Через тернии к искрам

      Алый закат врывается в кабинет сквозь узкие окна, окрашивая все в кровавые тона. Лучи, словно живые щупальца, обволакивают хаотичные стопки книг и свитков на массивном дубовом столе, цеплялись за шероховатости бумаги. Даже дубовый стол, обычно воплощавший твердость и уверенность, тонул в хаосе — как и их мысли и чувства. Этот беспорядок — не следствие лени, а точное отражение внутреннего смятения — идеальное воплощение того хаоса, что царит сейчас в их душах.       Он стоит у окна, пальцы судорожно впиваются в песочные часы. Не обычные, а какие-то чужие — будто их выковали не для отсчёта минут, а для отсрочки конца. Стекло верхней колбы испещрено трещинами, и сквозь них просачивается песок. Не золотистый, как волосы Эграсселя, а густо-красный. Каждая песчинка, падая, оставляет в воздухе алый след — будто время истекает по капле. А его шелест… Он говорит. Медленно, хрипло, словно из последних сил: «Ты опоздал».       На его шее небрежно накинут потертый шарф — тот самый, что Эграссель связал для него еще в дни их студенчества в Академии. Ткань сохранила едва уловимый аромат фиалок и старых книг.       Он яростно встряхивает часы, и песок внутри вздымается кровавым вихрем, окрашивая воздух между ними в багровые сумерки. Его взгляд упорно избегает встречи с глазами друга.       — Твои расчёты… безупречны, — каждое слово даётся с усилием. — Твоя сила… действительно сможет сковать его, — в голосе проскальзывает горечь несправедливости мироздания. — Убить ты его не в состоянии, но сохранить… как формалин сохраняет уродца в банке — вечным напоминанием о нашей неудаче.       Эграссель стоит неподвижно, его лицо — маска спокойствия. Только легкое подрагивание ресниц выдает внутреннее напряжение.       — Я знаю, — его голос звучит удивительно ровно, без тени сомнения.       Очки Лололошки сползают на кончик носа. Он резко поднимает голову, и их взгляды наконец встречаются. Глаза Эграсселя — это два усталых озера, в которых плещется вся горечь предстоящей разлуки.       — Помнишь я рассказывал, как в детстве боялся темноты? — внезапно начинает Эграссель, его пальцы нервно перебирают кончик волос — А он… нарочно оставлял меня одного в полной тьме. На всю ночь. Говорил — надо привыкнуть. А утром… утром готовил мои любимые оладьи с медом, — губы дрогнули в горькой полуулыбке. — Я понимаю… что меня ждет. Он был прав: я действительно научился оставаться в темноте.       — Ты… ты сойдешь с ума там! Да ты уже сумасшедший раз такое несешь! — Лололошка почти кричит, его пальцы впиваются в песочные часы так, что кажется, вот-вот раздавят хрупкое стекло.       — Возможно, — Эграссель делает шаг вперед. Его движения медленны и полны невысказанной нежности.       Он берет в руки конец шарфа, обвивающего шею Лололошки. Пальцы скользят по знакомой вязке, ощущая каждую петельку, каждый узелок. И вдруг замечает — едва видимые защитные руны, искусно вплетенные в узор: Лололошка хотел защитить его подарок от разрушения. Его сердце сжимается от этой немой заботы.       — Я могу потерять рассудок, — тихо говорит Эграссель. — Это ничтожная цена за мир свободный от него. И я… я буду помнить о вас. Обещаю. Воспоминания, которые мы создали, помогут смягчить одиночество.       В этот момент часы в руках Лололошки вдруг переворачиваются сами собой, будто некая невидимая сила напоминает — время истекло. Ни один из них не замечает этого, пристально глядя в глаза напротив. Песок начинает сыпаться с новой силой.       — Я… ненавижу твою проклятую святость! — вырывается у Лололошки, его голос дрожит от бессильной ярости.       — Когда-нибудь ты поймешь. Эграссель качает головой. — Я верю… однажды ты сможешь простить.       — А если я не хочу прощать? — бросает Лололошка в последнем порыве отчаяния.       Эльф лишь улыбается в ответ. Эта улыбка содержит всю горечь мира — предстоящее одиночество, боль расставания, страх перед вечностью в темноте. Но и непоколебимую решимость тоже. Лололошка имеет право злиться, но и он уже решил все. И знал, что его брат также принял правду, и принятие не мешало ему противиться судьбе — он всегда был таким: упрямым, даже будучи полукровкой, поступил в академию, куда принимают только чистокровных.       — Тогда… так тому и быть.       Лололошка дико хохочет, но в этом смехе содержится предсмертный хрип. Он с силой сжимает часы. Последний взгляд — в эти дорогие, такие знакомые глаза. И шаг за порог. В темноту, но не такую какая ждет Эграсселя. Он не знает, что ждет его там. Она пугает его.

***

      Лаборатория еще хранила яркий запах фиалок, когда Лололошка врывается в нее сразу после разговора в кабинете Эграсселя, едва дверь в него захлопнулась.       Темные своды древнего зала, пропитанные запахом пыли и химических реактивов, дрожали от ярости, что разгоралась в их сердце. Лаборатория, обычно погруженная в мерцающий полумрак, освещенная лишь холодным светом кристаллов и бледным пламенем горелок, теперь жила иным ритмом — хаотичным, разрушительным.       Силуэт мужчины в черном метался между массивных дубовых шкафов, заставленных склянками с мутными жидкостями и древними фолиантами в потрепанных переплетах. Его движения были резкими, словно сама тьма, что клубилась в углах комнаты, ожила и приняла человеческую форму. Плащ, черный, как крыло ворона, вздымался за ним, фиолетовые вставки оставляли росчерки в воздухе, маленькие пурпурные молнии сопровождали его везде.       Звуки бьющегося стекла разрывали тишину, как проклятия. Колбы с реагентами летели на каменный пол, рассыпаясь осколками, а их содержимое — густое, ядовитое — растекалось по плитам, шипя и дымясь. Каждый удар, каждый звон раздавался, будто последний аккорд в симфонии безумия, затягивающего разум.       Свист ветра сопровождал его яростные шаги — то ли от резких взмахов рук, то ли от самого гнева, что висел в воздухе, тяжелого и густого. Он смахивал со столов пергаменты, рвал страницы, и бумага кружилась в воздухе, как осенние листья, прежде чем упасть в лужи химических смесей.       Где-то в глубине комнаты, за плотными шторами, мерцал слабый свет уличных фонарей, пробивавшийся сквозь витражное стекло. Его отблески скользили по лицу — достаточно, чтобы уловить острые скулы, стиснутые челюсти и горящие глаза, полные чего-то нечеловеческого.       Лаборатория больше не принадлежала науке. Она стала полем битвы. Время, словно чувствовало настроение ученого, замедлилось. Капли растянулись, а песок в часах завис, словно гравитация покинула область вокруг него.       — Мы клялись, что найдем способ! Он сам говорил нет безвыходных ситуаций! — кислота летит не только на пол, но и на чертежи, капли ярко синего цвета попадают на старинную поверхность, разъедая лак, а с ним и бумаги, лежащие в разброс, растворяются, как сахар в воде, забирая месяцы работы с собой в небытие. — А теперь он просто сдается! — голос отдает вибрацией по комнате. — Поверить в это не могу!       Лололошка ударяет стену, слышен противный хруст пальцев, но его перебивает крик полный ярости, предательства и неверия. На лбу проступают вены. Пальцы срастаются — искра залечивает плоть, но не душу. И снова, снова, снова — костяшки бьют о камень, оставляя алые росчерки. Каждый удар — немой крик, каждый кровавый след — немое обвинение. Себе. Ему. Монстру, мучащему его Эграссу, и миру, который позволил этому случиться.       — Какой же он упрямый, безрассудный, жертвенный дурак! — голос рвётся из горла, руки сжимаются в кулаки, ноги сами рвутся вперёд — разнести всё вдребезги.       Гравитация вернулась к часам и время стремительно побежало вперёд, словно стараясь нагнать пропущенные капли.       Но…       Но в глубине души — только ледяная пустота. Лололошка понимал. Он принял решение. Этот вечно спокойный, иногда нерациональный, несгибаемый эльф. Раз поставил точку — значит, пути назад нет.       И это… это бесит больше всего. Он мог бы бороться. Мог бы искать выход до последнего. Но разве это «последнее» уже не наступило? Мог бы… Что-нибудь!       Но выбрал мученичество.       И теперь ему остаётся только одно — смотреть, как лучший друг хоронит себя заживо. Он этого не хочет.       Взгляд падает на фиалку, подаренную причиной его нынешнего буйства, хочется метать, ломать, но он нежно, потому что слишком дорожит Эграсселем, чтобы даже в буйстве смять дар берет вазу в руки. Аккуратно ставит в темный угол. Пусть цветок засохнет самостоятельно.       Ему отчаянно хочется плакать.       Бессилие наполняет тело онемением.       Но ведь слёзы — для тех, кто ещё верит в чудо.       А он… Он просто уходит.       Чуда не будет, но он найдет способ и без него.       Ему не нужно много вещей. Уходить надо сейчас, пока не натворил дел. Если останется — сломается. А ломаться нельзя: сломанный инструмент бесполезен. Он погибнет в бесплодных попытках спасти Эграсселя и для этого посетит каждый мир в этой реальности. Поэтому уходить нужно сейчас. Эграсса поймет.       — Повелитель порталов, великий проектировщик в прошлом, ха-ха-ха, ну а теперь я просто бегу через черный выход, как последний трус, побежденный собственной беспомощностью, — ловким отточенным движением он прижимает к лицу холодную металлическую маску — она с щелчком защелкивается, скрывая лицо и заглушает истерический смешок. В том же импульсивном порыве накидывает капюшон, и тяжелая ткань мантии с шуршанием спадает на плечи, превращая силуэт в безликую тень. Теперь в нем не осталось ничего личного — только решение, закованное в сталь и ткань.       Следом фиолетовая вспышка разрезает темноту, ослепительная, как последний крик: Лололошка не растворяется — он разлетается. Искорки, словно испуганные светлячки, рассыпаются в разные стороны. Они горят слишком ярко, слишком яростно для простого перехода между мирами.       Пол под ногами чернеет, камень плавится, как кожа под раскаленным железом. На столе, где секунду назад стояли песочные часы, теперь лишь оплавленное пятно, похожее на тень. Воздух пахнет озоном и чем-то еще — горьким, как пепел несказанных слов.

***

      Эграссель вздрогнул, ночь была бессонной — где-то зажглась его искра. Вибрации которой он знал, как свое дыхание. И тогда он понял: это прощание. Времени не оставалось, ритуал должен был скоро начаться.       Тишина. Не та благословенная тишина, что царила когда-то между Первыми, а тяжелая, густая, как мед, превращающийся в янтарь.       Воздух в лаборатории до сих пор дрожит от магического резонанса, когда он оказывается в ней, надеясь, что ошибся, мельчайшие частицы пыли танцуют в лучах заката, будто пытаясь собраться в до боли знакомый эльфу силуэт.       Эграссель застывает на пороге. Его пальцы бессознательно сжимают дверной косяк, когда взгляд скользит по оплавленному камню, на котором чёткие следы от перемещения. Такая мощность искры унесла владельца не в соседний мир, а на другой конец вселенной. Взгляд цепляется за капли кислоты на полу, и их след ведет его к перекошенному, поплавленному столу, где выжжен силут часов. Время вышло. Он делает шаг вперёд — и хруст под ногой заставляет его вздрогнуть. Маленькая фарфоровая фигурка совы, как подарок на первую годовщину знакомства, расколота пополам.       Эграссель зажмуривается — нет, не от звука.       От того, что знает.       Эти следы — не только признак, что его брат далеко, но и безмолвное прощание.       Прощание, выжженное в самой реальности.       Где-то с грохотом падает книга с полки. Шкаф окончательно кренится. Тишина становится оглушительной. В ней его голос звучит неестественно громко:       — Прости… Он поднимает осколки статуэтки. Смотрит на шероховатые края, аккуратно касается пальцем.       Опустение комнаты окончательно подтверждало: Лололошка не просто отправился охладить пыл. Он ушел окончательно. Каков дурак. Времени преследовать Лололошку не было. Временные печати уже иссякали, и вот-вот Отец вырвется на свободу. Было невыносимо больно отправляться в последний путь без него.

***

      Остальные Первые тоже почувствовали активацию искры Лололошки и его исчезновение, магическую телепортацию из Архея, искривление пространства, вызванное братом. Их взгляды пересеклись, когда Эграссель вошел в комнату, где скоро разразится ад, и между ними вспыхнуло молчаливое понимание, легкий кивок эльфа окончательно убедил их в догаlке. За века, прожитые плечом к плечу, они научились читать друг друга без фраз. Они чувствовали его уход, но никто не сделал шага, чтобы остановить. Это не было предательством — каждый знал: Лололошка не бежит. Он бросается в бой, даже когда битва кажется проигранной.       Яростная, обжигающая забота — вот что всегда скрывалось под его колючей броней их гения. И сейчас он готов сжечь себя дотла ради тех немногих, кто сумел пробраться сквозь все его защиты.       Один из них уже ушел.       И это был не Эграссель.       Но Тадмавриэль не ждет. Если он вырвется сейчас — все миры содрогнутся и иссохнут: он выпьет силу одного и выкинет, принимаясь за следующий, пока миры не закончатся. Когда же они кончатся, он будет создавать новые и новые, а затем разорять, чтобы упиваться своей властью над букашками. Первые могли лишь выиграть время, уповая на то, что гений их брата найдет решение там, где они видели только тупик, а Эграссель не потеряет рассудок.

      Само Время поправляет песочные часы на полке в своих владениях.