. Лишь осторожно, почти благоговейно, взял ее руку, перевернув ладонью вверх. Кончик кинжала был ледяным. Он сделал крошечный, почти безболезненный надрез. Капля крови, темно-красная, живая, выступила на ее ладони. Он поднес к ней амулет, и руна, как жадное существо, впитала в себя эту каплю. Затем он повторил ритуал со своей рукой, используя тот же, старый порез, и со своим амулетом. Руны на обоих артефактах на мгновение вспыхнули тусклым багровым светом и погасли. — Готово, — сказал он, откладывая кинжал. Его прикосновение, когда он отпускал ее руку, было обжигающе-холодным. — Теперь мы связаны. Где бы ты ни была, что бы с тобой ни случилось, я узнаю. Я почувствую. И я приду. Его слова были не обещанием. Это была клятва. Угроза. Приговор. Грейнджер молча взяла кулон, и ее пальцы снова на мгновение коснулись его. Она быстро надела украшение, спрятав холодный камень под воротник рубашки. Он сделал то же самое. Этот молчаливый жест, этот кровавый ритуал был их единственным способом признаться в том, что все еще было заперто в «ящике». В страхе друг за друга. — Ладно, — сказала она и, не оглядываясь, направилась к выходу. — Каминная сеть между офисом и моим домом открыта для тебя. Переместись ко мне, как только почувствуешь, что амулет нагрелся. Драко смотрел ей вслед. Она была невыносима в своей праведности. И она была единственным человеком, которому он, вопреки здравому смыслу и всему своему прошлому, начинал доверять. — Грейнджер, — окликнул он ее у самой двери. Она обернулась, вопросительно вскинув голову. — Что? — Не наряжайся слишком сильно, — сказал он, и его голос снова стал ледяным и язвительным, как защитная броня. — Надень что-нибудь… строгое. Костюм. И ничего вычурного. Ты идешь туда не на бал. Не нужно давать им лишних поводов считать тебя легкомысленной. Она молча кивнула и вышла. Дверь за ней бесшумно закрылась, и Драко остался один. Его план — его настоящий, тайный план — остался при нем. Он будет ее невидимым стражем, ее тенью. И от этой мысли в его груди стало холоднее, чем в самой мрачной камере Азкабана.

***

Косые лучи солнца, слабые и водянистые, как разбавленный чай, нехотя пробивались сквозь высокие арочные окна зала Гринготтс. Они ложились тусклыми пятнами на безупречно отполированный мраморный пол, но не могли согреть ни его, ни ледяной воздух, пахнущий металлом и непоколебимой алчностью. Гермиона стояла посреди этого холодного величия, чувствуя, как тяжесть давила изнутри тупой, ноющей болью в солнечном сплетении. Это были не просто деньги. Это были галеоны, сикли и кнаты, собранные по крупицам за годы, прошедшие после войны. Каждая монета была кирпичиком в фундаменте ее мечты — мечты, которую она лелеяла в самые темные времена как потайной, теплый огонек. Независимая исследовательская экспедиция. Корабль, или, может, зачарованный фургон, команда из самых светлых умов, вольных и несвязанных министерской бюрократией. Они бы путешествовали по самым отдаленным уголкам мира — от перуанских джунглей до замерзших пустошей Сибири, — изучая проклятия, которые официальная медицина Святого Мунго давно списала со счетов как «неизлечимые». Она видела это так ясно: себя, склонившуюся над дымящимся котлом где-нибудь в руинах древнего храма, каталогизирующую свойства лунного камня, найденного на забытом острове, находящую лекарство от ликантропии или способ обратить вспять самые темные ритуалы. Свобода. Знания. Настоящая помощь людям, а не заполнение пергаментов в трех экземплярах. Теперь этот фундамент был вырван из-под ее ног и лежал мертвым грузом в маленькой сумке. Мечта была продана. Продана за призрачный шанс поймать в ловушку маньяка, за возможность сыграть в игру с правилами, которые писал кто-то другой. Гоблин-клерк, провожавший ее цепким взглядом черных глаз-бусинок, скривил тонкие губы в подобии усмешки, когда она проходила мимо. Он не знал ее истории, но он знал запах денег и запах отчаяния. Сегодня от Гермионы Грейнджер пахло и тем, и другим. Холодный воздух Косого переулка ударил в лицо, заставив ее плотнее закутаться в мантию. Улица была почти пуста. Аппарировав в свою квартиру, Гермиона почувствовала, как напряжение, державшее ее в тисках весь день, немного отпустило. Здесь были ее книги, ее кресло, ее мир. Мир, который она собиралась поставить на кон. На столе лежало пустое приглашение. Карточка из плотного, кремового пергамента, абсолютно чистая. Она знала, что нужно делать. Гермиона сосредоточилась, направив на картон кончик своей палочки, но не произнося заклинания. Она просто ждала. И оно начало появляться. Медленно, словно невидимые чернила проявлялись от тепла свечи, на поверхности пергамента проступили первые буквы. Они были выведены элегантным, почти каллиграфическим почерком.

Закрытый Аукцион Редчайших Артефактов

Место проведения: Поместье Краучей, Уилтшир Дата: 31 октября Время: 11:55 PM

Имя гостя проступило последним, прямо под витиеватой вязью правил.

Мисс Гермиона Грейнджер

Правила были просты:

1. Вход строго по приглашениям. Сопровождающие лица не допускаются.

2. Использование магии на территории поместья запрещено, за исключением случаев, предусмотренных организаторами.

3. Все сделки являются окончательными. Оплата производится немедленно.

Гермиона провела пальцем по своему имени. Холодный пергамент казался живым под ее кожей. Она подняла голову и посмотрела на свое отражение в темном стекле книжного шкафа. Девушка, смотревшая на нее оттуда, была ей незнакома. Исчезла та Гермиона, чьи глаза горели праведным гневом и верой в добро. Пропала та, что верила в систему, в законы, в то, что правда всегда победит. На нее смотрела женщина. Усталая, с резкими тенями под глазами и жестко сжатыми губами. В ее взгляде больше не было юношеского идеализма, только холодная, острая как осколок льда решимость. Это был взгляд человека, который слишком долго смотрел в бездну и понял, что бездна смотрит в ответ. Человека, который был готов играть по чужим правилам, потому что понял — свои больше не работают. Сомнения, которые посеял Гарри, были как ядовитые семена. Они прорастали в тишине, в моменты слабости, шепча ей, что она совершает ошибку, что она предает все, во что верила. Но глядя на свое новое, жесткое отражение, она чувствовала, как внутри что-то твердеет, превращаясь в броню. Пусть. Пусть она больше не героиня. Герои спасают мир, но они часто не видят тихой, ползучей гнили, которая разъедает его изнутри. Сейчас требовался не герой. Требовался кто-то другой. Стратег. Охотник. Тот, кто готов пожертвовать своей мечтой ради того, чтобы остановить кошмар для других. Гермиона сделала глубокий вдох. Зеркало в дубовой раме, через которое она когда-то вызвала Малфоя, теперь возвращало ей чужое отражение. Строгий брючный костюм из темно-серой шерсти сидел на ней не как одежда, а как вторая кожа, выкроенная для битвы. Жесткая линия плеч, ни единой лишней детали — крой, отрицающий женственность и уязвимость. Это была униформа для войны, которую ведут в тишине. Костюм, в котором она видела его отражение, а не свое. Она намеренно оставила лицо беззащитным перед собственным взглядом. Темные круги под глазами, пергаментная бледность кожи, упрямо сжатые губы — все это не было недостатком, который нужно скрыть. Это было оружие. Она превращала себя в идеальную приманку, в совершенное воплощение уязвимости, на которую так падок Сметвик. Пальцы, холодные и чуть дрожащие, поднялись к шее, находя гладкую, прохладную поверхность кулона. Она вспомнила, как в тот момент, когда она надела его, камень на мгновение потеплел. Едва уловимое, почти фантомное тепло, предательски выдавшее его мимолетную мысль. Там, в своем холодном офисе или в гнетущей тишине Поместья, он думал о ней, и этот секундный импульс был единственным доказательством, что запертый между ними ящик не был пуст. Гермиона коснулась защелки — та легко поддалась — и резко отняла руку от кулона, обрывая воспоминание. Они связаны кровью. Ее письменный стол представлял собой поле битвы, заваленное свитками и раскрытыми фолиантами. И среди этого хаоса — один-единственный чистый лист пергамента и заранее приготовленное перо. Рука не дрогнула. Почерк, ложившийся на пергамент, был не ее — не привычный ровный бисер, а резкий, с жестким нажимом, словно каждый штрих был высечен, а не написан. Письмо вышло коротким — несколько строк, лишенных всякой эмоциональной окраски. Не крик о помощи и не прощание. Сухой протокол действий на случай провала. Инструкция для того, кто останется. Она не поставила ни имени, ни адресата. В этом не было нужды. Он поймет. Она аккуратно свернула пергамент, запечатала его простым заклятием и привязала его к лапке неприметной министерской неясыти, дремавшей на жердочке у окна. Птица беззвучно сорвалась с места и растворилась в дождливой мгле, словно ее и не было. Гермиона закрыла окно, отрезая себя от шума ночного города и запаха дождя. Все, что можно было сделать, — сделано. Фигуры расставлены. Оставался последний ход — шагнуть в часовню. И главный вопрос, на который у нее не было ответа: когда игра закончится, останется ли от Гермионы Грейнджер хоть что-то, кроме этой пустой, холодной оболочки?

***

Поместье Краучей встретило ее мертвой тишиной. Той самой, что пропитывает дома, где безумие десятилетиями въедалось в обои, а отчаяние оставляло несмываемые пятна на паркетных досках. Дождь прекратился, но воздух был плотным, влажным, пахнущим прелой листвой, мокрой землей и чем-то еще — застарелой, невыветрившейся магией предательства. Место, будто специально выбранное для театра теней Изадоры Вексфорд. Гермиона аппарировала у самых ворот, ровно за пять минут до полуночи. Приглашение в ее руке — гладкий, перламутровый картон, — казалось холодным, как надгробная плита. Она сделала глубокий вдох, заталкивая остатки своих собственных чувств в тот самый воображаемый ящик, который они создали с Драко, и шагнула вперед. Двое безликих охранников в одинаковых черных мантиях молча проверили ее приглашение и, убедившись в отсутствии у нее палочки, указали на узкую, едва освещенную тропу, ведущую вглубь заросшего сада. Тропа вывела ее к часовне. Сквозь стрельчатые окна лился холодный, голубоватый, почти неживой свет. У входа, словно паучиха в центре своей паутины, стояла сама Изадора. Она была произведением искусства, сотворенным из мрака и порока. На ней было длинное платье из серебряной парчи, плотно облегавшее ее точеную фигуру, как змеиная кожа. Иссиня-черные волосы были собраны в сложную, высокую прическу, украшенную заколками с черными бриллиантами, которые, казалось, не отражали, а поглощали свет. Когда она увидела Гермиону, ее аметистовые глаза на мгновение сузились, а на губах появилась ядовитая улыбка. — Мисс Грейнджер, — протянула она, ее голос был низким, с дымной хрипотцой, которая обволакивала и душила одновременно. — Какая… неожиданная честь. Мои скромные вечера редко посещают герои войны. Или слухи о вашем новом, весьма экзотическом хобби не так уж и преувеличены? — Я ищу то, чего не найти в аптеках или одобренных Министерством гримуарах, — ответила Гермиона, входя в свою роль. — Ах, да. Вечный поиск панацеи, — Изадора сделала маленький грациозный глоток вина, не отрывая от Гермионы своего пронзительного взгляда. — Очень благородно. И очень дорого. Я слышала, лучшие целители порой готовы на все ради одного-единственного шанса. Это заслуживает уважения. Она сделала паузу, ее взгляд на долю секунды потеплел, но это была фальшивая теплота замерзающего озера. — Один мой хороший знакомый, вы наверняка его знаете, тоже недавно стал таким… одержимым. Бросается в самые опасные авантюры, совершенно забыв о деловой осторожности. Продает свою свободу ради призрачных гарантий. Так трогательно, когда холодный расчет уступает место… чувствам. Не находите? Изадора не угрожала, не раскрывала карт. Она просто показала Гермионе, что видит то, что скрыто от любопытных глаз. — Думаю, у каждого свои причины рисковать, мадам Вексфорд, — холодно ответила Гермиона, отказываясь продолжать эту тему. — Да-да, но скажите, мисс Грейнджер, ваш личный интерес к редким артефактам… Он не связан с недавними, весьма любопытными изменениями в поведении нашего общего друга? Гермиона заставила себя сохранить невозмутимый вид, хотя сердце пропустило удар. Она знала, о ком идет речь. — Я не понимаю, о чем вы, — холодно сказала она. — Туше, — отмахнулась Изадора, и ее улыбка стала еще более хищной. — Я ведь пришла сюда одна. У меня нет покровителей. — Разумеется, милая. Разумеется, — промурлыкала Изадора, и в ее глазах плясали дьявольские огоньки. — Мы все здесь сегодня одиноки. Но некоторые из нас одиноки под очень пристальным наблюдением. Не бойтесь, мисс Грейнджер. Просто помните правило третье, самое главное: наслаждайтесь представлением. Ведь на таких мероприятиях ставки порой выше, чем кажется на первый взгляд. Она подмигнула ей и жестом указала на вход в часовню. Гермиона вошла внутрь, чувствуя на спине ее ледяной, всевидящий взгляд и горький привкус во рту. Она была не просто гостем. Она была частью развлечения. Ее окутал плотный, тяжелый воздух. Часовня была переполнена тенями в дорогих мантиях, и в приглушенном гуле их голосов она почти сразу его заметила. Гиппократ Сметвик. Он сидел в третьем ряду, неподвижный, как изваяние, а рядом с ним — его тень, Кассиан Пак. Гермиона уже направлялась к своему месту в последнем ряду, стараясь быть как можно незаметнее, когда к ней бесшумно, как кошка, скользнула фигура. — А вот и та самая переменная, что вносит хаос в чужие уравнения. Гермиона обернулась. Перед ней стояла женщина невероятной, хищной красоты. Длинное платье цвета ночного неба, усыпанное кристаллами, волосы цвета расплавленного серебра и глаза с неестественно узкими, кошачьими зрачками. — Боюсь, вы меня с кем-то путаете, — холодно ответила Гермиона. — О, нет, мисс Грейнджер. Я никогда не путаю такие важные фигуры на доске, — женщина улыбнулась, и эта улыбка не коснулась ее глаз. — Мое имя Кора. Гермиона чувствовала себя диковинным зверьком, которого показывают на ярмарке. — Не торопитесь меня сторониться, — голос Коры стал тише, почти заговорщицким. Она сделала шаг ближе. От нее пахло ночными лилиями и опасностью. — Я всего лишь хочу дать дружеский совет. Что бы вы не замышляли, это место — не лучший выбор для подобных спектаклей, — Кора облизнула нижнюю губу. Она бегло посмотрела на часы на запястье — оставалось всего две минуты до начала аукциона. — Антиквар… Он мне нужен. Точнее, он нужен всем, и каждый, кто хоть немного погружен в атмосферу общего безумия, захочет откусить от вас кусочек, но я не привыкла делиться. Вдруг вам еще наговорят про меня гадости, и как нам потом с вами подружиться? Слова Коры были как пощечины. Она говорила прямо, с циничным презрением женщины, привыкшей получать то, что она хочет. — Я просто пришла сюда за тем же, что и все, — твердо сказала Гермиона, — за редким артефактом. Я здесь не от лица Др… Антиквара. И точно не для того, чтобы выступать переговорщиком между вами. — Конечно, — Кора снова улыбнулась своей плотоядной улыбкой. — Так получается, что наши с Антикваром интересы, как ни странно, совпадают. Он хочет, чтобы вы вышли из этой игры живой. А я хочу, чтобы он остался в игре. Поэтому, с помощью несложных вычислений, я могу сказать, что и вы теперь нужны мне. — кошачьи глаза блеснули в полутьме часовни. Когда секундная стрелка уже подбиралась к полуночи, Кора улыбнулась, словно видела всех присутствующих насквозь. Особенно Гермиону. — Ваш главный конкурент, как я погляжу, пришел не один. Она легким, едва заметным движением головы указала в сторону Сметвика и Пака. — Видите ли, мисс Грейнджер, — промурлыкала Кора, ее губы были почти у уха Гермионы, — на аукционах Изадоры есть одно негласное правило. Сюда не принято приходить парами. Это дурной тон. Это демонстрирует слабость. Сюда приходят одинокие хищники. А когда кто-то приводит с собой цепного пса… это значит, он чего-то боится. Или что-то замышляет. И это мешает честной игре. Это нарушает… гармонию. Гермиона смотрела на пару Сметвика и Пака, и слова Коры внезапно сложились в четкую, пугающую картину. Пак был не просто кошельком. Он был оружием. Телохранителем. Исполнителем. — Мне не нравится, когда на доске появляются лишние фигуры, — продолжила Кора, выпрямляясь. — Они путают расклад и создают лишний шум. Она бросила мимолетный взгляд на Пака, который сидел рядом со Сметвиком, неподвижный, как хорошо обученная собака. — Например, этот, — ее губы искривились в презрительной усмешке. — Он мне должен. Давно. И сегодня, мне кажется, идеальный вечер, чтобы напомнить ему о долге. Услуга за услугу. Жизнь за жизнь, если вам угодно. Но для этого мне нужно, чтобы он был… свободен. А пока этот азиатский питбуль сидит на поводке у своего хозяина, он бесполезен. Она снова посмотрела на Гермиону долгим, многозначительным взглядом. Теперь это был не просто толчок, а прямое предложение сделки, хоть и невысказанной. Кора предлагала Гермионе решить ее проблему со Сметвиком, чтобы освободить Пака для решения своих проблем с ним. — Думаю, если бы кто-то умный нашел способ отвлечь хозяина, собачка бы с радостью побежала в другую сторону. Особенно если поманить ее косточкой покрупнее, — она подмигнула. — Повторюсь, мне нужен Антиквар, а Антиквару нужны вы. Без вас он вряд ли будет столько же эффективен, что совсем не на руку мне. — Я не желаю быть участницей подобных игр. — Это не разговор о желаниях. Это разговор о необходимости. — Вы, кажется, меня не поняли. Я здесь ради… — Артефакта, верно, — Кора распрямила плечи и чуть склонила голову. — Просто подумайте, что иногда, чтобы выиграть, нужно лишь позволить другим хищникам разобраться между собой, пока жертвы будут пожинать плоды выживания. И нет ничего приятнее, если у этих же жертв останется козырь в рукаве в виде надежного друга. С этими словами Кора растворилась в толпе, оставив Гермиону одну. Мир Драко был еще более циничным и взаимосвязанным, чем она могла себе представить. Гермиона осталась одна, но ее взгляд был прикован к Сметвику и Паку. Ярость и растерянность сменились холодной, ясной решимостью. Кора была права. Пак был проблемой. Лишней, опасной переменной. И если она хотела, чтобы ее собственный план сработал, если она хотела остаться со Сметвиком один на один, то должен быть способ его убрать. Она больше не была просто приманкой. Она становилась игроком. Игроком, который вынужден учиться правилам этой смертельной игры на ходу. И ее следующий ход должен был быть безупречным. Гермиона продолжила осматривать гостей, уже с большим цинизмом. В голове вспыхивали воспоминаний из рассказа Драко о тех, кто получил приглашение. В первом ряду, прямая, как посох, сидела баронесса Ирменгарда фон Крупп, внучатая племянница одного из темнейших магов в истории Германии. Ее лицо, похожее на маску из пергамента, скрывала густая черная вуаль, но ее хищная, неподвижная поза говорила о многом. Она была известна своей коллекцией проклятых драгоценностей — ожерелий, которые душили своих владелиц, колец, которые высасывали жизненную силу. Чуть поодаль расположился господин де Лакур, дальний, обедневший родственник Флер Делакур из Франции. Он был торговцем редкими магическими существами, и его белоснежные манжеты, как гласила молва, никогда не могли до конца отмыться от крови единорогов. Его красивое, почти ангельское лицо с тонкими чертами резко контрастировало с холодными, пустыми глазами торговца смертью. А в углу, особняком, сидел Тиберий Огден, бывший Невыразимец, с позором изгнанный из Отдела Тайн за попытку украсть один из прототипов Маховика Времени. Теперь он был одержим поиском запретных знаний, скупая любые фолианты, касающиеся перемещений во времени и предсказаний, в отчаянной попытке найти способ заглянуть в прошлое и исправить свою ошибку. Гермиона выбрала себе место в последнем ряду, у самой стены, в тени колонны. Она старалась быть как можно менее заметной, но чувствовала на себе их взгляды — любопытные, презрительные, оценивающие. Золотая Девочка Гриффиндора, героиня войны, на подпольном аукционе темных артефактов. Это было для них лучшим развлечением за вечер. Драко здесь нет. Я одна. Мысль была отрезвляющей. Она должна была рассчитывать только на себя. Ровно в полночь тяжелые дубовые двери часовни закрылись с глухим стуком. Магический свет стал ярче, отбрасывая резкие тени. В передней части часовни, на возвышении, где когда-то стоял алтарь, появился аукционист — высокий, худой мужчина в черной мантии, с абсолютно бесстрастным лицом и голосом, который звучал как шелест старого пергамента. Аукцион начался. Первые лоты были легким аперитивом. — Лот номер один. «Шепчущий медальон». Серебро девятнадцатого века, лунный кристалл. Артефакт впитывает секреты, произнесенные в его присутствии, и позже может воспроизвести их шепотом для своего владельца. Незначительный побочный эффект в виде легкой паранойи. Начальная цена — три тысячи галеонов. Медальон купил маленький, похожий на гриб человечек, которого Гермиона смутно помнила по досье Аврората. Информатор, торговавший министерскими секретами. Вероятно, ему самое место на Перекрестке. — Лот номер два. «Слезы Горгоны». Три окаменевшие слезы, заключенные в оправу из метеоритного железа. При контакте с кожей жертвы вызывают полный, но временный мышечный паралич. Действие — от пяти до десяти часов, в зависимости от магического сопротивления цели. Начальная цена — пять тысяч галеонов. Де Лакур лениво поднял тонкую, украшенную перстнем руку. — Шесть тысяч. Баронесса фон Крупп повернула голову в его сторону. — Десять. — Тринадцать тысяч, — в голосе де Делакур прозвучало раздражение. Он явно не любил, когда ему мешали. После короткой, вялой перепалки слезы достались ему за семнадцать тысяч. Он больше не торговался, получив то, что ему было нужно — изящное оружие для «деловых переговоров». — Лот номер три. «Ключ Хроноса». Зачарованный обсидиановый ключ, позволяющий владельцу один раз в лунный цикл увидеть эхо прошлого в любом помещении, где он находится. Глубина просмотра — не более пятидесяти лет. Качество изображения зависит от силы и концентрации смотрящего. Крайне нестабильный и опасный артефакт. Начальная цена — десять тысяч галеонов. Тиберий Огден подался вперед. Его глаза под очками горели нездоровым блеском. Он был одержим прошлым. — Даю двенандать тысяч, — прохрипел он. Никто не стал с ним торговаться. Все знали его одержимость. Ключ ушел к нему почти без борьбы. Гермиона заставила себя дышать. Это был мир, где скорбь, паралич и сожаления были просто товаром. Она почувствовала укол отвращения, но тут же подавила его. Она тоже была здесь покупателем. — А теперь, дамы и господа, — голос аукциониста изменился, в нем появились бархатные, вкрадчивые нотки. — Нечто особенное. Лот, который не нуждается в представлении для тех, кто понимает. Лот, чье название передается шепотом. В центре зала, на бархатной подушке, возник он. «Камень Успокоения». Аура, исходившая от него, была почти осязаемой. Это была не агрессивная темная магия. Это была тихая, всепоглощающая, меланхоличная печаль. Аура медленного, неотвратимого угасания. Подлинная. Слишком подлинная. — Легенда гласит, — продолжал аукционист, — что этот камень был создан для усмирения души. Он не лечит. Он… гармонизирует. Приводит магию к ее первозданному, нулевому состоянию. К состоянию абсолютного покоя. Происхождение… деликатно. Скажем лишь, что нынешний владелец, принадлежащий к одной из самых древних семей, вынужден расстаться с ним из-за недавних трагических обстоятельств. Гермиона видела, как напрягся Сметвик. Он подался вперед, его глаза были прикованы к камню. — И еще одна деталь, — добавил аукционист, понизив голос до заговорщицкого шепота, который, тем не менее, был идеально слышен в мертвой тишине часовни. — По настоянию продавца, вместе с камнем победителю будет передано запечатанное личное послание. В нем, как нам сообщили, содержится «ключ к истинной гармонии артефакта, который откроется лишь тому, кто ищет не силу, а безмолвие». Гермиона не смотрела на Сметвика, но она почти физически почувствовала, как изменился воздух вокруг него. Она рискнула бросить на него быстрый взгляд. Маска спокойствия и респектабельности сползла. На долю секунды на его лице отразился чистый, незамутненный восторг ученого, стоящего на пороге величайшего открытия. Его глаза горели. Он увидел не просто артефакт. Он увидел подтверждение своей философии, ключ к наследию «Ткачей». Он увидел себя — того, кто ищет «безмолвие». Крючок был проглочен. — Начальная цена — десять тысяч галеонов. — Двенадцать тысяч, — немедленно раздался скрипучий голос баронессы фон Крупп. — Пятнадцать тысяч галеонов, — с французским акцентом отозвался де Лакур. Гермиона чувствовала, как на нее смотрят. Они ждали. Она сделала глубокий вдох. — Двадцать тысяч, — ее голос прозвучал слабо, надломленно. Идеально. По залу пронесся легкий шепот. Сметвик по-прежнему не двигался, но его взгляд был прикован к ней. Он оценивал ее, как хищник оценивает свою жертву, решая, когда нанести удар. — Двадцать пять тысяч, — перебила баронесса. — Тридцать, — сказала Гермиона громче, вкладывая в голос нотки отчаяния. — Сорок тысяч галеонов, — откликнулся де Лакур. Торг шел быстро, как обмен проклятиями. — Пятьдесят пять тысяч, — голос де Лакура был полон азарта. И тут в игру вступил он. — Сто тысяч, — спокойный, ровный голос Кассиана Пака разрезал напряженную тишину. Сметвик сделал свой ход. Де Лакур и баронесса отступили. Теперь это была дуэль. Все взгляды были прикованы к ней. К сломленной, отчаявшейся героине войны. Гермиона медленно подняла голову. Ее лицо было воплощением последней надежды. — Сто двадцать тысяч, — прошептала она, и в этом шепоте была вся ее боль. Сметвик едва заметно кивнул Паку. Он собирался уничтожить ее. — Двести тысяч галеонов. Голос Пака прозвучал как удар молота. Астрономическая, немыслимая сумма. Гермиона закрыла глаза. По ее щеке медленно скатилась одна-единственная слеза. Она позволила им всем увидеть свое театральное поражение. — Двести тысяч галеонов, раз… — начал аукционист. — Двести тысяч галеонов, два… Сметвик смотрел на нее с выражением легкого сочувствия, которое было отвратительнее любой насмешки. Он победил. — Двести пятьдесят тысяч, — голос Гермионы прозвучал из самой глубины зала. Тихо, но так отчетливо, что все обернулись. Он был полон не отчаяния, а холодной, ледяной ярости. Она изменила тактику. Она больше не была жертвой. Она была бойцом, идущим ва-банк. Сметвик застыл. Он не ожидал этого. Он думал, что она сломлена. В его глазах на мгновение промелькнуло удивление, которое тут же сменилось холодным гневом. Он снова кивнул Паку. — Триста тысяч. — Триста двадцать тысяч галеонов, — она не давала ему времени подумать. Она шла напролом. Это была дуэль воли. Сметвик смотрел на нее, и его маска спокойствия начала давать трещины. Он не мог понять, откуда у нее такие деньги. Но еще больше его злило ее упрямство. Он хотел ее уничтожить, а она смела сопротивляться. — Триста пятьдесят тысяч, — процедил Пак сквозь зубы. Это была его последняя ставка. Потолок. Гермиона это почувствовала. Он решил ей уступить. — Триста пятьдесят тысяч… и один сикль, — сказала она, и в ее голосе прозвучало откровенное, чистое презрение. Она не просто перебила его ставку. Она к тому же унизила его. В зале повисла оглушительная тишина. Сметвик сидел, не двигаясь, его лицо было белым от ярости. Он проиграл. Он посмотрел на нее так, словно хотел испепелить. Либо же так искусно играл разочарование, что на миг и Гермиона поверила ему. — Продано… даме в последнем ряду, — с легким замешательством объявил аукционист. Представление было окончено. Гермиона победила. Но радости не было. Была только ледяная пустота и осознание того, что теперь она в самом центре мишени. Она прошла в комнату для сделок, передала гоблину-распорядителю чек из Гринготтса и получила взамен тяжелую тисовую шкатулку. Внутри, на подушке из черного бархата, лежал камень, от которого веяло холодом и горем Астории. Рядом — небольшой, запечатанный сургучной печатью, свиток. Послание. Она не стала его открывать. Она вышла из комнаты и быстрым, почти бегущим шагом направилась к выходу из поместья. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Он был там, в тени, и он наблюдал. У самых ворот, там, где заканчивалась антиаппарационная зона, она остановилась. Ее руки дрожали, когда она сломала печать. Гермиона развернула свиток. На нем каллиграфическим почерком Драко было выведено всего несколько слов на латыни — цитата из одной из книг, которые они читали: «Тишина — это не пустота, а идеальный порядок». Она замерла, изображая шок и озарение. Она посмотрела на камень, потом снова на свиток, словно только что сложила два и два. Затем, оглянувшись по сторонам, как испуганный зверек, она сделала то, чего он никак не мог ожидать. Она не спрятала свиток. Она достала палочку и направила кончик на пергамент. Он вспыхнул мгновенно, ярко, бездымным синим пламенем. За секунду от послания осталась лишь горстка черного, невесомого пепла, которую тут же подхватил и развеял ночной ветер. Она уничтожила знание. Теперь оно было только у нее в голове. Гермиона снова оглянулась, ее глаза были полны паники и триумфа одновременно. Она крепче сжала шкатулку с камнем и, не теряя больше ни секунды, с громким хлопком аппарировала, уповая на то, что вторая часть ее плана сработает. Она оставила Сметвика одного. Наедине с его яростью, его одержимостью и невыносимым вопросом: что же было в этом письме? Ловушка была взведена. Оставалось только дождаться, когда хищник в нее попадет.

***

Терраса оранжереи была идеальным наблюдательным постом. Стеклянная крыша, затянутая магическим туманом, делала ее невидимой снизу, а сама она нависала над садом, как гнездо хищной птицы. Отсюда, скрытый за густой листвой вечноцветущих лунных орхидей и под покровом сильнейших маскирующих чар, которые стоили ему нескольких месяцев свободы, Драко видел все. Он видел, как она вошла. Грейнджер двигалась через толпу теней, и в ее походке была сталь, которую не мог скрыть ни ее усталый вид, ни намеренно ссутуленные плечи. Она была солдатом на вражеской территории, и он, к своему собственному удивлению, почувствовал укол гордости, который тут же подавил, как непрошенную слабость. Ее серый, строгий костюм был чужеродным пятном в этом маскараде бархата и шелка. Он был его отражением. И эта мысль была одновременно и утешением, и пыткой. Драко не отрывал от нее взгляда, его глаза, усиленные оптическими чарами, стали точнее любого бинокля. Он видел, как к ней подошла Кора. Он напрягся. Он знал Кору. Знал ее игры, ее методы. Их разговор был коротким, но Драко видел, как изменилось лицо Грейнджер после него. На нем появилась не растерянность, а холодная, расчетливая решимость. Что эта змея ей сказала? Затем он увидел Сметвика. Главврач сидел, как мраморная скульпутра, но Драко читал его, как открытую книгу. Он видел, как зрачки Сметвика слегка расширяются каждый раз, когда Грейнджер делала ставку. Он видел едва заметное напряжение в линии его челюсти, когда она продолжала торговаться, отказываясь сдаваться. Сметвик не просто наблюдал. Он наслаждался. Он был гурманом, который предвкушал главное блюдо — ее унижение. Рядом с ним, как верный пес, сидел Кассиан Пак. Его роль была очевидна. Щит, кошелек и, если понадобится, кинжал. Пак не смотрел на Гермиону. Он смотрел на своего хозяина и бросал беглый взгляд куда-то в темноту. Он был отражением, инструментом, лишенным собственной воли. И это делало его предсказуемым. И опасным. Аукцион был пыткой. Каждая ставка, каждый надрыв в голосе, который Грейнджер так мастерски изображала, отзывались в Драко тупой, ноющей болью. Он хотел крикнуть, вмешаться, сжечь их всех к Мерлину, просто чтобы прекратить этот спектакль. Но он был прикован к своей роли, к своей террасе, к своему проклятому плану. Когда она перебила последнюю ставку Пака этим унизительным «и один сикль», Драко не рассмеялся. Он почувствовал ледяной укол восхищения. Это было так в ее духе — даже в своей агонии, даже играя роль жертвы, она не могла удержаться от того, чтобы не нанести последний, самый точный, самый интеллектуальный удар. Она не просто победила. Она его унизила. Он видел, как побелело лицо Сметвика. Видел вспышку чистой, неприкрытой ярости в его глазах. Попался. В этот момент маска слетела, и Драко увидел истинное лицо монстра. План работал. Слишком хорошо. Гости начали расходиться. Драко следил за каждым движением в зале. Грейнджер направилась в комнату для сделок. Сметвик, чуть помедлив, поднялся и что-то коротко бросил Паку. Тот кивнул. Но тут Драко снова увидел Кору. Она, отделившись от толпы, скользнула к Кассиану. Их короткий, напряженный разговор не укрылся от его усиленного оптическими чарами взгляда. Он видел, как Кора показала что-то в своей ладони, и как жадность исказила лицо Пака. Через мгновение они оба исчезли в тени бокового нефа. Вот как, — с мрачным удовлетворением подумал Драко. — Вот, куда метал взгляд Пак. Когда Грейнджер вышла из часовни, ее лицо было бледным, но решительным. Она направилась к выходу из сада. Драко подался вперед. Он видел, как тень Сметвика, теперь уже одинокая, скользнула за ней. Она дошла до ворот, оглянулась, и он увидел, как ее руки сломали сургучную печать на свитке. Она читала, и даже на этом расстоянии он мог заметить, как она мастерски изобразила шок, а затем внезапное, ослепительное озарение. А затем наступил момент истины. Она не спрятала свиток. Она достала палочку, и в следующий миг пергамент в ее руках вспыхнул ярким, бездымным синим пламенем. Он сгорел за секунду, превратившись в горстку черного пепла, который тут же развеялся на волнах ветра. Вот оно. Смелая, безумная ведьма. Она это сделала. Это был их самый рискованный ход, и она исполнила его безупречно. Она только что бросила перчатку в лицо монстру, заявив, что теперь секрет принадлежит только ей. Именно в этот момент кулон на груди Драко стал не просто теплым. Он начал жечь. Настоящий, тревожный, нарастающий жар. Сигнал опасности. Ее сигнал. Драко должен был действовать. Немедленно. Первобытный инстинкт, который он так долго подавлял, затопил его разум, смывая все стратегические расчеты. Защитить. Любой ценой. Ему стоило как можно скорее аппарировать в офис и переместиться через камин к ней. Он шагнул назад, в глубь террасы, готовясь к прыжку сквозь пространство. И врезался в невидимую стену. Удар был такой силы, что у него перехватило дыхание. Он отшатнулся, его пальцы наткнулись на гладкую, холодную, абсолютно непроницаемую поверхность. Барьер. — Что за?.. — прошипел он, в недоумении доставая палочку. — Фините Инкантатем! Заклинание отскочило от барьера, как от зеркала, испепелив лунную орхидею. — Редукто! Вспышка красного света врезалась в невидимую стену и просто погасла. Он был заперт. Кровь застыла в его жилах. Он бросился к выходу с террасы, в коридор. Дверь, которая еще минуту назад была открыта, теперь была монолитной стеной из камня. Он был в клетке. В своей собственной, выпрошенной, оплаченной свободой клетке. Изадора. Холодное, леденящее осознание обрушилось на него. Это был преднамеренный, холодный, выверенный удар. Она обманула его. Он в ярости развернулся и посмотрел вниз, на сад. Кулон на его груди уже не просто жег. Он обжигал кожу. Сигнал опасности превратился в непрекращающийся, безмолвный крик. И тут он увидел ее. Изадора стояла внизу, в тени старой плакучей ивы. Она смотрела прямо на него, на террасу. Он знал, он чувствовал, что она улыбается. Той самой своей всезнающей улыбкой. Она подняла бокал с вином в его сторону. Молчаливый, издевательский тост. «Наслаждайся представлением, мой мальчик». Он понял все. Она дала ему эту террасу не как услугу. Она дала ее ему как тюрьму. Чтобы он видел. Чтобы он страдал. Это была его истинная цена. Это беспомощное, удушающее отчаяние. Она знала, что для него нет пытки страшнее, чем потеря контроля. Он снова ударил кулаком в невидимый барьер, не чувствуя боли, только слепую, всепоглощающую ярость и страх. — Грейнджер… — прохрипел он в пустоту. Внизу, у ворот, она на мгновение замерла. Он видел, как она с отчаянным хлопком исчезла. Видел, как через несколько секунд за ней последовал и Сметвик. Он видел все это, как бог, смотрящий на гибель своих созданий с небес. И он не мог ничего сделать. Сад опустел. Драко остался один. В своей позолоченной клетке, наедине со своим бессилием и огнем, который жег ему грудь. Она была там. В своей квартире. С ним. И она думала, что он ждет ее там. Она думала, что помощь близко. А он был здесь, запертый, бесполезный. Вся его жизнь, все его сделки, весь его контроль свелись к этому одному моменту. К моменту, когда он понял, что проиграл самую главную партию. И ставкой в ней была не его свобода. А ее жизнь.