Через тернии к искрам

Том 1. Бегство, физические и абстрактные маски Часть 1. Изгой       Пролог. Звенящая тишина и трещины        — Повтори? — выдыхает мужчина в голубых очках. Воздух вылетает из легких. Прозрачные линзы не скрывают и не смягчают ледяную резкость его взгляда. Очки наоборот преломляют его взгляд, будто телескоп, устремленный в сердце сверхновой. Напряжение в комнате, где собрались мироходцы, можно резать кинжалом. Накопившееся статистическое электричество от застывших поз и напряженных умов готово воспламенить воздух с секунды на секунду. Пространство будто сжимается в болезненном спазме и становится меньше. Рациональная часть Лололошки шепчет: комната не изменила свои размеры. Но окативший его ужас от только что услышанной новости, прозвучавшей на еженедельном собрании, превращает этот шепот в ничто; ужас шепчет, что потолок вот-вот раздавит череп, окно через которое он так любил входить на собрания, превращая такое простое действие в забавное тестирование нервной системы Эграсселя, отдалялось все сильнее и сильнее, становясь точкой в конце туннеля.       —Я запечатаю отца…. своей силой. Вместе с собой. Это единственная гарантия, — Эграссель повторяет кажется самые страшные слова в жизни Лололошки, как будто читает очередной научный отчет, когда уверенно встречается с ним взглядом. «Сказал, как отрезал» — мелькает в оцепеневшем сознании, и Лололошка неверяще замирает. В ушах, слегка заостренных, напоминающих о происхождении, нарастает гул, словно вселенная разлетается на части. Но ведь так и было. Его личная вселенная, весь ее хрупкий космос в виде жителей, которые уместились в этих стенах, рушится на глазах.       — Вы видели, сколько скифосов мы потратили на поиски другого пути, — Голос Эграсселя звучит как скрежет металла по стеклу.       — Вы наблюдали каплю за каплей, как он методично уничтожает всё, что мы создавали. Он не остановится. Будет охотиться каждый карас, пока не разберёт по кирпичикам мультивселенную в своей неукротимой жажде власти. — Даже если мы рассыплемся по разным углам галактики — он потратит десять, двадцать, да хоть тысячу карасов, но найдёт способ сломать каждого. Поодиночке. Медленно, как масло сочащееся через узкое горлышко сосуда. Смакуя.       Глаза мироходцев становятся тяжелее переполненного киафа.       Пауза. В комнате перестаёт существовать даже звук падающей капли.       Он ведь шутит?       Он должен шутить. Да точно, это все шутка.       Правда? Тогда...Тогда почему он сейчас так серьезен?       — Он мой отец, — голос Эграсселя звучит тихо, но в нём — неприсущая ему сталь. — Моя сила — его отражение. Его кровь — в моих жилах. Его голод — в моих костях.       Он разжимает ладонь. Над кожей всплывает призрачный символ — переплетение рун, похожее на клеймо. — Я уже связал нас. Добровольно. Отдал часть своей силы.       Пауза. В воздухе пахнет медью и старыми страхами.       — Это была ошибка, — глаза Эграсселя вспыхивают фиолетовым — не магическим светом, а болью.       — Я вскормил монстра. Теперь он — моя ответственность, мой крест, — он сжимает кулак, и символ исчезает с хрустом ломающихся чар.       — Цена? Моё имя, стёртое из летописей, — губы искривляются в подобие улыбки. — Да, цена — моё отсутствие в ваших историях, что я надеюсь однажды будут измеряться миллионами, миллиардами карасов. Но разве это не лучше, чем позволить ему опустошить сосуды ваших жизней до последней капли?       За окном гаснет последний луч света.       Время словно застыло, растянувшись в тягучую паузу. Он взирал на эльфа с немым недоверием, будто не в силах поверить в реальность происходящего. Молчание Эграсселя звенело в ушах, как эхо, — безмолвное, но красноречивое, и в этой тишине читалось, как трудно ему давались эти слова.       Его Эграссель — прекрасный, добрый, всегда такой живой — сейчас стоял, озаренный золотистыми лучами летнего солнца, и выглядел… неестественно уверенным. Свет, льющийся из окна, мягко обволакивал его бледно-золотистые волосы, скользил по острым кончикам ушей, придавая ему почти неземное сияние. Казалось, перед ним не эльф, а ангел, застывший в ореоле дневного света. Но этот ангел смотрел на него с такой глубокой печалью, что даже веки его слегка дрожали — будто он изо всех сил пытался удержать слезы от пролития. Исчез румянец, оставив после себя лишь мертвенную бледность, а глаза…       О, эти глаза!       Когда-то они горели, как два солнца, — яркие, полные жизни. Теперь же в них плавала лишь скорбь, густая и бездонная, словно ночное море.       Он никогда не был самым громким в комнате, но его голос переливался мелодично. Даже в самые темные ночи, его улыбка давала им причину двигаться дальше. Искать способ спасти его от отца, истязающего его душу и тело. Сейчас он был похож на мертвеца, который еще не упал на землю.       Лололошка почувствовал, как что-то внутри него сжимается, будто невидимая рука сдавила сердце. Боль, острая и колючая, оплела его, словно терновый венец, с каждым ударом сердца впиваясь глубже. Он не мог вынести этого зрелища — видеть, как тот, кто всегда был для него светом, теперь выглядел таким… сломанным.       Он хотел заслонить его от всего мира, спрятать от жестокости, что всегда сопровождала их жизнь, определяя ее. Обычно его взгляд скользил по людям холодно и оценивающе, раскладывая всех по категориям: полезные, мешающие, незначительные. Но с Эграсселем и Первыми было иначе.       На них его глаза останавливались — и в них появлялось тепло.       — Нет, нет это еще не конец! Давай подумаем еще, мы. мы обязательно придумаем что-нибудь, найдем какое-то решение! — на придыхе молит он своего названного брата. Громкость голоса Лололошки остается на уровне шепота, но в нем чувствуется животрепещущая паника. Страх заставляет конечности неметь. Хочется натянуть перчатки, сделать что-то, чтобы разбить пустоту звуков, которая легла на все, как плотная, липкая пленка, но двинуться не получается и выходит лишь мелкая дрожь. Мысль о потере Эграссы выбивает из его во все времена и века холодной головы любые логические мысли, он несвойственно себе стремительно переходит к мольбам, кажется еще немного и он встанет на колени. — Прошу, ты же знаешь насколько ты важен мне...нам, прошу, Эграсса, не повинуйся только своему сердцу, подумай головой.       — Сожалею, дорогие друзья, но сие решение непреложно и пересмотру не подлежит. Я осмелюсь лишь просить вашего понимания, — его голос сквозит печалью и смиренностью. Эграссель обращается не только к говорящему, но и остальным присутствующим. Он переводит взгляд в сторону и осматривает комнату, замечая на лицах своих друзей разную степень разочарования, смешанного с яростным желанием защитить своего друга и брата.       Тишина густая. Густая, как мед, который, казалось бы не может прокиснуть — ведь он вечен, как их союз. Но вот парадокс: мед скис, а между ними зияет пропасть, заполненая этой липкой тишиной. Этот мед медленно душит, растекается на языке, не давая говорить свободно, запечатывает губы. Этот союз больше не золотистая сладость — она стала янтарем, хранящим, законсервировавшим все, что так и не было сказано.       Никто не произносит ни слова.       Не от отсутствия мыслей — они роятся, как разъяренные пчелы, жалящие изнутри.       А потому что каждое слово теперь бесполезно, как соты, заполненные мертвым медом Будто малейший звук мог разрушить все окончательно и бесповоротно. Не просто на год или сотню лет. А от начала и до конца века. На все те бесконечные века, что им еще предрешено прожить. Без Эграссы.       За секунду между ними выросла стена. Не из кирпичей или слов, а из того, что не было сказано, но все понимали без слов. Из взглядов и сжатых до крови кулаков, отведенных в сторону глаз. Каждый понимал. Каждый знал. Никто не хотел и не принимал этого решения, но они уважали Эграсселя, как своего лидера, и его выбор в том числе. И каждый ненавидел эту правду.       Они уважали его, возможно слишком сильно. Уважали даже тогда, когда этот выбор разрывал их на куски заживо.       Туилин отвернулась и закрыла лицо руками, стараясь сдержать слезы. Фалинда обняла себя своими пернатыми крыльями, взгляд ее напряженно остановился на Эграсселе. Она вдруг осознала: им придется жить без его кристального смеха и теплой улыбки. Это напугало ее больше, чем все пройденные ими битвы. Вальдхар, всегда такой громкий, заполняющий пространство, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он знал скажет хоть слово сорвется и ударит эльфа. А потом, возможно бросится на Тадмавриэля — и погибнет. И поэтому молчал. Из его глаз от осознания бессилия хлынули слезы — впервые за тысячу карасов.       Недавно еще своды комнаты, где они собрались, дрожали от радостного гама — серебряный перезвон бокалов, перекрывающие друг друга голоса, взрывы смеха, среди которых особенно громким был перебравший эля Вальдхар, заставлявшие пламя в камине плясать веселее. Казалось, само время текло здесь иначе, может так действительно и было, согретое искренним теплом близости первых мироходцев.       Теперь же тишина наступала тяжело и неумолимо, словно морозный туман, вытягивая последние капли тепла из остывающего воздуха. Пустые стены глухо возвращали эхо былого веселья, подчеркивая звенящую пустоту.       Кулак приземлился на стол — один резкий удар. Ваза на столе вздрогнула.       — Значит вы все просто так согласитесь с этим вздором, — он произнес это почти шепотом. Казалось он разучился говорить громко, как любил. Лололошка был одним из тех людей, кто словно излучал магнетизм — его присутствие ощущалось в комнате ещё до того, как он произносил первое слово. Взгляды невольно тянулись к нему, а воздух вокруг будто становился плотнее, заряженным его харизмой. Но слова эльфа подействовали на него, как внезапный удар холодного ветра — привычная уверенность дрогнула, и даже голос, обычно такой звучный и властный, на мгновение потерял свою силу, изменившись до неузнаваемости. Тишина после сказанного звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.       Даже дыхание замерло.       Его фигура, облаченная в черный костюм с фиолетовыми вставками — кровоподтек на лице мироздания — вспорола воздух и пространство, как молния, когда он стремительно поднялся с привычного места за столом. Стул с грохотом отлетел на метр, вздрогнув, словно живой. Каждое движение было отточенным до мелочи, каждый его жест был до жути точен. Он не бесновался, не кричал, но в этой мертвой четкости было что-то более пугающее, даже нечеловеческое. Крика не было, но тишина, висевшая, как гильотина, блестевшая острой гранью, пугала гораздо больше. Что-то щелкнуло — не в комнате, а у них, присутствующих и вынужденных наблюдать за бурей, в висках. Скрипичная струна — та которая натягивалась и дрожала с самого начала встречи — разорвалась. Гильотина рухнула следом.       Он шагнул, не изменяя сегодня себе хотя бы в чем-то, в открытое окно, не спотыкаясь, не колеблясь, шестерни запустили привычный ход. И тогда — прежде чем исчезнуть в проеме, заменяющему ему дверь — он обернулся, ветер, движимый его механическим движением, словно шестерни наконец сошлись в роковом сочетании, принес запах мокрой травы и фиалок. Взгляд, которым он их окинул напоследок, был наполнен чем-то похожим на боль и преданность. Еще секунду назад пылающий яростью, он в мгновение ока потух, как угли в костре, затоптанные перед продолжением странствия — не из злости, а потому что по другому никак.       Одинокая слеза покатилась по лицу Эграсселя.       Первые неловко переглянулись.       Так предрешено судьбой.       Решение принято.       Оно неизменно.       Прости, брат.