Пятьдесят оттенков желаний

      Когда они оставались вместе, она пылала. У неё было спортивное, сильное тело, тело воина, который пережил на своем веку много сражений, и его мышцы однажды затвердели, а икры обтянуло сухожилиями. Обычно она смотрела сверху-вниз на неё и улыбалась, улыбалась всегда по-особенному — ласково и мило, словно эти улыбающиеся губы не находятся на лице, которое, по-хорошему, должно все смяться от морщин, а лицо — на голове, которая всегда чуть приподнята, как у настоящей королевы. Будто эти широкие плечи не носили на себе тяжесть целого мира, а глаза не видели во что превращается человеческое тело, когда летит на пики. И руки… она плавилась от прикосновений теплых сильных рук, ведь в них не только забывались заботы и хорошо спалось: часто они делали чудеса, как руки гончара или скульптора, и всегда — ночью, под лунным светом или в тени кипарисов. Она всегда мурчала, постанывала, стоило пальцам коснуться плеч и пойти ниже, к пояснице. Она обязательно забывала как дышать, и потому её сотрясала дрожь, а пальцы все блуждали и блуждали по ней. Даже когда женщины лежали вместе, избавляясь от одежды, когда они проникали в неё, осторожно сжимали бедра или грудь, и сколько бы таких ночей ни случалось — Габриэль всегда стонала.       У Зены была прекрасная спина. Прочная, как камень, и все равно сохранившая утонченность, которая присуща женщинам и хрупким мужчинам, застывшим в мраморе. Об неё всегда можно погреться. Её можно покрывать поцелуями, а иногда — бороздами, когда уже близка к блаженству, но Зена все никак не доведет дело до конца. Эта спина особенно манила, когда Зена подтягивалась после сна или устраивала себе самодельный турник из дубового сука: мышцы двигались, вытягиваясь как нити в прялке, сжимались, сходились и расходились горами в непрестанном землетрясение — восходы и закаты были едва ли красивее этого зрелища. И всегда, когда Габриэль замечала Зену с обнаженной спиной — и желательно обнаженными ногами, дабы видеть как сгибаются и разгибаются атлетичные ноги с ямочками в сгибе колена, где приближались к друг другу две красиво выпирающие кости, — она пыталась запечатлеть увиденное. Она не была художницей, зато ей достался дар поэта, и она, как могла, обрисовывала любимую Зену словами. Штрихами были красиво выведенные буквы, красками — рифмы. Габриэль и тогда переставала дышать, у неё дожали руки: она желала обхватить ими её бока, развернуть к себе Зену, и чтобы она делала с ней все, что только захочет. Можно нежно, можно грубо, как в бою, Габриэль согласится на все.       С месяц назад Зена взяла её за брошенным лавочным прилавком. Была ночь, их снова вышвырнули из таверны после того как узнали в ней недавнюю разбойницу. Габриэль уже не могла терпеть. Поэтому они сделали это прямо в закрытой лавке перед прилавком: Габриэль уперлась животом в стол, распластав обмякшие руки по его поверхности, и Зена раздвинула ей ноги и вошла в неё без подготовки — всё-таки Габриэль была достаточно влажной, чтобы совершить подобное. Зена держала за волосы, проникая в неё с глухими мокрыми шлепками — она всегда делала это как Габриэль захочет, и в ту ночь Габриэль захотела глубоко. Глубоко и получалось: Габриэль чувствовала каждый миллиметр её плоти и мычала, сдерживая громкие стоны наслаждения, пока Зена двигалась взад-вперед в её жаждущем лоне. Габриэль по началу старалась двигаться навстречу, несмотря на дрожь в ногах и бедрах и туман в голове, а после перестала — Зена делала все сама, пока влага с хлюпаньем не потекла по коленям. После очередного толчка, Габриэль не сдержалась, и её стон песней зазвучал в ночи. Зена издала тихое «Тсссс!» и обещала, что скоро закончит. Габриэль проглотила следующий стон, так как Зена очень редко позволяла себе соврать насчет скорого завершения. На секунду они отвлеклись, и Габриэль подумала что сбилась — но тут Зена продолжила с большим остервенением, словно разозлилась. Она проникла сильно, почти толкала, и Габриэль чувствовала, как её легонько мотает от стола и обратно. Распухший член с легкостью скользил в заполненном до краев влагалище, сильные руки держали за бока, и все внизу горело, жаждало некого освобождения. Габриэль только чудом удавалось сдерживать стоны. Зена тихонько, пусть и часто дышала в ответ на мычание. Габриэль не видела лица любимой, но точно знала, что та нахмурилась, даже скорчилась — голова запрокинута вверх, рот раскрыт в немом вопле, и ей наверняка до чертиков хорошо. Зена говорила, что быть в Габриэль — высоты наслаждения.       Когда Габриэль кончила, она лишь на миг вскрикнула — но вовремя закрыла себе рот. Она изогнулась, ноги расползлись в разные стороны, она всем телом прижалась к Зене, а член все еще находился в ней, грубо бился в ней, выдавливая оргазмическую дрожь, и так продолжалось до тех пор, пока Зена не вжалась лицом в затылок Габриэль, и из её уст не исторгся стон — сдержанный и тихий, точно ветерок. Зена выплеснулась в Габриэль жидким чуть теплым, уютным огнём, и стало хорошо.       Они занимались сексом почти каждый день, и все равно Габриэль не могла насытиться. Сейчас, наблюдая, как королева воинов моется в гладком прозрачном пруду, в отражении которого блестело солнце, она вспоминала тот раз. Она вспоминала и как её придерживали на весу, пока язык блуждал по внутренней стороне бедра, и как сгибались пальцы внутри неё, и как делала Зене однажды массаж, а в благодарность она трахнула Габриэль, не вставая с земли. И ей страшно хотелось снова коснуться её. Снова ощутить её близость и раствориться в её поцелуях. Габриэль с ностальгией вспоминала даже самый недавний оргазм, тягучий и умиротворяющий, сильный и распыляющий в пространстве, словно она — фонтан морских брызг. Хотелось снова и снова чувствовать взрыв внутри себя, когда пламя рвется во все стороны, и тело живет само по себе: бьется в конвульсиях, от которых хорошо, как в Раю, горит, выгибается, пока изо рта льется стон, а в голове — приятная темнота, в которой, как цветы, распускается любовь.       Иногда она ловила себя на мысли, что это не совсем нормально. Кажется, таких, как она, называют нимфоманками, в честь нимф — а нимфы, как известно, безумны в своей любвеобильности. Но Габриэль не бросалась на всех подряд. Она словно была настроена только на Зену, и Зена, судя по тому, что не обращала никакого внимания на самых прелестных женщин, которые только попадались им по пути, была настроена только на Габриэль. И подобная преданность манила, успокаивала. Разве это плохо — каждый день желать любимую? Мечтать заниматься с ней сексом с утра до ночи, пока они не упадут без сил, и никогда не терять страсти.       В этот раз Габриэль не стала долго ждать. Поняв, что ещё немного, и она перестанет соображать от возбуждения, она бросила свиток и перо и принялась стягивать с себя одежду. Быстро, неуклюже, периодически царапая кожу о грубую ткань рубашки, чуть не порвав коричневую юбку. Она боялась, сейчас Зена, только окунувшая голову в воду, вынырнет и обернется, и сюрприза не получится. Она спросит Габриэль, неужели та тоже хочет искупаться. И пусть Габриэль никогда не врала, когда хотела любви — а порой она даже не говорила, она просто давала это понять, — ей хотелось приятно удивить Зену. Одежда падала на песок. Жаркое августовское солнце висело в центре неба, с интересом наблюдая за фигурой девушки на пляже: на её нагие плечи, стройные сильные ноги, которые могли пробежать олимпийский марафон… на грудь, которая показалась под расшнурованной рубашкой, а когда та упала за Габриэль, как опавшие листья — на две загорелых упругих груди, увенчанных розовыми симпатичными сосками.       А когда она лишилась трусов, то направилась к пруду. Тихий шелест — вода раздвинулась перед ней, щекоча бедра. Она вздрогнула от прохлады, от интимных прикосновений к самому сокровенному, но не более — и потом, заходя все глубже, поплыла, стараясь быть тихой. Зена не замечала её. Влага стекала с загорелой спины, на которой жгутами красовались мышцы и бледные, грубые шрамы прошлых сражений. С мокрых волос искрами летела вода. Зена с хрустом разогнулась, замычала от удовольствия. На миг Габриэль увидела её обнаженную грудь, и в паху ещё сильнее разожглось желание. А ещё Габриэль любовалась спиной, и не знала, что нравится в ней больше: выпуклые следы прошлого или последствия постоянных тренировок. Нравится ей водить ладонями по этим мышцам, как нравится касаться прочных бицепсов, или касаться губами шрамов? Однажды они занимались сексом после боя. Не успела остыть сталь её шакрама, а в ушах стихнуть крики убегающих варваров, которым не посчастливилось встать у них на пути, как Габриэль прыгнула на Зену, обхватила её всеми конечностями, и они упали на землю. Жарко, безобразно целуясь, они вместе стягивали с Габриэль штаны. Она хотела, чтобы Зена вошла в неё, но у Зены были свои планы. Она опрокинула Габриэль, когда на той не осталось одежды, на траву, и спустилась вниз, раздвинула ей ноги — и принялась делать свои черные дела.       Ещё не оправившись от битвы, Зена проникала в Габриэль мозолистыми пальцами, и стоны, которые она выдавливала, были едва ли не громче боевого клича. Габриэль чувствовала необходимость этой разрядки, поэтому, когда Зена склонилась над ней и языком принялась разогревать влагалище, и стало скользко от влаги, и уши заложило от собственных стонов, Габриэль обхватила её голову ногами. Она просила Зену не останавливаться, и та не останавливалась — лизала быстро, с удовольствием, играя клитором. По итогу Зена жаловалась на боль в шее, настолько сильно Габриэль давила на неё, а Габриэль не говорила ничего. Её в это время трахали с такой силой, что можно было потерять сознание. Твердый, готовый кончить пенис двигался между её бедер, где недавно ещё блуждал шаловливый язык, и все напряжение уходило прочь. И руки, не находя себе места, держались за спину Зены. За мышцы, за шрамы, за жар, который источала её кожа.       Теперь, когда Габриэль подошла к Зене вплотную, она разогнулась. Всплеск воды заставил воительницу обернуться — и они уставились друг на друга. Зена посмотрела ей в глаза. Потом, как это обычно бывало, её взгляд опустился ниже и так и застыл. Удивленная, довольная, зачарованная, она издала какой-то странный звук, будто впервые увидела Габриэль без одежды, а потом Габриэль улыбнулась. Никакой неловкости. Никакого стыда. Только удовольствие и радость. Наконец Зены оторвала взгляд от груди Габриэль и улыбнулась в ответ. Они смотрели друг на друга, одна снизу, другая сверху, и солнце блестело на их телах, как на граните.       — Ты решила искупаться? — спросила Зена.       Габриэль опустила взгляд вниз, к бедрам Зены, и с удовлетворением отметила, что в прозрачном пруду все отлично видно. Особенно эрекцию.       — Типа того, — ответила она.       Уломать её на секс никогда не составляло труда. Более того — попробуй Зену остановить! Когда ей захочется, у неё почти сносит крышу, Габриэль и рада. Ей нравился её напор, нравилось, как Зена добивалась своего, и сегодня даже захотелось специально распалить её, посмотреть, как Зена будет добиваться возможности снова взять Габриэль. Однако она решила этого не делать: и просто привстала на цыпочках, касаясь губами её губ. Почти невинно.       — Я хочу тебя… — прошептала она, разрывая долгий поцелуй, чтобы продолжить его снова. Прильнула вплотную, животом к животу, положив руку на грудь, в которой участилось биение сердца, вздохнула: придя в себя, Зена уже положила ладонь ей на затылок, погладила, пройдясь по светлым волосам, и заставила Габриэль замурлыкать. И с удовольствием почувствовала, как её пах трется об неё, кожа к коже, между которой лишь стремительно нагревающаяся вода.       — Черт… — голос Зены. — Габи…       А дальше все как в тумане. Габриэль перестала сдерживаться, и руки их обеих заблуждали по телам. Отрывочные воспоминания говорили о том, что Габриэль чуть не потеряла сознание, когда Зена засунула язык ей в рот и так им залихватски пользовалась, от чего у Габриэль на время онемели ноги. Она тоже использовалась язык, и тоже делала это со знанием дела и с целью соблазнить, свести с ума — Габриэль знала, что Зена мало что могла противопоставить ей, когда язычок Габриэль оказывался в нужном месте в нужное время. Они задыхались, хрипели, и девушка не заметила, как сильные руки подхватили её под бедра и подняли, и так Габриэль удалось обхватить шею любимой, и грива длинных волос скрыла их лица от солнца.       Потом они оказались на берегу. Упав на колени и выпятив бедра, Габриэль стонала, подзывая Зену скорее избавить её от томления, и Зена с готовностью набросилась на неё. Она накрыла её, схватила за плечи, и дальше Габриэль дернулась от наслаждения — член вошел в неё во всю длину и принялся неритмично, жадно двигаться в ней, то ли сминая, то ли раскрывая что-то в ней. Зена хрипела в ухо, насаживая Габриэль на себя все с большим удовольствием, пока не зазвучали первые сдавленные стоны. Они сплелись с её стонами, как лоза с лозой, сладкими, громкими и честными. Голова члена билась об неё, точно хотела пройти глубже, наливающаяся жаром кожа скользила по её влагалищу, ловко, без затруднений, иногда больно, иногда делая так хорошо, что Габриэль вскрикивала. Тихо, с нарастающим рвением, пока голос не возвысится, в ритм Зене.       Уверенно и быстро, без нежности и грубости, как Габриэль любила.       — Габи… — послышалось над ней, и Габриэль от наслаждения уронила голову на песок. Она выгнулась навстречу движениям, задвигалась в такт, уже плача от того, как нежно и интимно Зена целовала укромное местечко под шеей, у позвонков, и как делала с ней многие другие фантастические вещи. Габриэль стонала для неё, задыхалась для неё от счастья. Так хорошо… так спокойно… Габриэль улыбалась, снова и снова давясь звуками, которые рождала в ней Зена, и ей хотелось кричать во всю мощь своих легких, захватить этими счастливыми криками мир, и чтобы даже небо слышало, насколько ей, простой смертной, сейчас хорошо. А потом, когда финал совсем близко, и Зена стала быстрее и жестче, от чего соки потекли с новой силой, Габриэль стала подвывать, прося скорее кончить, и стало совсем, совсем хорошо — аж голову сносит.       — Быстрее! — требовала Габриэль, жмурясь. — Во имя богов, просто трахни меня!       Зена зашипела, толкнула Габриэль, рухнула на неё, развела ноги — наверное, она оцарапала колени о песок, а Габриэль спину, но это было не важно, потому она исполнила её просьбу и трахнула. Без компромиссов, быстро, со страстью. Она проникла в неё своим увеличившимся членом и стремительно двигалась вперёд, выбивая остатки воздух из легких. А когда она выгнула спину, и из неё исторглось горячее семя, — из Габриэль тоже потекло, и её снова пробило, как тараном, сильным оргазмом.       Они лежали так на пляже, нагие, облепленные мокрым песком, бронзово-загорелые и довольные. Габриэль тяжело восстанавливала дыхание. С её широко расставленных ног ещё текла вода из пруда, по бедрам — то, что они с Зеной из себя исторгли. Она улыбалась и лёгкой боли в промежности, и чувства полноты в животе, даже саднящему горлу она радовалась, как старому другу. Её глаза с расширившимися черными зрачками смотрели в синеву неба и блестели.       — Ты убьешь меня, Габриэль, — сказала Зена приглушенным, но довольным голосом. — Ты просто… ты просто хищница. Рано или поздно я просто не смогу помогать тебе с твоими потребностями.       Габриэль усмехнулась.       — В первый раз ты была такой неистовой, что я даже испугалась, — ответила она. — И это я — хищница?       — А то!       Она закатила глаза. А потом эти же глаза также хищно, хитро блеснули, и Габриэль перекатилась на живот. Взглянула на мокрое от пота лицо Зены и оскалилась.       — А если я удовлетворю твои потребности? Ты, конечно, уже кончила, но он ещё стоит… — и уставилась на её стояк. Также хищно, с желанием, словно только об этом она и могла мечтать. В ответ на это Зена, и без того красная, покраснела пуще прежнего и сглотнула, замявшись. Но под цепким, уверенным взглядом Габриэль, готовой совершенно на всё, она не могла сопротивляться. Так что, когда Зена перестала мяться и раздвинула перед ней ноги, Габриэль привстала и, убрав волосы с лица, склонилась… В тот же момент Зена ахнула, а когда язычок Габриэль защекотал накрытую губами головку, жалобно, просяще заскулила.       Все это время сонный, точно лоснящаяся от удовольствия кошка, разум грелся в клубах красно-персикового тумана. В нём, в этом густом мареве, пока тело делало что умело, напрягаясь каждой мышцей лица, Габриэль вспоминала их первый раз — она всегда возвращалась к тому моменту, когда они отдыхали после кульминации или когда она удовлетворяла Зену. Это случилось целый год назад, когда они лишь начали знакомство, но чувства уже зародились: зародились в тот день, когда они вместе сели в седло и бросились в путь, цели которого не знали. На Габриэль тогда было что-то синее, то ли сарафан, то ли юбка с блузой, на Зене — её истрепавшиеся доспехи. У Зены поднимались и опускались бока, пока Габриэль держалась за неё, и циркулировало тепло под кожей затылка. У Габриэль сердце прыгало от предвкушения чего-то невероятного, нового, но и от легкого испуга: все же она не ожидала от себя такого смущения, таких чувств, как тогда.       День за днем они сверлили друг друга взглядом. Зена сверлила — Габриэль чувствовала её напряженный, изучающий взгляд на себе каждый день, каждое мгновение. Она чувствовала его, засыпая, вставая, переодеваясь. Спиной ощущала его почти физическое прикосновение, шершавое, но скользящее, точно змея. А когда она оборачивалась, Зена уже не смотрела, и Габриэль спрашивала себя, хотела бы она увидеть этот взгляд или самой смотреть целую вечность? Особенно на это тело. Тем более — на тело. Чудесно сложенное, спортивное, сильное, за которым можно укрыться, как за стеной из стали. Ещё при первом взгляде на Зену, Габриэль оценила её и подумала, что не видела таких сильных людей. Особенно женщин! Таких молодых, красивых и сильных женщин, как эта королева воинов. И чем больше они путешествовали, чем чаще Зена смотрела на неё, тем чаще Габриэль ловила себя на мысли, что хочет прикоснуться к ней… или растаять под взглядом.       Их первый секс случился через месяц напряжения, скрытных, но порой замечаемых взглядов, неловких касаний. Габриэль навсегда запомнила, как однажды Зена подошла к ней сзади, сказав, что у неё в волосах запутался листик, и положила ладонь ей на талию. Габриэль тогда прошил ток, и она с трудом удержалась от судорожного, громкого вздоха. А потом, следующим днем, словно получив ответ на некий свой вопрос, Зена прошлась ладонью по её ягодице. Правда, не позволявшая себе никаких вольностей, напряженная, как перед битвой, Габриэль скорее испугалась. Тем животным страхом, когда хочешь бежать без оглядки, и тем человеческим страхом, когда неизведанное, новое манит. Она хотела этого. Где-то глубоко внутри, где жили её темные желания, о которых без стыда и не подумаешь, она жаждала этого. Хотела, чтобы оно произошло и между ними пропали последние преграды.       Ночью Габриэль видела эротические сны о том, как Зена лишает её девственности, а днем она, ловя на себе заинтересованный взгляд, пылала и убеждала себя, что это всё скоро пройдёт. Главное, не давать этому волю. А ещё — не давать Зене распускать руки.       В тот день Зене надоело ждать. Все случилось в лесу, ближе к закату, когда золото солнца загустело, и по лесу гулял запах прелых листьев и грядущего ночного мороза. Габриэль собирала ягоды для чая, когда услышала шорох, обернулась — и в тот же момент её прижали к стволу. Бесшумный умелый охотник, подкрался к ней сзади и впечатал щекой в дерево. Габриэль успела лишь вскрикнуть, вывернуть шею и разглядеть Зену, прежде чем её развернули и поцеловали: Габриэль ещё не распробовала вкус губ, о которых мечтала столько времени, но которых остерегалась и не хотела, а голова закружилась в тот же миг. Она смогла отбросить Зену, стоило её языку пройти вглубь рта, и выдохнуть злое:       — Зена! Что ты…       Но Габриэль точно заметила участившееся сердцебиение — она испугалась, испугалась диких синих глаз, и почувствовала себя скорее загнанной добычей. Зена схватила её за запястья, сжала, выбросила вверх. Габриэль снова отбросило к дереву, и, хуже того, она почувствовала весь обрушившийся на неё не дюжий вес. Зена прижалась к ней всем телом, и Габриэль оказалась в ловушке между нею — высокой, крепкой, подавляющей любое сопротивление, — и ясенем, тень которого горела в закатном свете. Заломило руки, сперло дыхание: Габриэль перепуганно смотрела на Зену, а Зена, словно какое-то животное, смотрела на неё, и в том взгляде читалось отражение мыслей Габриэль. Темных. Непонятных. Страшных. Она увидела отражение своего желания. Она пискнула, стараясь понять причину страха, причину происходящего, предприняла попытку вырваться — но Зена держала крепко. Хотя на миг ей даже удалось: она спасла запястье из цепких пальцев, будто на самом деле Зена и не хотела делать ей больно. Замахала руками, дернулась вперёд, но грудью лишь врезалась в твердое плечо — как в скалу.       И вдруг подумала, что ей не сбежать. Что она сейчас полностью во власти этой женщины, чокнутой, но такой поразительно спокойной, даже холодной, и в то же время притягательно теплой. Зена толкнула её обратно, и в этот раз одной рукой уперлась в ствол, а другой, к ужасу Габриэль, прильнула к её скрытой под юбкой промежности. Она тогда вскрикнула, не ожидав, испугавшись, а когда губы Зены оказались на шее — чуть не всхлипнула. Она вдруг с особой ясностью поняла, что происходит. Габриэль произнесла её имя. Напуганно, попросив этого не делать. Зена промолчала. Она целовала её шею и скользила языком по шее с таким рвением и с лаской, с какой не делала этого и во снах, пальцы бережно гладили Габриэль там, между сжатыми дрожащими ногами, и в горле стал зарождаться ком. Она продолжала вырываться, и каждый раз сопротивление подавлялось: её снова вдавливали в ствол, душили своим телом, так что Габриэль чувствовала запах её волос и немытой кожи.       А потом Габриэль всхлипнула, чуть не подавившись испуганным стоном, когда ладонь Зены пролезла в под нижнее белье и нащупала её, мокрую и беззащитную.       Её безмолвно связали, и долго, до самого утра, выдавливали из неё удовольствие, как мёд из сот. Габриэль помнила, как сначала плакала, когда крупные пальцы стали измываться над её клитором, но не входили в лоно, точно Зена нарочно томила. Помнила, как она сорвала с неё верх и принялась безжалостно целовать соски, и тогда впервые заговорила. Она бормотала, что хотела этого с того мига, как впервые увидела её, и что нет ничего плохого в происходящем. Но Габриэль не слушала её. Она уже не могла сопротивляться, однако со страхом пока не попрощалась. Зена целовала её, мастурбировала ей, против воли увлажняя Габриэль, и Габриэль не хотела противиться, даже не помышляла об этом. Ей нравилось происходящее. Оно казалось сбывшимся пророческим сном, сном, который она с наслаждением просматривала ночь за ночью.       Руки перевязали за спиной, саму девушку нагнули, стянули сначала юбку. Уже когда Зена стала сдирать с себя низ, Габриэль взвыла. Зло, плаксиво, она пыталась сопротивляться, надеялась вырваться, как кролик, угодивший в лисью пасть. Она знала что произойдет, и как бы ни желала этого — чтобы девственная плева наконец порвалась, и её девственность нарушила Зена скрытым под холодностью звериным неистовством. И когда трусы спустились до колен, и что-то твердое уткнулось в скользкое влагалище, она могла только думать: как она хочет и как не хочет, как это все неправильно, как страшно… и до чего же приятно, приятно от поцелуев, от сладкой боли внизу живота, от возбуждения.       — Зена… — она просила скорее себя, нежели её. — Зена, пожалуйста… я не хочу… — а потом её голос сорвался на крик, когда член проник в неё, Зена проникла в неё всей своей непробиваемой твердостью и силой, и, точно выбивая дробь, взяла Габриэль. Она с шумом, с наслаждением застонала, задрав голову, и Габриэль услышала сквозь звон в ушах: «Да!.. Как давно я этого хотела…». Она держала её за бедра, чтобы не вырывалась, а когда Габриэль начинала биться, то сдавливала, наваливаясь на её хрупкую фигурку. Она впивалась в неё, погружалась, захватывала. Габриэль чувствовала как член грубо проходит в неё, как скользит внутри головка, как рельефные вены трутся о её девственный проход. Она ощущала это как ни что другое не ощущала, и весь мир замкнулся на ощущении Зены внутри себя, в её узком, никого не знавшем лоне.       — Ты такая мокрая… — Зена произнесла это с самодовольством, словно отрицая что Габриэль против: ведь факты налицо. — И такая теплая… — она застонала, толкнулась, и на весь лес раздался мокрый шлепок. — Такая влажная… такая… — Габриэль закусила губу, потому что с каждым мигом член становился все ощутимее, все больше, он рос, словно наполняясь жаром. Единение с Зеной, ощущение её внутри себя становилось почти невыносимо приятным и болезненным. И каждый толчок, каждое новое проникновение, когда Зена упиралась в неё до конца, немного выходила и снова проникала, было сродни сладкой пытке, от которой захватывало дух и кружилась голова. Она не слышала как жалобно мычит, как дрожат ноги. Только Зену. — Разве тебе не нравится? Тебе же нравится, Габи…       Да, ей нравилось. Ей определенно нравилось, и будь сила духа, она бы занималась со своей мучительницей сексом до скончания времен. Лишь бы она снова делала это с ней. Лишь бы применяла эту силу, проникала в её мягкое, влажное и нежное всей своей каменной твердость и грубостью с лаской, на которую способен только воин. Габриэль запомнила нарастающую скорость, и как слабые стоны превратились в крики, как Зена прижалась к ней, как разогнула её спину, ухватилась за бедра и стала биться в неё, насаживать на себя. Габриэль помнила как согнула ноги, как потекла, как хотела разорвать путы на руках и вцепиться ими в кору дерева. Зена задыхалась от стонов, кусала её за плечи, выгибалась, держась за её талию. Позже она описывала, что испытала такое наслаждение, какое нельзя представить. Она чувствовала Габриэль частью самой себя, словно тело наконец нашло то, без чего не могло жить. Она погружалась в её горячую влагу, в ту поразительную девичью нежность, и думала, будто потеряла рассудок.       Она так и не кончила. Через десять минут пытки Зена вышла из неё, бросила на землю и, несмотря на то что Габриэль снова сопротивлялась, переделала узел — теперь её привязали к ясеню полностью, и она не могла двинуться с места. И Зена продолжила исполнять свои мечты. Она прильнула ртом к её горящему от желания влагалищу, к её возбужденному клитору, и стала вытворять языком чертовски приятные, похожие на грезы вещи. Она делала почти невероятное, и вот тогда, дрожа всем тело, стараясь прижать колени к животу, Габриэль стала громко, безудержно стонать, почти кричать, не желая чтобы Зена останавливалась. Она выкрикивала её имя, слезы застилали глаза, и мир тух, вертелся, пока Зена скользила язычком в ней, заползая все глубже, принося возрастающее удовольствие.       — Тебе нравится? — спрашивала она, порой прерываясь, а Габриэль не могла ответить: она старалась не стонать, не показывать, не наслаждаться… но разве телу прикажешь? — Я же вижу, как тебе нравится, детка… — и когда Зена проникла пальцами до самых костяшек и стала трахать её уже так, Габриэль закричала:       — Да! Да, мне нравится! Я хочу тебя! Я хочу тебя всю!       Зена улыбнулась, ускоряя темп.       — А я хочу кончить в тебя, и кончать всю ночь напролет, пока ты не понесешь от меня.       И эта мысль — забеременеть от Зены, — так понравилась Габриэль, что, вопреки веревкам, она изогнулась и потекла. Зена глотала её выделения, изгибалась вместе с ней, и языком словно повторяя те изгибы движений: точно волна, пародирующая цунами. Габриэль сорвала голос, пока стонала для неё, и продолжала стонать даже когда оргазм должен был давно пройти. А через какое-то время путы были порваны, и Зена снова овладела Габриэль. Она взяла её также сзади, и готовый взорваться член вошел с новой силой. Так, что показалось, что она готова снова кончить. Зена яростно двигалась в ней, двигая торсом взад-вперед, толкаясь затвердевшей плотью до самого конца. Габриэль стискивала зубы, не соображая где находится и почему. В какой-то момент стало больно. Она дернулась, и Зена схватила её за волосы и продолжила трахать с новой силой, и так нечто новое зародилось в Габриэль. Она чувствовала, как её трахают, как Зена прикладывает все усилия, чтобы сделать это, и шар, колючий и жидкий, появился где-то в паху, куда Зена прокладывала себе путь. Возбуждение, неземное, страшное. Страшное настолько, что она вдруг вспомнила, что происходит, и что ей не только бесконечно хорошо, но и плохо.       — Зена, — она снова попыталась. — Зена, прошу…       Она ускорилась, и Габриэль замычала, сдерживая удовольствие. Она мычала, мычала, впиваясь ногтями в землю, глотая слезы, повторяя, как мантру: «Пожалуйста, не надо… нет…».       — Нет…       Шар рос. Возбуждение стало почти невыносимым, и Габриэль разрыдалась в голос, то ли прося, чтобы Зена перестала мучить её и довела дело до конца, то ли желая, чтобы этого никогда не случалось. Она расплакалась, закричала, а она все равно делала это и часто стонала от удовольствия, пока наконец сперма потоком не брызнула в Габриэль. К тому моменту девушка задыхалась и хотела, чтобы оно никогда не кончалось, и была близка ко второму оргазму, буквально в одном шаге… И она стонала вместе с королевой воинов, когда все было кончено. Стонала в крике, ибо сама мысль о происходящем что-то в ней надламывала.       И даже когда они закончили, и обе, будто бездыханные, лежали на земле, стоило Габриэль пошевелиться, она не сразу почувствовала страх и стыд. Она смотрела на Зену, что переводила дыхание, лежа на раздавленных ягодах, и думала только о том, как хочет повторить. Но никогда не позволит. Не позволит даже прикоснуться к себе. Хотя не могла избавиться от мыслей о чувстве, появляющемся когда в тебя кончают, и о том, что выкрикивала на пике.       Когда она собиралась уйти, Зена схватила её. За руку. Развернув к себе лицом. И, улыбаясь, произнесла:       — Мы только начали.       Они занимались сексом всю ночь. Габриэль выгибали в самых разных позах, драли во все щели, и так по кругу, час за часом. Зена казалась ненасытной. Она проникала в неё пальцами, доводя до безумия, а потом делая больно, входя пенисом, отлизывала ей, когда Габриэль с разведенными ногами лежала на траве, и выбивала из неё крики, насаживая на себя, пока эти же ноги находились у неё на плечах. Габриэль то просила прекратить, то молила снова кончить в неё. Она плохо запомнила, что было после первого и второго оргазмов. Запомнила разве что момент, когда Зена впервые заставила себе отсосать, удержав голову Габриэль у своего паха, но после пары мгновений Габриэль и сама с охотой принялась за дело.       И так продолжалось каждую ночь, пусть и не так ярко, бешено, как в ту, первую. Зена просто наваливалась на Габриэль, лежавшую в ожидании сна, а после и в ожидании неё, и делала что хотела. И каждый раз Габриэль сперва сопротивлялась, слабо била её и старалась выбраться из объятий, а потом позволяла себя покрыть, как самку при течке. Зена умело проворачивала этот трюк — однообразную позу, одинаковую ситуацию она превращала в неповторимую. Казалось, все кончается по-разному, пускай итог был один и тот же, и всегда Габриэль хотела ещё, но Зена уходила, стоило довести девушку до пика. Однажды, правда, поза изменилась, как изменились требования. Зена трахала её пальцами, пока Габриэль не попросит ещё, и делала это медленно, со вкусом — в конечном итоге, не дождавшись разрядки, девушка прыгнула ей на лицо, села, чтобы Зена наконец отлизала ей, и она отлизала также хорошо, как впервые. А на следующую ночь Габриэль силой заставили сделать то же. Зена сорвала с неё юбку и притянула к себе, не замечая как Габриэль шлепает её по рукам, повторяя надоевшее им обеим «Я устала! Я не хочу…». Она притянула её бедра к себе и опустила села на лицо, так что Габриэль мигом застонала. Сильные руки приподнимали и опускали, пока шершавый сухой язык проникал в неё, совершая круговые, не спешные движения, и так долго, очень долго. Наверное, Зена проверяла её на прочность. Хотела узнать, достаточно ли в Габриэль набралось выдержки, чтобы противостоять её соблазнениям, но девушка знала, что нет. И Зена тоже, но ей нравилось делать с ней это. Видеть Габриэль, чьи потаенные желания исполняются одно за другим, и видеть её сопротивление собственной природе. Как сначала борется, а после сдается на милость судьбе, окунаясь в поток страсти.       И в тот раз, и в следующий Зена занималась чем-то странным. Она удовлетворяла только Габриэль. Сначала выводила из себя, окунала в бездонный колодец возбуждения, разряжала её, точно лук со стрелами, а потом уходила. Габриэль сосала ей всего один раз, и даже тогда, казалось, в самый подходящий для этого момент Зена от чего-то не довела себя до конца. Габриэль это раздражало. Она продолжала вспоминать те её слова, и мечтала снова ощутить Зену на пике, не только получить удовольствие, но и знать, что от неё получают отдачу. А потом, спустя ещё недельку, все и вовсе прекратилось — точно эта напыщенная сволочь получила желаемое в полном размере и отныне не нуждалась в Габриэль так, как до последних событий.       Габриэль вынырнула из воспоминаний, когда Зена кончила, отошла, вытирая рот, и с довольством уселась рядом, подставляя шею теплым солнечным лучам. Зена заворчала, с трудом вставая с песка, размяла плечи и потянулась.       — Ты как всегда неподражаема, — сказала Зена.       Габриэль усмехнулась, все ещё пребывая в прошлом.

***

      Она могла бы до смерти времен наблюдать за тем как Габриэль двигается. Это была совсем не крестьянская грация, граничащая с простой и естественной, точно природа, красотой. Она была легкой пушинкой со складно собранным телом: её мышцы и сухожилия, плющом вившиеся по каркасу, обнажались, стоило Габриэль сделать шаг или повернуть голову. Гладкость её кожи с мозолями разве что на кончиках пальцев притягивала взгляд: она казалась чем-то иным, не от мира сего, мягким, приятным на ощупь. Точно также хотелось коснуться героинь страшных трагедий — слишком красивых, слишком прекрасных для жесткой реальности. Зена не могла противиться своим желаниям. Более того, она спала и видела, что могла бы сделать с Габриэль, героиней одной такой трагедии. Как мягки её груди, как приятно коснуться внутренней стороны бедра и пройтись вверх, а потом вниз — к колену. До чего великолепно выточены плечи и вылеплены, точно из глины, черты доброго лица.       Когда Габриэль раздевалась, Зена наблюдала за ней, окаменев, и запечатлевала в уме все детали вплоть до примятой травы под пятками или как струилась вода по линиям ладоней. Искусство. Габриэль была искусством, познать которое никому ещё не удалось, и Зена мечтала быть первой и единственной. Мечтала с тех пор как встретила, а потом вместе с ней унеслась навстречу приключениям. Во снах они встречались в поцелуе, столь же сказочно сладком, как амброзия богов, и Габриэль ложилась на перину, снимала с Зены доспехи и просила принести ей удовольствие. Она всегда выполняла её просьбу, мягко, беззлобно, а потом могла и грубее, и оно повторялось ночь за ночью. То ли подарок звёзд, то ли земли, на которой они спали. Или вовсе знамение, толчок к действию, ведь и Зена видела взгляды Габриэль, и чувствовала её напряжение, и знала, что способна это напряжение снять.       Когда терпению пришел конец, и сдерживать желание стало невозможно, она овладела Габриэль, и её стоны стали лучшей музыкой в мире. Зена не ощущала ничего подобного раньше: она никогда не входила в женщину, и от того первый раз запомнился четко, будто оставил печать на памяти. Сначала тепло и мокро, а потом — по пояс окунаешься в море, повиснув на невесомых ласковых волнах. Зену обхватило этим влажным, щекочущим теплом, и все, о чем она ещё могла думать, это как приятно скользить в ней, проталкиваться глубже во впадину из обволакивающего жидкого огня. Кайф, пламя, идущее от паха к голове, и мысль, что быть в Габриэль — это лучше, нежели быть бессмертной. Возможно, что ради этого можно и умереть.       И пусть первый раз Зена позволила разрядиться и себе, и сделала это много раз, с остервенением и страстью любя Габриэль, в следующие разы она не позволяла себе таких вольностей. Как бы сильно ни хотела. Как бы ни мечтала. В тот последний раз перед небольшим перерывом, Зена почти кончила в неё. Она взяла её на кровати, прямо перед окном во двор, и целовала между грудями, пока проникала в лоно. Габриэль уже перестала отбиваться. Она отдавалась ей вся без остатка, и в ту ночь просила исполнить угрозу. Она просила, чтобы Зена зачала ей детей, в точности как во снах, где Габриэль также просила её об этом и получала желаемое. Наверное, это заводило сильнее остального — оставить в Габриэль частичку себя как Габриэль оставляла сотни капелек себя на коже Зены. Но и тогда Зена сдержалась. И это оказалось слишком трудно.       Теперь они снова остановились в гостинице, и здесь были даже знакомые низкие кровати с кривыми ножками. Женщины спустили с плеч походные сумки, без стеснения разделись и без сил рухнули на прохладные простыни, от которых шел отчетливым запах мяты. И долго ещё лежали в поисках сна, пока Зена продолжала вспоминать и думать о Габриэль. О Габриэль, которая сегодня избила своим шестом сразу трех нападавших, и они убегали, прикрывая набитые шишки. О Габриэль, чей голос убаюкивал и вдохновлял на войну.       Когда она принялась целовать её за ушком, Габриэль шлепнула Зену по щеке, как делала это с самого начала, и было собиралась двинуть локтем — но королева воинов перехватила её руку и прижала к подушке, рядом с головой. Габриэль усмехнулась, усмехнулась и Зена. Для них подобное сопротивление стало ритуалом, понятным им обеим и больше никому, и потому, когда игра продолжилась, ни одна не возмущалась. Опять же, у Зены никого до Габриэль не было, а когда она появилась, никто не был нужен, кроме неё. Кроме светлых, сотканных из пшеницы и ячменя волос, зеленых, как леса всей Греции, глаз, и её фигуры. Зена могла часами держаться за талию Габриэль и жмуриться от удовольствия, когда Габи держалась за её плечи и обхватывала ногами бедра. Это стало ясно со дня, когда Зена перестала сдерживать себя и дала волю зверю внутри. Эта красивая шея, этот голос, все в Габриэль сводило с ума. Однажды они разошлись своими дорогами, Габриэль вернулась домой, а Зена отправилась дальше, и она чувствовала пустоту внутри, будто её лишили неотъемлемой части собственной сущности. Её не привлекала ни одна другая девушка, прочие мысли, хоть о еде, хоть о сне, не радовали. Упало либидо. Упали на самое дно потребности от жизни. А когда они воссоединились…       Что ж, сейчас, целуя шею любимой и вслушиваясь в мелодию её голоса, Зена вспоминала именно тот день. Как они снова встретились, а потом не могли оторваться друг от друга до темноты, за семь часов лишь пару раз вспомнив что помимо секса и них самих существуют прочие важные вещи. Габриэль попросила нежно, и Зена со всей доступной ей нежностью отлизала ей, а через полчаса ещё раз, и ещё, и ещё. Затем Габриэль попросила погрубее, и Зена трахнула её пальцами, прижав животом к старому мшистому бревну. И она трахала её то двумя, то тремя пальцами, яростно и стремительно, до тех пор пока Габриэль не сообщила об усталости. Под утро, после позы, в которой удалось обеим удовлетворить друг друга, уже испачканным и мокрым от слюны членом она вошла в Габриэль снизу и, как и все разы до этого, исполнила свою угрозу. Черт, как Габриэль прыгала на ней! Как наездница на бешеном жеребце, влитая на блестящем от её выделений стволе. Зена постоянно поражалась вместимости её щелки, особенно когда случалась сильная эрекция и член просто не должен был никак пройти. Но он проходил, и Габриэль прыгала на нём вибрирующей струной, доходя до конца и принося Зене сладкие муки удовольствия.       Только на следующий день после воссоединения Зена разозлилась на Габриэль, и решила её наказать. Габриэль любила наказания, ровно как и сама Зена, поэтому они наказывали друг друга крайне редко. В тот раз, дождавшись момента, когда они выедут на лошади на главную рыночную площадь, где не было видно земли от количества людей, Зена, сидевшая за спиной Габриэль, просунула руку ей под юбку. Руководствуясь холодным расчетом, мстительная, немного обиженная за недавнее предательство, Зена сделала это на глазах у сотен зрителей: прошлась ладонью под нижнее белье девушки. И судя по тому как подскочила и дернулась Габриэль, действие подобного характера стало для неё неожиданностью. Глаза округлились, забилось дыхание в легких, Зена почувствовала это, прильнув животом к её спине. Габриэль удивилась и, более того, застыла, соображая, что происходит и как с этим быть. Понимание пришло позже, когда, довольно себе улыбнувшись, Зена нащупала клитор и надавила на него — Габриэль снова дернулась, сильнее сжала узды, задрожала. Она сжала губы. Стиснула челюсти. И дрожь вкупе с молчаливостью раззадорила Зену.       Ей не нравилось, когда правила игры нарушаются, и она не стала медлить. Сперва осторожно, но со скорее нарастающим напором она мастурбировала маленький клитор, играла с ним, как с вишенкой на ветке — самой чувствительной ягодой в мире, от прикосновений к которой любая женщина забывает даже собственное имя. Габриэль мычала, плотно прижимаясь к Зене, пыталась что-то сказать, и стоило ей открыть рот, как Зена усиливала напор. Она легонько сдавливала его, массажировала, терла вспотевшими пальцами, пока Габриэль не потечет.       — З-Зена… — она снова предприняла попытку поговорить, остановить, и тотчас озноб пробил её, и она сдавленно замычала. Зена представляла, что не только касается клитора, но и целует его, облизывает, выдавливая все более громкие звуки из партнерши. Представляла, как затащит её в какой-нибудь темный угол и устроит отличный куни, только сидела здесь, в седле, одной рукой обхватив напрягшийся живот Габриэль, а другой гладя промежность. — Зена… давай не… не надо… ах! — её голос сорвался на тихий длительный стон, возвысился, стал уже знакомым писком, ибо пальцы, творившие нечто в её трусах, заставили Габриэль выкатить грудь вперёд и чуть приподняться. — Мы же… мы же… на нас смотрят…       Когда она томно застонала, Зена прошептала, касаясь губами уха:       — И что?       Тотчас пальцы пропали в ней, и Зена долго с довольством трахала пытающуюся сохранить спокойствие Габриэль. С наслаждением и предвкушением она проникла в Габриэль, и лишь большим пальцем продолжала массировать разбухший, скользкий клитор, от которого током расходились волны жара. Зене нравилось вслушиваться в её приглушенное дыхание, улавливать малейшие изменения голоса — когда Габриэль стискивала зубы, пытаясь не застонать, и когда стон бурей поднимался к груди и просачивался наружу знакомой, будоражащей песней. Она держалась стоически долго вопреки напрягшимся мышцам и тяжелому дыханию, обмякшему торсу и возбуждению. Подавляла стон, спокойно глядела перед собой, никак не показывая лицом, что чувствует, пока чья-то рука измывается над ней. Зена уже ввела два пальца и проходила ими до костяшек, скользила в смазке, как в масле, и наслаждалась — ей нравилось и просто трогать её там, ощущать на подушечках пальцев.       Когда дыхание стало нестерпимо частым и жарким, Зена ввела третий палец и двинулась вглубь: туда-сюда, словно искала самое чувствительное место Габриэль. Габриэль наконец сжала ноги, склонилась вперёд, к лошадиной холке, надулась, замычала — до чего же возбуждающие звучало её мычание, в котором сливались и страсть, и просьба, и протест… Она замычала, когда Зена согнула пальцы, и снова, громче и громче, когда вывела их и полностью переключилась на клитор.       — Тебе крышка… — с придыханием пообещала Габриэль. — Тебе… — она сорвалась на стон, такой громкий, что пришлось закрыть рот ладонью и выстонать чувства в пустоту. Она медленно и терпеливо трахала Габриэль, пока наконец она не закатила заслезившиеся ярко вспыхнувшие глаза к небу, и на всю площадь не раздался стон — всего секунду, потому что Зена прижала Габриэль к себе и заглушила её громкие высокие звуки своим телом. Габриэль жмурилась, мычала, неистово дрожа и выгибаясь, словно темный дух тянул ниточки её тела, словно оргазм был таким сильным, что она могла сломаться и сломать человека рядом.       — Но сначала я разберусь с тобой, — после того, как Габриэль с облегчением облокотилась на неё, сказала Зена, коварно улыбаясь.       Вторая часть наказания случилась на выезде за черту города, в сиреневой темноте без звёзд. Габриэль наверняка подозревала, что после случая на площади ничего не закончится и точно понимала как Зена обижена на неё за недолгое расставание. Точно также, как понимала, что все это скорее игра, ведь если бы Габриэль правда не хотела ничего такого, Зена закончила без вопросов. Когда они выехали на луг и, соскочив с седла, направились к черневшим недалеко серым скалам, Зена чувствовала готовность продолжить и, важнее, чувствовала напряжение Габриэль — её смятение, неуверенность и ожидание. Но это не спасло её. Вряд ли что либо на свете могло спасти Габриэль от наказания этим днем. Поэтому, когда они дошли до скал и разожгли костер, Зена с веревками подошла к ней сзади и напомнила: они ещё не закончили. Габриэль отреагировала мгновенно и бросилась наутек, но Зена оказалась быстрее. Как известно, ни одна добыча не уходила от неё. Тем более столь желанная добыча с округлостью плеч, достойной лучших портретов, и с запахом волос, от которого кружилась голова и отказывал мозг. Она побежала, и королева воинов в два счета догнала её, схватила со спины, приподняла и потащила к скалам. Габриэль шипела, била ботинками по коленям, сопротивлялась, как и всегда, и Зене чертовски это нравилось. Нравилось чувствовать свою власть и её беспомощность.       Она привязала брыкающуюся девушку к сухой ветке мертвого анчара, чтобы у неё не было никакой возможности выбраться. Габриэль размахивала ногами, рычала, натягивала верёвки, она была точно кошка, попавшая в силки, и пару раз умудрилась заехать Зене по лицу. Но Зена, у которой «горевшая шишка» прекрасно просматривалась в штанах, не замечала неудобств. После недолгой борьбы, ей удалось схватить Габриэль за обе ноги, обездвижить, развести в стороны и, сняв зубами трусики, присосаться к её влагалищу. Она продолжала дергаться, когда Зена приближалась лицом к ней, и без того натерпевшейся на площади, и задергалась втрое сильнее, когда знакомые губы накрыли её клитор, и между ними просочился язычок — он прошел по солоноватым от пота половым губам, двинулся вниз, оставляя на пульсирующей чувствительной коже мокрую дорожку. Зена дрожала от восхищения, когда пробовала Габриэль на вкус, когда лобковые волосы, её влага, её неровная, обнаженная плоть, все перемешивалось. Когда она брала твердый, круглый клитор в рот, и когда щекотала языком у самого входа, вынуждая Габриэль выть от нетерпения.       Шершавый язык уверенно, быстро принялся дергать, облизывать, порой проходя в раскрывшееся от возбуждения влагалище, и все, что слышала и чувствовала Зена в тот момент: что Габриэль на вкус как ягодка и что она больше не сдерживается. Но, не доходя до кульминации, Зена отстранилась, взмахом ножа разрезала веревки, и Габриэль со связанными руками и спущенным нижним бельем упала в её объятия. Зена положила партнершу на не разобранный тюк и принялась развязывать пояс на штанах. Там было слишком жарко, жарко, жарко и тесно — хотелось как можно скорее окунуть свой член в ласковое море, погрузить в Габриэль, чтобы излить в неё свое напряжение. И она это сделала. Она пристроилась над ней, накрутив часть волос на кулак, и, мотнув бедрами, вошла в неё. Она была уже мокрая и готовая, и поэтому погрузить головку не составило труда, и скользнуть дальше — тоже. Легко, как в то же масло, только теплое, родное… вместе с которым приходят, захватывают тебя в плен волны блаженства, ведь ты, черт подери, един с самой прекрасной, самой любимой девушкой в мире, ты входишь в неё, и она чувствует тебя и стонет от удовольствия.       — Знаешь, что я потом сделаю? — спросила Зена, пока Габриэль, прикрыв глаза, чувствовала как в неё входит её твердый, жаждущий член. От каждого толчка Зене становилось почти плохо от счастья, и хотелось стать одним сплошным ощущением, раствориться, как дым. Она слепла, она почти ничего не слышала и не понимала, пока ебала её сзади.       — Что же?..       В ответ на это Зена стала резче, и Габриэль ахнула. Она входила во всю длину, не жалея Габриэль, и даже когда смазка стала высыхать, все равно проникала. Семя накапливалось внутри, хотело вырваться, но Зена сдерживала свой оргазм даже когда пламя достигло ушей, и она совсем перестала соображать, то делает. Она думала, как хочет сделать это с Габриэль, делать до тех пор, пока Габриэль однажды не сообщит, что у неё прервался лунный цикл. Зену до боли возбуждала мысль обрюхатить её, подарить новую жизнь, и все это — в момент для обеих наивысшего наслаждения.       — Накажу тебя так… а потом вот так, — и она вышла и, подержав Габриэль некоторое время вот так, без продолжения, пока не отдышалась и пока сама Габриэль не зарычала раздраженно, снова вошла — только теперь медленно и совсем чуть-чуть. Дразняще.       Сейчас, отдыхая после секса вместе с Габриэль, лежа на одном одеяле, деля одну подушку на двоих, Зена с улыбкой вспоминала те времена. Сколько они экспериментировали, как расширяли границы дозволенного, в какие игры порой играли. Редко, однако и та, и другая хотели быть униженными, и в такие моменты Габриэль, к примеру, могла начать мастурбировать Зена во время разговора с кем-нибудь важным или со старыми друзьями, а порой даже пряталась под столом и отсасывала, вынуждая Зену точно также, как Габриэль когда-то, сохранять спокойствие, когда все, чего хочется — это закричать, настолько хорошо Габриэль управляется своим ловким язычком. А иногда Зена могла просто пристроиться рядом с Габриэль, прыгнуть на неё и трахнуть. Кто-то мог подумать, что без разрешения делать подобное уж точно не допустимо, но это если дело не касалось Зены и Габриэль. Зена-то знала, что Габриэль нравится и это, как нравится снова и снова драться с ней понарошку и сдерживать удовольствие, вынуждая Зену действовать настойчивее.       Они знали друг друга, как карты родных мест, как узор луны, которую видели с рождения, как знали, где встает и заходит солнце, но никогда не надоедали. Напротив. Чем дольше они путешествовали и узнавали о себе, тем желаннее становились друг для друга. У них не было серьезных поводов для конфликтов, они принимали свои желания и нужды, считая их неотъемлемой частью идентичности. Зачем стыдиться, к примеру, своего высокого роста или аллергии на некоторые фрукты? Зена жила с этой философией, не слушая насмешек о своих слишком крупных ногах и не комплексуя о невозможности есть фиги и гранат. Точно такой же логикой она руководствовалась, соблазняя Габриэль рассказывать все больше о своих предпочтения и рассказывая сама. Если Габриэль хотела грубо, почему бы и нет? И если Зена любила доминировать, почему бы и нет? Если им обеим нравилось играть на грани, что в этом такого?       Но в тот раз, в первые дни, когда она закончила с Габриэль, когда, казалось, полностью сломила сопротивление и безмолвно сказала все, что хотела, Зена тихо оделась и ушла, оставив любимую в комнате одну — голую и чем-то недовольную, хотя уж она получила наслаждение. После этого они не занимались сексом неделю, и Зена ждала ответных действий от Габриэль. Зена сама не ожидала, когда мысли привели её к тому времени. Они только познавали друг друга, и их сердца были обнажены точно как тела, и Зена после всего случившегося чувствовала себя неуверенной. Ей казалось, что своим напором она отбила у Габриэль всякое желание. Что переборщила или чего-то не додала. И что зря проверяет её, как зря мучает себя, отказывая в разрядке. Поэтому молчание продлилось семь дней. Габриэль сперва терпеливо ждала, потом намекала и надеялась, все также не поднимая тему. Она раздвигала ноги, расшнуровывала блузу, смотрела на неё искрящимися очами цвета изумрудов и словно звала: «Давай, возьми меня». А Зена не предпринимала никаких попыток взять завоеванное. Габриэль ждала, её также возьмут посреди ночи, внезапно и нежно, потом ждала чего похуже, в конце — простой просьбы. Зена не делала ничего. Она выжидала.       И по сей день Зена поражалась, какой дикой становится деревенская девушка с шестом, когда ей не дают желаемое. На восьмой день, ранним утром, при сборе в дорогу, Зена натягивала поверх длинной рубашки доспехи, когда спину покрыло мурашками, и она обернулась. Габриэль смотрела на неё. Мрачная, со взглядом, от которого между бедер твердело и вставало, и адски хотелось начать утро с хорошего и освежающего секса. Она ещё не знала, что тогда Габриэль обдумывала свой коварный план, дабы перед тем, как двинуться в дорогу, задержаться на лесной тропе. Когда Зена выпила ягодный чай, сваренный еще за завтраком, она не ожидала что уснет. Ведь именно это и случилось. Через считанные минуты Зены привалилась к снятому с Арго седлу и провалилась в сон…       Проснулась Зена уже в какой-то комнатке, из окна лился утренний свет, от стен пахло пылью и запястья горели от веревок. Она лежала на спине, на голой доске, под которую постелили разве что два их одеяла, и разведенные в разные стороны руки образовывали повернутую к Зене пику. Руки же были не просто связаны, они были привязаны к спинке кровати. А самое безумное, что на Зене ничего не было. Совсем. Габриэль стояла в сером сумраке, привалившись к разваливающемуся ветхому шкафчику, и серьезно глядела на ошарашенную Зену. Целую секунду королева воинов чувствовала замешательство, а следующую секунду — даже испуг, кольнувший грудь как отравленный шип. В животе похолодело, и королева воинов произнесла хриплым, удивленным голосом:       — Габи?..       Не отвечая, она вышла к полоске света и, не отрывая взгляда от Зены, положила ладони на шнуровку и одним движением освободила грудь: она призывно блестела на солнце, не скрытая до самых сосков, которые отчетливо вырисовывались под тканью. От подобного зрелища Зена задохнулась, и в животе помимо холода заворочался жар. Зене захотелось согнуться, и она напрягла каждый мускул рук, чтобы освободить — и если бы веревке были чуть тоньше, может, ей это и удалось. Наблюдая за её усилиями, Габриэль лишь заулыбалась, не переставая снимать с себя одежду. Вот верх слетел на пол, оставив Габриэль с обнаженным животом да красивой, идеальной талией, касаться которой было одно удовольствие. Она наблюдала как пялится на неё Зена, как раскрывается её рот и напрягается тело, и ухмылялась, абсолютно точно наслаждаясь. Вот она сорвала обруч с головы и резинку с волос, распустив их по плечам, вот, подходя к ней — Зена не могла отвести взгляда от мягких грудей и ореолов розовых сосков, которые она частенько сминала губами во время их брачных игр, — стала сдирать с себя юбку… и её бедра призывно качались, подобно цветам на ветру.       Члену стало тесно, и Зена всем своим существом захотела, дабы Габриэль выпустила его. Она слышала шум в ушах, грохот в груди, где билось сердце. Мир съежился до размеров маленькой комнаты. Зена продолжала дергаться, стараясь порвать верёвки или вовсе вырвать спинку кровати из каркаса, то ли желая сама наброситься на девушку, то ли надеясь хотя бы снять с себя низ. А она приближалась… голая и прекрасная, как выбравшаяся из озера водная нимфа, соблазнительная до чертиков и коварная. Руки блуждали по её телу, по округлостям груди, по бокам вниз, к лобку, с которого предварительно состригли все волосы, и половым губам, меж которыми виднелся возбужденный бугорок. Габриэль была прекрасна. До того волшебно красива, что Зена умерла бы, прикажи она. Наконец она приблизилась к её ложу и, закинув ногу на одеяло, растягивая момент, медленно села… и её промежность потерлась о Зену, о то место, где покоился фаллос, и Зена сдавленно ахнула. Приблизилась, нависая. Задышала в приоткрытый рот. Положила ладонь на щеку.       — Зачем? — был вопрос.       — Потому что я хочу тебя, — произнесла Габриэль с уверенностью, способной сворачивать горы, горячностью и злостью. — Я хочу, чтобы ты выебала меня, хочу чтобы ты стала моей, а я стала твоей. Ты открыла мне мои желания, и теперь я не откажусь от них. И мечтаю я лишь о тебе.       Она сорвала с её губ поцелуй, массируя пальцами тело — электризованное, горящее в предвкушении тело, на котором вырисовывались контуры упругих мышц. Зена знала, что Габриэль любуется. Знала, что долго ещё будет блуждать по натренированному торсу, по линиям мускулов, наслаждаясь прикосновениями к ним, пока наконец не опустится на неё. К тому времени у Зены стояло как никогда, и она уже готова была излить свое семя в пустоту, до того стало тяжело и душно. И когда Габриэль опустилась на её член, села на него, и он с трудом, будто нехотя проник вглубь влажной теплоты, Зена застонала в унисон с нею. Габриэль изогнулась, хватаясь за грудь, Зена — запрокинула голову. Она была узкой, совсем не такой доступной, как неделю назад, и когда Габриэль оседлала её, она почувствовала её тело особенно остро. Она увязла в ней, застряла, и, чтобы пройти дальше, Габриэль пришлось упереться руками в кровать, приподнять бедра и снова опустить. Её движения отозвались наслаждением в клеточках тела Зены, и она неистово дернулась в путах.       — Да… да! — выкрикнула Габриэль, насаживаясь все увереннее и двигаясь на ней, как богиня. Её влагалище приносило слишком много удовольствия, и Зена не только захлебывалась в стонах, переходящих в настоящий скулеж, но прикладывала все силы, чтобы не кончить прямо сейчас. Габриэль все сильнее, все злее насаживалась, и член проходил в её узком проходе легче, быстрее. Удары её бедер, тряска кровати, сильные прикосновения её рук, все сливалось. Колючий огонь в центре живота, учащенное сердцебиение, пот, стекавший со спины… бедра Габриэль, касающиеся её бедер, скользкая от выделений кожа на внутренней стороне и дальше, под клитором и половыми губами… — Во имя богов! — сорвавшимся на визг голосом вскрикнула она.       Она прыгала на ней уже без труда, остервенело, будто дралась с противником в ожесточенном бою. Прыгала, дергалась, прыгала, падала до самого основания, прыгала и билась о головку, и все это — под фантастические звуки её стонов. С протекавшими минутами Зена все меньше противилась оргазму, и в какой-то момент, совсем потеряв голову от Габриэль, стала двигаться навстречу. И Зена плакала вместе с ней от удовольствия.       — Я скоро… — с придыханием предупредила королева воинов. В ответ Габриэль сгорбилась, впилась пальцами ей в плечи, задвигалась быстрее. Раздавшийся долгий стон разлетелся по всему дому.       — Кончи в меня! — сказала Габриэль. — Сделай со мной это! Я хочу этого! Просто… — она зарычала и сквозь стиснутые зубы завершила фразу: — Кончи.       От её слов сдерживаться стало уже невозможно. Зена чувствовала, что если вдохнет — взорвется, что если сделает ещё хоть движение — взорвется. Габриэль продолжала насаживаться на неё, скользить по всей длине, по каждой венке и лоскуту горячей плоти. Продолжала стонать, выбивать искры между ними, делать такое, о чем когда-то Зена и подумать не могла. Ещё секунда, другая, и вдруг Зена поняла всю бессмысленность этой борьбы, тем более, если Габриэль так сильно хочет этого, если она сейчас связана, а любимая девушка добивается её оргазма. И тогда Зена рухнула в знакомую по тому первому разу бездну, и из неё струей брызнуло что-то горячее, забирающее с собой всю копившуюся энергию, и Габриэль снова закричала, закричала, трясясь в конвульсиях и все ещё скользя по члену. Её глаза закатились, удовольствие затуманило взгляд, и это единственное что увидела Зена, когда неистово двигала бедрами навстречу Габриэль, когда стонала, кончая в неё и чувствуя, как приятно, хорошо… лететь.       И даже когда Зена кончила, Габриэль продолжала трахать её, ещё не получив второй части желаемого и выжимая Зену повторно. Так как она не останавливалась, насаживаясь на эякулировавший пенис, было приятнее вдесятеро раз… с Зены словно сорвали покровы, оставив оголенным, до беспредела чувствительным сгустком энергии. Все завершилось через час, и после они лежали на кровати. Точнее, лежала связанная Зена, а Габриэль пристроились на ней, прижимаясь виском к груди, грудью — к поднимающемуся и опадающему животу. Словно грелась о жар под кожей. Она накручивала на палец локон темных волос и смотрела в серую пустоту заброшенного дома, куда каким-то чудом дотащила Зену, а та, связанная, радовалась её близости. Они лежат вместе. Габриэль на ней, довольная, улыбающаяся своим мыслям, и Зене нужно только обнять любимую.       Трогать Габриэль, что лежала на ней, обнаженная и счастливая, было чем-то внеземным. И чувствовать её наготу и близость, будь Зена поэтом, как её любовница, она бы назвала подобное объятием с вечностью.       — И все же как ты меня сюда притащила?       Габриэль подняла голову к ней. Помолчала.       — О некоторых вещах лучше не знать, — ответила она. — Скажу лишь то, что тебе пора худеть.       И Зена, уже ничего не боясь, громко, до колик, рассмеялась.       Спустя несколько месяцев они лежали на маленькой кровати, и под рёв серого ливня, первого предвестника скорой весны, Зена проснулась от воспоминаний и нашла себя там, где оставила. На краешке кровати, зажимая Габриэль между собой и стеной, в ореоле теней от окна — серого полотна да оживших отражений капель, черных, словно чернила. Они закутались в одеяло. Их сапоги стояли у двери, одежду разбросало по полу. Волосы их, светлые и тёмные, день и ночь, путались в друг друге. Почти смешивались в нечто единое. Зена радовалась. Ведь Габриэль была здесь, они принадлежали друг другу… и ни что не смогло бы их развести. Зена пыталась представить себе такой мир, где они не вместе и даже не знают друг о друге или спустя годы разлуки восстанавливают разрушенное, и становилось жалко их, тех Габриэль и Зену, кому не посчастливилось жить без единения и взаимопонимания, какими владели настоящие.       Габриэль предлагала маршруты, населенные пункты, до каких получится добраться завтра, повторяла, как хочет опунцию. Они искали её каждый раз, забредая на рынок, ведь ещё в далеком детстве Габриэль запомнила его вкус и хотела попробовать снова. Говорила она сонным ленивым голосом. Слушать её — услада для ушей, считала Зена. Пусть она почти засыпает, разморенная грозой, долгой дорогой и любовью. В тот момент Зена поняла, что хотела бы подарить ей ребенка, если бы могла. Что сильнейшее из всех когда либо существовавших желаний для неё, это совершить чудо, а потом чтобы Габриэль родила их общее дитя, кровь от их крови, и что сейчас она бы отдала ещё больше, чем свою жизнь — отдала бы весь мир! — лишь бы на этот краткий миг стать способной на такое. Только она останется обычной Зеной, которая вечность будет любить Габриэль и лелеять глупую мечту. Кончать, заполняя её чудом, которое в будущем станет плодом их любви. Это ведь не только фантазия, часть желания и возбуждения, некий фетиш. Это настоящая мечта, мечта оставить след… и создать жизнь из половинки себя и половинки любимого человека.       С мыслью об этом она заснула, и снилось ей нечто дикое, точно вот они, последствия часов, проведенных с друг другом. На Зене — рога, на Габриэль — нимб. На одной черное, на другой белое, и если от Габриэль пахнет небом и светом, и хочется ладонью касаться её мягких пушистых перьев, то от Зены наверняка пахнет дымом, огнем и кровью, и Габриэль стоило наверняка бежать прочь от её кожаных крыльев, похожих на крылья летучих мышей. Они летят в темноту, держась друг за друга, и Зена чувствует любовь и похоть, а Габриэль — любовь и нежность. И они вместе в бесконечности, которая добралась до своих жертв, и льнут к друг другу, переворачиваясь в воздухе, задыхаясь в запахах огня и небес… Утро только занималось, растекаясь серыми мазками по небу. Зена встала первая. Переодевшись в просторную тунику, лежавшую в запасном кармашке на дне сумки, она собирала разбросанные вещи, прислоненное к двери оружие, и наслаждалась всеобщим молчанием. Не пели петухи, не кричали люди, не ржала лошадь. Тишина. Разве что Габриэль сопела, распластавшись на кровати спиной кверху, с клочковатыми, вздыбленными волосами. Настоящий ангел, подумала Зена, будь ангелы реальны. Хотелось вернуться к ней в постель, забыться в объятиях или, наоборот, разбудить, поглазеть, как вяло и сонно она будет есть свою порцию завтрака, а потом расчесать волосы.       Перед выходом путешественницы снова обсудили маршрут. Двинулись в дорогу когда половина солнца выглянула из-за линии горизонта. И пока Зена вела лошадь, а Габриэль сидела перед ней, периодически засыпая на плече, королева воинов возвращалась к утренним мыслям, ко сну и воспоминаниям. Они шли до позднего вечера и первых ледяных звёзд и остановились вовсе не в поселке, не в городе. Пришлось свернуть после того, как начался сильный дождь, затем — стало слишком темно. Они вышли к лесному озеру, окруженному деревьями, неподвижному и широкому, чистому и исходящему ночным туманом, как мистическое зеркало, и решили заночевать на берегу. Там же, когда Габриэль без стеснения разделась и по шею вошла в воду, Зена наблюдала за ней: она вальяжно переворачивалась на лопатки, подобно русалке, погружалась на дно и выныривала в фиолетовом сиянии брызг. Зена ухмылялась, приваливаясь к дубу, закинув ногу на ногу, и позволяла огню в животе разгораться ярче и сильнее. Она не знала, но догадывалась, что Габриэль, бросавшая на неё частые взгляды, думала о том же. Она представляла, как Зена тоже разденется и войдет в воду, дабы обхватить Габриэль и прижать к сильному телу, прильнет губами к ключице, будет ласкать её блуждающими по холодному мокрому животу…       Габриэль думала об этом. И она жаждала, скучала, желая ощутить её силу. Позже она сама об этом расскажет. А Зена, догадывающаяся об этом, не могла не дать своей женщине то, чего она хотела. Поэтому, дожидаясь её возвращения, Зена расстелила тюк на жесткой щетине травы. Все это время она то смотрела на россыпь звезд, то на их отражение в обсидиановой поверхности озера, и после её взгляд обязательно возвращался к Габриэль — к плечам, летящим в воздух перед новым нырком коленям, к груди, на которой расцветали водные капли. Взгляд на неё зажигал возбуждение, оплетал сознание паутиной обещаний и туманных образов, где ярко пылали похоть и безудержная тяга. Зена представляла как все получится в этот раз, и стоило Габриэль выйти на сушу, почти докончила узор фантазий. Габриэль обняла её со спины, сомкнув руки на животе, из которого выбило дыхание от прикосновения её сосков к спине. Зена успела снять верх, так что их обеих обдувал ветер, и от них обеих исходил жар. Зена обернулась к ней лицом, накрыла ртом губы… рука поплыла вниз, и когда она обхватила грудь, погладила, осторожно щупая, Габриэль задышала чуть чаще.       «Соблазни меня», — говорили её искрящиеся глаза, и Зена ответила на молчаливый призыв. Не разрывая поцелуя, они легли на плед, и королева воинов полностью овладела Габриэль. Она накрыла её своей тенью, придавила живот широкой ладонью, поцеловала ниже ключиц, вызвав у Сказительницы дрожь, стала спускаться. Ноги она широко раздвинула, чтобы удобнее входить, выставила вперёд два пальца и ввела их в Габриэль. Она издала удовлетворенный слабый стон, похожий больше на выдох, откинула голову назад и отдалась её ласкам. Указательный и средний палец во всю длину проникли в неё и, пару раз медленно, словно привыкая, потолкавшись, успели намокнуть и уже блестели от смазки. Зена продолжала поступательными движениями входить, и чем глубже, чем грубее и чувственнее, тем чаще слышались стоны. Габриэль двигалась навстречу, её голос пел, а когда Зена ускорилась и её проникновения стали сильнее и злее, то сорвался. Её влагалище обхватывало пальцы, как бы легко они ни скользили, и пришлось сильно напрячь запястье, чтобы усилить эффект, а главное, Зене не терпелось проникнуть в Габриэль не только так — она жаждала момента, когда это влажное лоно примет и обхватит её член.       В этот раз Габриэль стонала во всю силу легких, выгибаясь, накрывая ладонью лицо, а порой хватаясь за руку Зены, пока другой она двигалась в ней. Когда она зажмурилась, задыхаясь, то была почти готова, и тогда Зена присоединила к пальцам язык и отлизала как следует. Она поиграла с ней всласть, и даже когда Габриэль начала кончать, не остановилась: её во всю била дрожь, она сжимала ноги, кричала, а Зена не останавливалась, почти агрессивно двигая головой, проникая пальцами, ритмично работая языком. Габриэль дергалась, пыталась за что-то зацепиться, задыхалась, а её целовали и целовали, не желая останавливаться… Зена ничего не слышала. У неё уже так встало, что она хотела войти прямо сейчас, выебать её как следует и со спокойной душой пойти спать. Поэтому, когда под громкое недовольное мычание она наконец оторвалась от Габриэль — ей к тому времени было не особо приятно, даже больно — то стала снимать с себя штаны. Габриэль, не успев отдышаться, помогла ей и взяла его, тяжелый и набухший, в рот. Она стояла перед ней на коленях, благодаря чему удалось удачно вцепиться в волосы Габриэль, а уж когда головка дотронулась до нёба, только это удержало Зену от падения.       Но Зена знала, что это не то, чего хочет на самом деле, и попросила Габриэль остановиться, только она не послушалась — то ли увлеклась, то ли вспомнила дни, когда Зена «выжидала». Пришлось оторвать её от себя, навалиться на неё. Видимо, в тот момент Габриэль успела немного испугаться, потому что оцепенела, охнула, принялась брыкаться. А Зена, подчиняясь древнему, злому инстинкту, который никогда не подводил, как в первый их раз завела Габриэль руки за спину, а коленом раздвинула ноги.       — Я не думаю, что… — начала было Габриэль и вскрикнула — аж слезы выбило, — когда Зена вошла в неё. К тому моменту член был таких размеров, что с трудом помещался в Габриэль, и Зена до кончиков волос ощутила её всю, её половые губы, круглый проход, тягучее манящее тепло. Она грубо двигала бедрами, резко входила, будто наказывала. Новые стоны стали наградой, призом, которым она хотела насладиться также как своим удовольствием. Когда она поняла, что Габриэль не вырвется, она ухватила девушку под колени, прижала её ноги к ребрам и с новыми силами задвигалась. Зена не сдерживалась ни в выражениях, ни в издаваемых звуках, и когда выплеснула в неё семя, громко, протяжно застонала в унисон с Габриэль — правда, это был только первый раз из множества. Когда Габриэль затрясло, из её горла вырвалось мычание, разом сладостное и мучительное, и это лишь раззадорило Зену.       Она продолжала делать это под протестующий голос Габриэль, обезумевшая, жаждущая. «Зена, ты могла только сказать», говорила она, «Зена, перестань, мне больно!», «Я прошу тебя…». Но она не слушала. В конце концов, если бы Габриэль действительно было неприятно, что вряд ли, ведь они проворачивали подобное достаточно, она могла просто с силой оттолкнуть её. Поэтому Зена не останавливалась. Почти доведенная до пика во второй раз, она с хлюпаньем вышла из Габриэль, поймала в свои объятия, и вошла уже снизу, посильнее обхватив её бедра. Габриэль попыталась вытащить руки из захвата, завыла, стоило члену войти в неё во всю длину и забиться дальше, будто дальше было куда. Зена приподнимала её и опускала, беспорядочно водя языком по плечам… а потом, под стоны любимой, кончила снова, и это было так превосходно, так смачно… словом, Зена едва не теряла сознание от удовольствия. Тогда она выпустила Габриэль. Та рыбкой выпрыгнула из её хватки, часто задышала, корчась от лёгкой боли. Стиснула зубы, зашипела.       — Ты моя, — нависнув над ней, сказала Зена. — И я могу сделать с тобой все, что пожелаю. Разве ты забыла? И если я хочу выебать тебя десять раз подряд, я тебя выебу, и ты будешь просить у меня ещё.       В ответ на это Габриэль схватила её за волосы, поцеловала с языком, сильно ударившись носом о нос, отстранилась — она хотела сбежать, но Зена удержала её и сгребла под себя. У неё ныло все тело, мышцы спины, поясница, шея, они отзывались тупой болью, но возбуждение, которое накатывало волнами после каждого следующего оргазма, оказывалось сильнее.

***

      На четвертом круге Габриэль чувствовала только одурманивающую усталость. Она не спрашивала, не протестовала, не пыталась поговорить и перестала сопротивляться. Она подчинилась Зене, отдалась её власти и то наслаждалась её ласками и поскуливала от грубости, то не чувствовала совсем ничего. С Зеной такое было только в первый раз, когда она, не желая останавливаться, истощила обеих. Дикая, безудержная, опасная страсть, она тогда не только нарушала, но и удивила, возбудила и обрадовала, и Габриэль могла бы поклясться всем Олимпом, что это была не только первая её ночь, но и самая яркая и запоминающаяся. Сейчас происходило нечто подобное, однако причину она не знала и давно перестала думать. Осталось исключительно удивление, как она вообще ещё чувствует Зену в себе, и откуда в той столько сил и рвения.       Только ближе к четвертому разу Габриэль снова почувствовала нечто, похожее на желание, хотя за этот долгий, длиной в целую ночь, половой акт успела уже дважды получить удовольствие, и по-хорошему должна обессилеть. Габриэль с рвением отсасывала, жмурясь от того, каким соленым стал пенис, как горят гланды, как онемел язык, но стоны партнерши окупали неудобства: в ту ночь Зена могла бы перекричать роту воюющих солдат, только в её голосе звучало счастье. Габриэль массировала, лизала, щекоча, порой заглатывала — не глубоко, потому что уж этому она королеву воинов научила, в плане, что такое Габриэль не потерпит ни при каких условиях. И ей нравилось, и, более того, саднящий, горячий, как уголь из камина, клитор требовал разрядки. Так что, когда Зена с приглушенным вздохом взорвалась, и Габриэль пришлось вытирать рот, она тотчас села ей на лицо и ухватилась за волосы. Впрочем, судя по тому, какие синяки на бедрах оставили после себя руки Зены, держаться не требовалось — Зена держала так, будто Габриэль могла куда-то деться.       Габриэль расслабилась, прильнув к её рту, и слабость ручьями олова растеклась по жилам.       «Она такая сильная… даже язык у неё подвижный, умелый, как натренированная мышца… и он приносит столько разных и приятных ощущений, какие не принесло бы вино любого сорта, — думала она, прикрыв глаза и отдавшись на милость течению. Только этот язык, эти губы, которые знали что делать, рождали в уставшем, измученном теле звуки счастья, и Габриэль тихонько делилась ими с миром. — Если бы мы были бессмертными, я бы согласилась вечность чувствовать его в себе, купаться в ощущении столь интимных ласк… пусть покусывает, щекочет, гладит, входит и изведает, лишь бы не заканчивает… — ладони поползли к груди, к выемке на горле, колени задрожали, загремело меж костей и без того шалящее сердце. — Но мы люди, и… — она ахнула от резкого, сильного и неожиданного толчка в себе, а когда Зена сдавила клитор, Габриэль испугалась, что сейчас умрет. И тут, внезапно… она расслабилась, и для неё открылось второе дыхание. Руки обвисли, расслабилась шея, потеряли чувствительность ноги и свет отключился в голове. Габриэль стала бесформенной, податливо-пластичной эмоцией, которую можно погладить, приласкать как следует, и сделать из неё нечто новое. Как глина. Усталость, пот, пульсация внутри, все составляющие её тогдашнего мира испарились, а плотность обрело чувство, которое она не смогла бы охарактеризовать и назвать. С новыми силами она задвигалась на Зене, позволяя ей делать вещи, о которых обе никогда не задумывались, и узел за узлом затягивался в Габриэль, направляя напряжение во все стороны. — И все же, она знает как сделать хорошо. Я искренне сочувствую тем женщинам, кто не испытывала радости такого секса, и до чего же хорошо, что Зена отлизывает только мне. Да ещё так мастерски… о боже… — она напрягалась, сжала губы. — Кажется, она что-то нащупала… что-то нашла и теперь давит, скользит по мне, как будто может принести куда больше…».       А потом Габриэль замычала, и все было кончено. С колотящимся сердцем она отстранилась, осторожно совершая каждое движение, села, посмотрела на себя, потом на запыхавшуюся Зену.       — Я хочу снова взять тебя, — привстав, сказала королева воинов. Габриэль вспомнила, как сильно дребезжали клеточки её существа, точно стекла, как все переворачивалось, отбивало дробь ниже живота, когда, и все это из-за какого-то куннилингуса, и ей стало приятно.       — Тогда возьми.       Сказительница, отойдя в сторонку, прислонилась спиной к дереву и ухватилась за одну из нижних ветвей, призывно глядя на Зену. Обе с трудом дышали, у каждой кружилась голова от перевозбуждения. Они не чувствовали холода, не разбирали, куда идут, вокруг них вилась летняя мошкара, в густых кустах, наблюдая за их брачными танцами, гудели кузнечики. И Зена сделала это. Снова. В последний раз за эту чудесную ночь. Она подошла к Габриэль, которая, крепко держась за ветвь, обвила ногу на её пояснице, склонилась к ней, вцепившись обеими руками в переплетения листьев, в острые сучья, в шершавый лишай и мох. Они долго так стояли, их рты были приоткрыты, и облачка пара слетали с их уст. Они смотрели друг на друга, две тени, и постанывали, двигаясь навстречу и подтягиваясь чуть выше, дабы было удобнее. Затем долго лежали на земле, не размыкая объятий — Габриэль в виде звезды, и Зена в виде ожившей статуи, которая с этой хрупкой стеклянной звездой возлежала. Они были на последнем издыхании, особенно Зена, но её глаза все также горели, а достоинство не спешило успокаиваться. Габриэль свободно принимала её в себе, без спешки и затруднений позволяя закончить начатое. Она ждала, получая блаженство.       Зена упиралась дрожащими руками в землю. Волосы её прилипли ко лбу, старание, желание и мучение отпечатались на её лице, идеально повторяя выражение Габриэль: та, пусть и не была против, испытывала нарастающий дискомфорт и даже боль, но не отстранялась, только больше раздвигала ноги. Её руки лежали на плечах Зены, гладя, массируя, и Габриэль радовалась, что сейчас эта женщина с ней. Об её крепкое тело можно обвиться, согреваясь, с ней можно провести тысячи ночей и не заметить как изменился мир. Можно забыться в грубости одних прикосновений и нежности других. И чем дальше заходили запутанные мысли, тем сильнее нарастало то новое чувство, подарившее второе дыхание, и в один момент Габриэль вся прильнула к Зене, вцепилась в спину, извиваясь и стоня ей в ухо. Она снова стала уверенной, к ней вернулась плавность и грация, затем — резвость. Они вместе хотели этот последний, долгожданный оргазм, и жмурились, готовые к нему.       Она захныкала, когда боль стала совсем нестерпимой, и даже хотела попросить прекратить, но лишь обняла Зену за шею, оцарапала лопатки, линию позвоночника. Да и сама королева воинов вгрызалась в неё, нависала, и вряд ли бы отпустила. Габриэль понимала это, поэтому только ждала, когда все кончится.       — Представь, — стимулируя её, произнесла Зена, глядя прямо в глаза. — Просто представь, что ты — моя новая рабыня, но только тебя мне и хочется. Адски хочется, и, более того, ты это прекрасно знаешь. Ты долго ждешь этого момента, когда я позову тебя в свои покои, но вместо этого я появляюсь в твоих. Я прихожу посреди ночи, удерживаю тебя, связываю руки и вставляю в рот кляп, чтобы никто не слышал, что происходит. Ты сопротивляешься так усиленно, что приходится приложить все силы, чтобы тебя остановить, и все это время я прижимаюсь к себе, целую в шею, залезаю руками под тонкое платье, чтобы схватить за груди, или играю твоими сосками языком, пока ты мычишь и жмуришься. И наконец ты полностью обездвижена… и я начинаю быстро снимать штаны. Ты лежишь на животе, с задранным тонким платьем, твои руки хорошенько связаны за спиной. Я медленно снимаю с тебя трусы, чтобы ты прочувствовала каждое мгновение и видела мое довольство. Наконец я снимаю нижнее белье, роняю его на пол и приподнимаю тебя. Ты снова предпринимаешь попытку вырваться, и тогда я шлепаю тебя по ягодице. Предварительно сорвав ремень, спускаю штаны и поднимаю свой уже твердый от возбуждения член. Я прижимаюсь к тебе, крепко держу, начинаю прицеливаться. Приходится раздвинуть твои ягодицы, чтобы лучше разглядеть влагалище, и приставляю к самому входу. Ты дергаешься, чувствуя его, а потом я дергаю своими бедрами — сначала назад, а потом вперёд, и ты громко мычишь, когда я вхожу в тебя…       Габриэль широко раскрыла рот, застонав ослабевшим голосом, запуталась пальцами в её волосах… слезы потекли из глаз. Ей и представлять не нужно, потому что они играли и в такую игру. Подобных игр они перепробовали массу, и Габриэль предвкушала следующие.       — Ты такая… — начала она.       — Сволочь? — улыбнувшись, закончила Зена.       Габриэль не ответила. Её грудь приподняло ударом тока, когда она представила описанное, и словно снова потеряла с ней девственность.       — А что дальше?       — Дальше ты просишь остановиться, но я не останавливаюсь. Ты говоришь, что ты девственница, и у тебя никогда этого не было, и это лишь распаляет меня… я хочу покорить тебя, сделать твой первый раз незабываемым, и потому прикладываю все усилия, — и Габриэль это представила, представила, и эта фантазия налипла на реальность вторым слоем, стала стимулом и топливом для пламени. Зена продолжала рассказ о том, как грубо берет её сзади, не считаясь со мнением своей рабыни, как лишает её невинности и со временем она, Габриэль, чувствует помимо унижения ещё и желание продолжать… — Ты беззащитна и напугана, а с тобой только я, Габи, и я могу сделать с тобой всё что захочу, и я обязательно сделаю, и говорю тебе об этом. Ты не отвечаешь. Ты совсем не была готова к нашему соитию, поэтому я двигаюсь в тебе с большим трудом, и ты все чувствуешь. Смесь боли и страсти. Ты тугая, по началу напуганная… Но тебе нравится. И это наш общий грех. Нравится?       — Да… — пропела Габриэль, и коварство снова проступило в её голосе. — А ещё я бы хотела быть твоей госпожой, а ты — моим гладиатором. Голой, с ошейником на шее, женщиной-гладиатором, которую я зову когда захочу, — подобные заявления заимели ошеломительный эффект: Зену сотрясло с головы до пят, и каждый лоскут разгоряченной кожи усыпало мурашками. Она мучительно застонала, тем самым вызвав у Габриэль спазм в животе, точно бабочки в ней все разом взмыли вверх.       — И что бы ты хотела?       Она жадно облизнулась.       — Представь, просто представь, — подражая ей, заговорила Габриэль. — Что ты — мой новый гладиатор. Рабыня, вынужденная сражаться мне на потеху. И в те дни, когда ты побеждаешь, я приказываю тебе явиться в мои покои, без одежды, только в кандалах и ошейнике. Я всегда жду тебя на своей широкой кровати с шелковыми простынями, под балдахином, и возбуждаюсь от одного твоего вида… — судя по звукам, Зене чертовски понравилось воображение Габриэль, и она нарастила темп. С трудом не замечая этого, кратко постанывая тихим высоким голосом, она продолжила: — Я заставляю тебя поднять меня на руки, чтобы, держась за тебя, садиться на твой член, и мне не больно, и я не чувствую унижения… я чувствую опьяняющую власть над тобой, и знаю, что каждая сегодня нанесенная рана, каждая цепь на твоих руках, все принадлежит мне. Я делаю это с тобой день ото дня, получая удовольствие, но никогда не доводя тебя, потому что мне не нужны бастарды. Но в тот раз я поняла, что хочу и этого. Хочу получить щепотку твоей любви, — и Габриэль прикрыла глаза, отдаваясь ласкам и волнам фантазии: она почти видела, как в её лоно залетает этот гладиаторский пенис и неистово выходит и входит, выходит и входит, как будто толчет масло. Она чувствовала поцелуи на своих сосках и слышала сдавленные вздохи, словно Зена сдерживала себя. — А потом я слилась с тобой в поцелуе, и мы вместе упали на кресло посреди комнаты, и я стала требовать всего, что ты умеешь, и к концу, когда я была на грани, то ты уже вся покраснела… а я говорила, знаешь, что я говорила?       Их взгляды встретились, и в воображении, и в реальности, на колкой августовской траве.       — «Я бы хотела выносить ребенка от тебя», — прошептала она.       Это было последней каплей для них обеих. Взорвалась сверхновая, разверзлась земля, но то накапливаемое чувство в теле, оно наконец собралось до размера сердца и разорвалось, расцвело, ослепив, оглушив — они обе это почувствовали, это интенсивное, невыносимо мощное биение. Из них словно высвободилась сила всей природы, и все, что могли сделать, это сдаться на милость, утопать и петь. Габриэль сотрясала дрожь, её бросило в холод, потом в нестерпимый жар, когда оргазм обрушился на неё, заполняя точно как сперма: она чувствовала толчки Зены в себе, чувствовала, как её охватывает точно такое же ощущение… и Зена, когда поняла, что кончает от этих простых слов, перенапрягалась, и ей почудилось, будто на неё, рвя мышцы, ломая кости, обрушились горы — и тотчас вместе с оргазмом из неё вырвалась вся энергия, которую хранила. Она задохнулась, её глаза закатились, а она чувствовала как вибрирует до самых костей, как купается в тепле, как обжигается и летит в адскую бездну наслаждения…       Они никогда такого не ощущали. Что-то изменилось, но они не знали что, и боялись, раскрыв этот секрет, закончить ту вечность, в которую вместе нырнули. Слышалось лишь шелестящее, издаваемое сухими онемевшими губами: «Габи… Габи». А когда все кончилось, и они оторвались друг от друга, то просто лежали, дыша опаленными легкими.

***

      При пробуждении Зена ощутила ломоту во всем теле и такую усталость, с какой люди заваливаются спать на несколько суток, и отчасти похожая ситуация случилась и с ней — она проспала почти целый день, и только мозг, прекрасно знающий, что столько находиться на открытом месте опасно, заставил проснуться. Она с трудом поднялась на ослабевших руках, разлепила веки и осмотрелась. На ней были рубашка и трусы, на Габриэль только плед. Арго резвилась на лугу, на фоне садящегося солнца, в кои-то веке отдыхая от надоедливых озабоченных хозяек. Острый укол в пояснице пронзил внезапно, как введенная до таза игла, и Зена с шипением скорчилась, а потом боль потекла дальше, и она с запоздание подумала, что пять раз без перерыва — перебор для любого организма. Она ахнула, попыталась подняться. Она поняла, что ещё не может, и поэтому подползла к Габриэль. И если Зена спала на колкой и влажной траве, то Габриэль свернулась в уютный комок из пледа с блеклыми травинками и крупицами земли на его толстой полосатой шкуре.       Волосы выглядели растрепанными, грязными, зато лицо оказалось расслабленно, как при глубоком сне. К груди прижались колени, к румяной щеке прилипло немного коры. Зена вдруг отчетливо вспомнила тот сон про ангела и демона, и нечто в груди приятно съежилось. Нежность накатила на неё, заменила другие чувства — ведь Габриэль была её ангелом. С рожками, не по-ангельски порочным, но до чего нужным! Она смахнула кору, пригладила волосы и, затаив дыхание, наконец встала. Покачнулась и устояла на ногах. Сказала себе, что это хороший знак — значит, минувшей ночью она потрудилась на славу, и она сама, и Габи запомнят тот опыт надолго, и хватит им тоже надолго. Оставалось лишь улыбаться и вспоминать безумие, жар, страсть и дикое стремление лететь вперёд, решимость сделать все друг для друга. Так что, когда Зена чистила зубы и умывалась в ближайшем ручье, а после готовила завтрак, счастливая улыбка не сползала с её губ.       Вечерний завтрак был обыденным делом для тех, кто часто в дороге забывал о времени, поэтому позже присоединившаяся к столу растрептанная Габриэль ничего об этом не сказала. Они организовали стол на седле и ели остатки вяленого мяса и наспех сваренную кашу с овощами. Но, прежде чем усадить девушку за еду, Зена, конечно, помогла ей одеться и умыться.       — Я бы проспала ещё неделю, — пролепетала Габриэль. — А ещё, мне кажется, я не могу нормально сидеть…       Зена пожала плечами, проводив пасущуюся Арго задумчивым взглядом.       — Мы можем задержаться здесь, если хочешь, но если начнется летняя гроза, укрыться будет негде. Я подыщу путь к ближайшему населенному пункту, и тебе останется просто немного потерпеть… — а потом, запылав от стыда, произнесла: — Прости. Ты просила остановиться, хотя… мне ведь тоже было плохо, но я продолжала, будто чего-то добивалась.       Габриэль ласково улыбнулась ей, положила руку на костяшки пальцев Зены и посмотрела в глаза. Будто только сейчас вспомнила об их безудержной ночи.       — Мне приятно знать, что ты заботишься обо мне, но если бы я действительно имела что-то против, то мое сопротивление было совсем не наигранным. К тому же, подозреваю, если у меня болит промежность, она у тебя тоже болит. Разве нет?       Зена устало кивнула.       Когда они ехали, Габриэль снова спала. Она сидела впереди, весь вес перенеся назад, так что Зене казалось, что на неё постоянно напирает мешок картошки. Очень милый, но все же вялый и тяжелый мешок, который нужно периодически придерживать, не давая ему свалиться. У Зены болела каждая мышца, в животе поселилась пустота, в мозгу точно затушили свечи и закрыли окна, оставив внутри тьму и застоявшийся воздух. Так, в молчании и полусне, они доплелись до средних размеров каменного города в окрестностях Коринфа и на последние деньги сняли гостиницу на недельку-другую. А потом, раздевшись, улеглись в кровать и проспали до самого утра. Впервые за много ночей Зене ничего не снилось. Она просто блуждала в неизвестности, разбитая на множество осколков, и что-то искала, стремилась к чему-то… И это мерзкое чувство не исчезло при пробуждении, и во время дневного сна, когда на голове выросли рога, а за спиной — кожаные крылья.       Габриэль тоже чувствовала себя специфично, только, в отличии от Зены, не позволяла себе завять. Так, на следующий день после приезда, она уговорила Зену съездить в Коринф, побыть среди людей, как будто они две нелюдимые дикарки, одержимые исключительно друг другом. Впрочем, Зена начала сомневаться и в этом, но хотя бы выбросила подобные мысли из головы. Позже они вернулись и до заката заселили в комнате. Габриэль писала поэму, Зена — точила меч. Габриэль говорила, что чувствует возвращение сил, Зена же думала о растекающемуся по горизонту красном свете. Зена спросила, на что похож этот цвет, и Габриэль задумалась. Брови сдвинулись в домик, между ними пролегли морщины.       — На кровь, — сказала она.       На соломенной крыше конюшни, куда они пробрались посмотреть на заходящее солнце, путешественницы развалились, как у себя дома. Туда позвала уже Зена и, удивляя себя, без страсти, больше с простой романтичной любовью, чмокнула Габриэль в губы и вплела в волосы цветок. И ощущала прилив сил, она уже слышала, как те возвращаются к ней с тихим звоном, закаленным железом вплетаясь в жилы. Там же, на крыше, она поняла и нечто ещё — ей бы хотелось превратить свою память в камень и рисовать на ней слова, моменты и эмоции, дабы никогда не забывать. Оставить навеки при себе первую ночь, вторую, десятую, тридцать пятую и всё будущие. Она смотрела на Габриэль и видела чудо. Чудо, которое принадлежит одной ей, и она никому его не отдаст, ни с кем не поделится. Вечность, при жизни и после смерти, они пройдут вместе, и каждую ночь на земле и на небе присвоят себе. Вот только Габриэль при детальном рассмотрении выглядела смущенной и встревоженной. Зена спросила в чем дело, надеясь на честность, но в ответ Габриэль просто попросила обнять её.       И так, в беспокойстве, прошло много времени. Каждый раз когда Зена предлагала двинуться в путь, Габриэль находила отговорки, поэтому они оседлали Арго и вернулись на большак только в начале следующей недели. Отчасти Зена понимала Габриэль — она и сама ужасно устала с дороги, и ей требовалось время отъесться и отоспаться в тепле и уюте. С другой стороны, у них была возможность вернуть часть потраченных денег, и Зена надеялась обновить Арго подковы или подарить Габриэль чистый свиток пергамента. Но и пожить неделю в домашнем уюте — хорошая идея, считала Зена. Они обе отдохнули, в некотором роде законсервировавшись в четырех стенах, поддаваясь исключительно платонической любви. Впрочем, один раз получилось заняться и кое-чем ещё, и Зена надеялась, что её поцелуи принесли Габриэль радость. Только и при сборах, и во время путешествия, нечто не давало Зене покоя. Зена считала, Габриэль боится её. Они всегда открыты с друг другом, готовы на эксперименты, но есть границы, которые не стоит переступать, а если переступаешь — лучше спрашивай. Поразительно, но до Зены простая истина дошла только сейчас.       — Я бы занялась с тобой сексом, — признавалась Габриэль. Зена ничего не говорила об этом, но Габриэль чувствовала, знала, о чем она думает. — Я чувствую эту тягу постоянно, а сейчас, после такого перерыва, тем более.       — Ты ведь знаешь, что не должна оправдываться? — как можно ласковее спросила Зена. — Несмотря на наши предпочтения, отношения у нас равные, и каждая вольна делать что пожелает.       Габриэль возмущенно вздохнула и зло взглянула на Зену.       — Я не оправдываюсь, даже не начинала, — сказала она. — Я хотела сказать, что, хоть мы обе этого хотим, стоит подождать ещё немного, выдохнуть. Предлагаю, чтобы вернуть страсть в наши отношения, снова сгонять к какому-нибудь пруду или озеру, — она усмехнулась. — Или в Потейдию. Я слышала, что когда родные твоей возлюбленной вечно перед глазами и не дают остаться наедине, в сто раз сильнее охота обесчестить девушку.       — Я слишком боюсь твоих родителей, чтобы ехать туда, — сказала Зена. — Но, воистину, если ты попросишь, я сделаю и это, — затем подумала и, подождав, добавила: — Как ты?       — Сносно, — пожала плечами Габриэль.       — У меня из-за похолодания колени болят, будто суставы сводит, — пожаловалась Зена, надеясь её развеселить. — Я старею. Тебе точно нужна такая старая женщина, как я?       Габриэль закатила глаза.       — Ты всегда будешь мне нужна, милая, — сказала она. Шлепнула по бедру. Усмехнулась. — И вообще, не жалуйся! У меня вот со вчерашнего дня болит грудь. Знаешь, вот когда нажимаешь — будто колит. И распирает…       — Что, грудь растет? — усмехнулась Зена. — А это у всех бывает, и только я пропустила данную стадию?       — Да не растет она, а просто болит, — чуть смутилась Габриэль. — И, к слову, твоя грудь нормальных размеров.       Только Габриэль врала и всё ещё о чем-то умалчивала. Зена поняла это в среду, когда они проехали мимо храма какой-то низшей богини плодородия или вроде того, и остановились заночевать в его окрестностях. Тогда они разделились. Габриэль обещала найти лесной чеснок, картофель или хотя бы шишки для чая, а Зена осталась в лагере и устроила ревизию запасов. К тому времени ей действительно начало казаться, что грудь Габриэль чуток выпирает, а час назад, когда она, обнимая её, положила ладонь на одну из грудей, Габриэль ахнула от боли. Зена не то что бы хотела узнать, на сколько им хватит еды, что с одеждой, что с водой, сколько просто привести мысли в порядок. Именно тогда она заметила, что не хватает прокладок из ткани и мха. Обычно Габриэль всегда делала запасы, чтобы потом заворачивать мох в мягкий хлопок, который Зена порой преподносила ей в качестве подарка. Но в этот раз ничего подобного в сумках не нашлось. Ни чистых про запас, ни грязных, чтобы отмыть от крови и воспользоваться вновь, если других не останется, или выкинуть там, где они скорее сгниют, не загрязняя природу.       Странно, почему Зена подумала об этом сейчас. Но она вспомнила, что особенно любвеобильной Габриэль была при месячных, и только в такие дни Зена старалась её остановить — она придерживалась мнения, что секс при месячных не всегда полезен. Тем не менее, порой напор оказывался слишком велик, и Зена не могла противиться просьбам, просьбам, от которых щемило сердце, все в паху разбухало и мозги заплывали.       «И грудь ещё болит…».       И тут, поразив Зену до глубины души, внутри вспыхнула надежда.

***

      С самого начала, стоило проснуться, она почувствовала изменения. Не зная их природу, не в силах их объяснить самой себе, Габриэль сидела, склонившись над седлом, и ела. А потом они ехали к Коринфу, и Габриэль продолжала погружение в новое ощущение: щемящее, мягкое, необыкновенное. Она знала, что что-то изменилось, и вчерашний раз был особенным, однако сознание отказывалось переваривать информацию. Осознание подходило к ней без спешки, день за днем. Заболевшая грудь была подобна звону колокола, сигналу тревоги, что что-то не так, а потом, когда она поняла, что у неё задержка в неделю, стала понимать. Габриэль обещала принести хоть что-нибудь из леса, но не принесла ничего, так как её выворачивало наизнанку, живот раздавливало, кололо в груди, а от количества ощущение у неё закружилась голова, и Габриэль напрочь забыла о задании.       И лишь затем, сев посреди лужайки, рассмеялась, прижимая ладонь к животу — только теперь, когда все симптомы были налицо, ей удалось сопоставить все факты, хотя чувствовала, знала с первого мгновения, как они с Зеной больше недели назад повалились на землю после самого сильного оргазма в их жизни. И Габриэль смеялась, смеялась и плакала, и после, вернувшись к лагерю и застав Зену у ежевичных кустов собирающую костер, ясно поняла, что и она о чем-то догадывается. Они молча поели, потом, обнявшись, недолго полежали, а после, не в силах сдержать ликующей радости, которая могла зажечь на небе новые звезды, Габриэль насела на Зену с поцелуями, которые перетекли во что-то большее — Зена, как и в прошлый раз, была осторожна, поэтому использовала лишь один палец, и это было так хорошо, так нежно, что Габриэль расплакалась от счастья, когда дошла до конца. Им было хорошо вместе. Колени к ребрам, рукой к самому сокровенному, губам к животу, где постепенно росла жизнь. Габриэль кончила, получив приятное до дрожи удовольствие, и ещё долго позволяла себя целовать.       А на рассвете, когда они стали засыпать, Габриэль подползла к Зене, коснулась губами уха и произнесла:       — Я беременна.       В ответ на это королева воинов улыбнулась и счастливо обняла её, словно в последний раз.       — Я люблю тебя, Габриэль, — сказала она.