Часть 6. Чешуя под рукавом.
20 августа 2025 г., 22:00
Переезд прошёл на удивление гладко. Новое жильё встретило их теплом и простором. Квартира, доставшаяся Игорю от родителей, располагалась в уютном дворе, всего в пятнадцати минутах неспешной ходьбы от центра. Глухие стены и закрывающий окна старый дуб надёжно глушили городской шум, создавая ощущение тихого, защищённого убежища.
Трёхкомнатная квартира, она всё ещё казалась почти пустой. Основную мебель Игорь приобрёл ещё в юности, когда в порыве подросткового максимализма решил съехать от родителей и доказать всем свою самостоятельность. Спойлер: хватило его ровно на неделю. В пятнадцать лет найти работу, чтобы оплачивать хотя бы коммуналку, оказалось невозможной задачей. С тех пор квартира стояла заброшенной, храня в своих стенах лишь эхо тех наивных амбиций.
Пока родители разбирали коробки в гостиной, Филипп уединился в своей новой комнате. Голые стены, пыльный паркет и его одинокий рюкзак посреди пустоты, всё это как нельзя лучше отражало его внутреннее состояние. Решение, которое он принял, далось нелегко. Он не хотел доставлять родителям новых хлопот, а значит, с самого начала нужно было сделать всё правильно. Идеально.
— Ладно... с глазами ничего не поделаешь, — тихо проговорил он, всматриваясь в своё отражение в пыльном зеркале. Бирюзовые глаза с вертикальными зрачками смотрели на него с немым вопросом. — Скажу, что в папу... должно сработать.
Его пальцы потянулись к вискам, к едва заметным отверстиям, скрытым в гуще тёмных волос — главная проблема.
— Буду отращивать волосы... — решил он, наклонив голову так, чтобы пряди полностью скрыли боковые части головы. — Длинная чёлка, может, хвост соберу... Если кто и заметит, скажу... что стесняюсь. Стесняюсь своих недо ушей.
Горькая усмешка тронула его губы. Звучало нелепо, почти бредово. Но это был его выбор. Его первая, пока ещё робкая маска. План по спасению себя и спокойствия родителей был запущен.
Решение Филиппа скрывать свою природу не осталось незамеченным. Родители почти сразу уловили эту тревожную перемену — то, как он нервно поправлял чёлку, скрывая виски, как его взгляд стал скользить мимо зеркал, а движения на улице приобрели скованную осторожность.
Они попытались поговорить с ним, мягко, без давления, уютно устроившись за вечерним чаем.
— Сынок, ну зачем это? — ласково начала Мария, её карие глаза смотрели с беспокойством. — Ты такой красивый, уникальный...
— Не хочу! — отрезал Филипп, и в его голосе впервые прозвучали несвойственные ему вредные, оборонительные нотки. Он отставил чашку с характерным стуком. — Дома я не буду прятаться. А на улице — буду. И всё.
Он упрямо встал в вызывающую позу: его острые брови, похожие на нахмуренные треугольники, сошлись у переносицы, а руки упёрлись в бока. Весь его вид кричал о готовности отстаивать свою новую правду.
Родители молча переглянулись. В этом мгновенном, безмолвном диалоге промелькнула знакомая мысль: «Это он в тебя!» — но они тут же осознали абсурдность спора. Игорь в молодости был мастером тихого, упрямого саботажа, а Мария всегда громко и страстно отстаивала свои границы. Их сын, как оказалось, унаследовал оба таланта, слив их воедино.
Последовали долгие разговоры, попытки уговоров и робкие возражения. Но все их разговоры разбивались о непробиваемую стену детского решения. Что оставалось? Давить силой — значило сломать и без того хрупкое доверие. Оставалось лишь принять его выбор, надеясь, что это, временная броня, которую он сбросит, почувствовав себя в безопасности. Возможно, он просто передумает, когда освоится. А пока... пока они будут рядом. Их попытки помочь ему не прекратятся никогда.
Так началась новая жизнь Филиппа в Орске. Каждое утро превращалось в ритуал: тщательно застёгнутая на все пуговицы рубашка с длинным рукавом, обязательные белые перчатки и неизменная кофта на поясе, в объёмных складках которой бесследно исчезал его хвост.
В новом классе его встретили с любопытством. Дети тыкали пальцами, шептались. На прямой вопрос о столь эксцентричном стиле Филипп лишь загадочно улыбался и, подражая героям старых фильмов, с лёгкостью парировал:
— А это мой фирменный стиль. Вы разве не смотрели «Анастасию»? — он делал театральную паузу, привлекая всеобщее внимание. — Все кавалеры при дворе были в перчатках. И именно они приглашали на танец самых прекрасных принцесс.
С этими словами он сделал изящный, немного старомодный жест в сторону рыжеволосой одноклассницы, сидевшей за первой партой. Девочка, поймав его взгляд и эту наигранную галантность, вспыхнула, как маков цвет, и поспешно уткнулась в учебник, пытаясь скрыть смущённую улыбку.
Класс дружно рассмеялся, но это был добрый, принимающий смех. Этой истории оказалось достаточно. Странный новичок превратился из изгоя в эксцентричного оригинала, обладателя собственного неповторимого стиля и чувства юмора.
И главное — это сработало. Филипп обрёл столь желанное спокойствие. Он стал тенью, осторожнее в движениях. Он уже не носился на переменах, боясь, что кофта сползёт и выдавленный хвост выдаст его секрет. Вместо этого он всё чаще оставался за партой, погружаясь в мир своих альбомов, где на чистом листе он был кем угодно — принцем, драконом, героем, и ему не нужно было ничего прятать.
Так и продолжалось. К четвёртому классу вопросы о его стиле поутихли, сменившись привычным принятием. Его главной валютой признания стал талант. Альбомы быстро заполнялись портретами одноклассниц, и он щедро раздавал комплименты вместе с рисунками, находя что-то особенное даже в тех, кого считали «некрасивыми». Это был его козырь, и он научился играть эту партию виртуозно.
К пятому классу ему пошёл тринадцатый год. Из-за позднего дня рождения и поступления с восьми лет он был почти на голову выше многих сверстников — долговязый, угловатый подросток, уже начавший стремительно расти. Теперь уроки были разбросаны по всей школе, и его маршруты пролегали мимо старших классов, где обитали недосягаемые, почти взрослые богини из десятого и одиннадцатого.
Его фирменный стиль — теснящаяся на подоконнике одинокая фигура в белых перчатках и с скетчбуком в руках, не мог остаться незамеченным и здесь.
Однажды его окружило облако парфюма и взрослого любопытства. Несколько старшеклассниц, смеясь, заблокировали ему путь.
— Эй, художник! Говорят, ты рисуешь так, что дух захватывает. Нарисуй и нас! — скомандовала блондинка с хвостом до пояса, явно лидерша маленькой стаи.
Филипп сделал вид, что глубоко задумался, театрально постучав карандашом по подбородку.
— Гм... Не знаю, не знаю, — протянул он, с наигранной обидой разводя руками. — Всем так, всем бесплатно. А мне что за это будет? Моё искусство ведь тоже чего-то стоит.
Девчонки переглянулись с ухмылкой.
— Ну и что ты хочешь, гений? Мороженое? Жвачку?
Филипп наклонился вперёд, понизив голос до конспиративного шёпота, и блеснул хитрой ухмылкой.
— Вам же восемнадцать есть... Купите пачку сигарет.
Ответом стал неожиданно звонкий и ловкий щелбан по его лбу.
— Ага, сейчас! Чтобы нам потом от твоих предков по первое число получить? Или от завуча? — фыркнула блондинка.
Но тут же её подруга, тихая брюнетка, с кошачьим вырезом глаз, цыкнула на всех и быстрым, отточенным движением вытащила из внутреннего кармана сумки одну-единственную, чуть помятую сигарету. Она ловко всунула её Филиппу в карман рубашки, так что никто не заметил.
— Только пикни кому — сама прибью. Понял? — её шёпот был тихим, но абсолютно серьёзным.
Филипп лишь многозначительно кивнул, на его лице расцветала торжествующая ухмылка. Сделка была заключена.
— Рисунки будут готовы через пару дней, — с важностью заявил он, словно заключая крупный контракт.
***
В том же году в школе провели обязательную «перепись» дополнительного образования. Классная руководительница, новая, строгая женщина лет сорока пяти по имени Марья Степановна, с очками на кончике носа, методично обходила ряды парт с заготовленным списком. — Васнецова, — отчеканила она, сверяясь с бумагой. — Куда записалась? — В музыкальную школу, на проспекте Победы, дом сорок пять, — бойко выдала девочка, заранее подготовившись. — Так... Записываю, — Марья Степановна сделала пометку с видом человека, исполняющего важную государственную миссию. Её взгляд скользнул дальше по списку. — Варанов! Твоя очередь. Все взгляды в классе автоматически переместились на Филиппа, сидевшего у окна во втором ряду. Он медленно поднял голову от блокнота, в котором что-то штриховал. Его треугольные брови поползли вверх в немом вопросе. — Никуда, — коротко бросил он, возвращаясь к своему рисунку. В классе повисла недоуменная тишина. Марья Степановна сняла очки, демонстративно протерев стёкла. — Повтори, пожалуйста. Я что-то не расслышала. — Я сказал — никуда не хожу, — Филипп отложил карандаш, его голос был ровным. — Не хочу. «Ещё одна клетка? Ещё одно место, где нужно вжимать голову в плечи, прятать руки в карманы и следить, чтобы кофта не съехала? Нет уж, спасибо. Дома и в этой школе мне этой пытки хватает» — Пронеслось у него в голове со скоростью пули. — Это не дело, Варанов! — учительница водрузила очки на место. — Все должны быть чем-то заняты после уроков. Социализация, развитие! Ты же у нас постоянно рисуешь — вот и иди в художественную школу. Это логично. Филипп язвительно фыркнул, откинув чёлку со лба. — Марья Степановна, ну вот честно... Не-хо-чу! — Захочешь! — её слова прозвучали как приговор, не терпящий возражений. Это был не совет, а приказ по всей форме. — Я сама договорюсь и передам матери направление. Филипп закатил глаза так выразительно, что, казалось, увидел собственный затылок. По классу прокатился сдержанный, сочувствующий смешок. Протест был бесполезен. Система, в лице несгибаемой Марьи Степановны, победила. Ему пришлось подчиниться.***
Его определили в городскую детскую художественную школу, которая, к его несчастью, находилась всего в пяти минутах неспешной ходьябы от дома. Зима в тот день была по-орски колючей, и свинцовое небо обещало вот-вот подбросить новой порции мокрого снега. Всю эту короткую, но неприятную дорогу Филипп шёл, погружённый в мрачное молчание, уже на несколько сантиметров обогнав мать в росте. Его плечи были напряжены под слоями одежды, а всё его существо излучало протест. Само здание художки было старым, одноэтажным, приземистым. Его главной особенностью были огромные панорамные окна, в которые как на ладони были видны заснеженная улица и серые городские постройки. Снаружи оно казалось хмурым, но внутри... Внутри пахло краской, старой бумагой и... слабой топкой. Батареи едва справлялись с морозом, и в воздухе висела лёгкая, пронизывающая сырость. И вот это было даже плюсом: его мешковатая кофта, в складках которой бесследно исчезал хвост, не вызывала никаких вопросов — все кутались, как могли. Стены коридоров были сплошь увешаны картинами бывших учеников — пестрыми, наивными, амбициозными. Из приоткрытых дверей классов доносился гул голосов, смех, звон баночек с водой и скрежет грифелей по бумаге. Кто-то шумел, кто-то сосредоточенно сидел, вглядываясь в свои мольберты. — Обязательно именно сюда? — пробурчал он, нервно поправляя сумку на плече. — Особенно зимой, в такую погоду... — Филечка, тебе же это нужно, — мягко, но настойчиво парировала Мария, с наслаждением погружаясь в творческую атмосферу. — Видишь, какая тут атмосфера? Ты найдёшь друзей по интересам. — Она лукаво подмигнула. — А может, и свою музу встретишь, будущую художницу! — Мам, ну хватит! — взмолился Филипп, и в его голосе прозвучал подлинный страх перед перспективой любого, даже гипотетического, сближения. Мария лишь мечтательно вздохнула, глядя на своего уже такого взрослого, но всё ещё такого ранимого сына. После недолгого разговора с директором. Филиппа проводили в один из классов. Его усадили за свободный мольберт, выдали лист бумаги и поставили перед ним классический натюрморт: гипсовая ваза, драпировка и одно яблоко. Это был вступительный экзамен. Внутри всё сжалось в комок протеста, но годы тренировки скрывать эмоции взяли своё. Руки сами совершали привычные, выверенные движения: компоновка, построение, свет, тень. Он работал молча и сосредоточенно, почти не глядя на других, стараясь быть невидимкой. Закончив акварельный этюд, он смахнул кисть, поставил в уголке чёткую подпись «Ф. В.», как велели, и быстро убежал, не дожидаясь оценки. На следующий день ему сообщили, что он принят. — А... а меня могли и не принять? — вдруг спросил он учительницу, женщину с усталыми, глазами. — Конечно, — она удивилась вопросу. — Мы смотрим на базовые способности. А у тебя очень уверенная работа для твоего возраста. Чувствуется рука. «Блин. Надо было какую-нибудь закорючку нарисовать... Лоханулся» — Пронеслось в голове со смесью досады и странной, щекотящей гордости. Пришлось смириться. Так в его и без того перегруженном расписании появилась ещё одна обязательная точка — художественная школа. Место, которое он ненавидел уже по умолчанию, просто потому, что его туда заставили идти.***
На следующий день Филипп, как новенький, с кислой миной явился на своё первое занятие. Он пришёл раньше всех, сразу после школы. Мысль прогулять витала в воздухе, сладкая и навязчивая, но он тут же отогнал её. За это платили его родители, а он не мог позволить себе так легко спустить их деньги на ветер. В пустом, нетопленном классе было тихо и зябко. Филипп устроился на краю стола, съёжившись в своей мешковатой кофте. Его хвост, туго скрученный вокруг поясницы под одеждой, неприятно холодил кожу. Пока никто не видел, он позволил себе слегка пошевелиться, стараясь потереть чешуйчатую кожу хвоста о тёплую спину, пытаясь выжать из тела хотя бы каплю дополнительного тепла. «Платят деньги, а тут холодно, похлеще, чем на улице...» — проворчал он про себя, с тоской глядя на панорамное окно, за которым медленно сгущались зимние сумерки. «Проклятая ящерная генетика... Усну и сдохну в этом холоде. Ненавижу зиму. Три кофты — это мой минимум, а не причуда» — ворчал он, нервно ёрзая на месте и пытаясь согреться. Пустое помещение усиливало чувство одиночества и абсурдности всего происходящего. Сегодня на его руках были чёрные перчатки. Белые, его визитная карточка, безнадёжно испачкались акварелью и углём на том самом вступительном экзамене. Чёрные казались ему более уместными — практичными, скрывающими грязь, и идеально подходили к его нынешнему мрачному настроению. Они были таким же его щитом, как и всё остальное. Он замер, прислушиваясь к звукам из коридора, в ожидании шагов учительницы и гвалта одноклассников, которые вот-вот должны были ворваться и нарушить его холодное уединение. Внезапно из коридора донёсся взрыв смеха и гул молодых голосов. Филипп инстинктивно выпрямился на краю стола, на мгновение позабыв о пронизывающем холоде. Дверь распахнулась, и в класс ввалилась троица подростков. С первого взгляда было сложно определить их возраст, младше они или старше. Две девушки и парень. Парень... довольно высокий. Даже, пожалуй, выше самого Филиппа, что было редкостью. «Нихера себе, громила...» — промелькнула первая, оценочная мысль. Взгляд скользнул на девушек. «А вот девки... симпотные». Троица заметила его почти сразу. Филипп, пойманный врасплох, невольно помахал рукой в чёрной перчатке, хотя всё его выражение лица кричало о полнейшем и глубоком безразличии. — Эй, а ты чего тут? Класс спутал? — первая нарушила тишину девушка с чёрными волосами, аккуратно подстриженными под каре. Её взгляд был прямым и немного колючим. — Нет, — спокойно, почти лениво ответил Филипп, делая вид, что изучает потолок. — Я новенький. Меня заставили сюда припереться. Так что теперь буду мучать вас своим присутствием по долгу службы. Его сарказм повис в воздухе. Высокий парень усмехнулся, его внимание приковали перчатки. — А это зачем? — он ткнул пальцем в сторону Филиппа. — До такой степени замёрз? Филипп тяжело вздохнул, всем видом показывая, что эта тема ему смертельно надоела ещё в школе. — Это мой стиль, — отрезал он коротко, стараясь закончить разговор. — Странный стиль, — фыркнула вторая девушка, с тёмно-русыми кудряшками, сбегавшими к плечам. Филипп медленно повернул к ней голову. Его бирюзовые глаза, сузились. — Если вам неинтересно изучать стиль ушедших эпох и то, как подчёркивали свою индивидуальность настоящие джентльмены, — произнёс он с ледяной, наигранной вежливостью, поправляя облегающую перчатку на левой руке, — это исключительно ваши проблемы, а не мои. В ответ троица лишь переглянулась и зашушукалась, обменявшись красноречивыми взглядами. Филипп громко фыркнул, давая понять, что аудиенция окончена. Не желая больше никого видеть и тратить на них силы, он демонстративно положил голову на холодную поверхность стола и закрыл глаза, сделав вид, что решил вздремнуть до начала занятия. В ушах ещё стоял их шепот, но он всеми силами старался его игнорировать, сосредоточившись на собственном дыхании и настойчивой мысли: «Скорее бы это всё закончилось». Пока вокруг стоял шум — скрип мольбертов, звон банок с кистями, смех и перешёптывания — Филипп погрузился в лёгкую дремоту, ритмично покачивая ногами, свисавшими со стола. Он уже почти отключился, но тут... — Ой, а кто это у нас тут решил устроить тихий час? — в воздухе завис пронзительный, женский голос. Эффект был мгновенным. Филипп вздрогнул и выпрямился на столе с выправкой заправского солдатика, уставившись на вошедшую учительницу. Ирина Владимировна. Женщина в возрасте, но с энергией, бьющей через край. Ростом она была почти с него, но худая, словно тростинка. Её тёмно-красные волосы, уложенные в строгое каре, казалось, излучали собственный огонь. На ней были потрёпанные джинсы, просторная кофта и... лёгкий шёлковый платок, небрежно повязанный на шее. «Ого... Неужели ей с этим платком тепло? Или это тоже часть какого-то стиля?» — промелькнула у Филиппа первая, ошарашенная мысль. — Варанов Филипп Игоревич. Ваш... новый ученик, — пробурчал он, внезапно ощущая себя нелепо. — "Филипп Киркоров?" — ехидно прошипела кто-то из-за спины, вероятно, та самая девчонка с чёрным каре. Филипп, не поворачивая головы, парировал с убийственной невозмутимостью: — Петь не умею. Но если хотите услышать музыку, могу с лёгкостью разбить эти панорамные окна. Или ваши банки с водой. На выбор. Ирина Владимировна лишь глубоко вздохнула, будто это был уже тысячный подобный разговор в её карьере. — Во-первых, Варанов, на столах не сидят. Это не скамейка в парке. — Ла-а-адно, — протянул Филипп с наигранной, театральной обидой, сползая на пол с уже прогретого им места. — Во-вторых, бери мольберт, располагайся и готовь материалы. Сегодня работаем с этой композицией, — она указала на скромный глиняный горшок с одинокой грушей. Филипп бросил взгляд на натюрморт. «Как оригинально... Просто шедевр мысли», — ядовито проворчал он про себя, но вслух лишь тяжело вздохнул. Подчиняясь воле судьбы в лице Ирины Владимировны, он послушно потянулся к ближайшему свободному мольберту. Пока Филипп сидел и спокойно, почти механически, выводил линии груши, класс потихоньку наполнялся. Дверь то и дело открывалась, впуская запыхавшихся опозданников, каждый из которых получал нагоняй от Ирины Владимировны. Её голос, то сухой и строгий, то саркастичный, разрывал творческую тишину. Единственное, за что Филипп мысленно благодарил судьбу, так это за то, что учительница обходила его стороной. Она могла на несколько секунд остановиться за его спиной, молча понаблюдать за уверенными движениями его руки в перчатке, и, удовлетворённо хмыкнув, двинуться дальше, выискивать огрехи в работах других. На перемене он попытался было выйти в коридор, но та же картина: ледяной сквозняк, носящиеся с визгом ученики младших классов, грохот. Холод моментально пробирал до костей, заставляя его инстинктивно втянуть голову в плечи. С облегчением он отступил обратно в тишину своего класса, к своему заветному, уже прогретому за урок стулу. Он съёжился на сиденье, стараясь сохранить каждую каплю тепла. «Ещё один урок... Всего один... И я свободен. Я не пойду гулять, я не буду ничего делать. Я просто забаррикадируюсь у себя и приму адски горячую ванну. Целый час. Может, два», — сладостная картина почти согрела его изнутри. Но затем он с горькой усмешкой вспомнил реалии своей жизни. «Только вот перед этим... придётся повоевать за ванную с отцом». Образ Игоря, такого же гибрида, мёрзнущего в эту погоду не меньше его, и их немые, но ожесточённые битвы взглядами за право первым погрузиться в кипяток, вызвал у него что-то среднее между раздражением и странной нежностью.***
И как только прозвенел звонок с последнего урока и Ирина Владимировна бросила: «Собираемся!», Филипп развил скорость, достойную супергероя. Мольберт сложен, ещё влажный акварельный этюд брошен на просушку в общую стопку, и он уже мчался к выходу, на ходу бросив в пространство короткое, дежурное: «Всемпока!» Несомненным плюсом было то, что художественная школа находилась в двух шагах от дома. Несясь стремглав по промёрзлым улицам, он не замёрз, а даже согрелся. Через две минуты, запыхавшийся, он уже влетал в родной подъезд. Далее начался священный вечерний ритуал. Сбросить куртку и сумку в прихожей. С чувством глубокого облегчения обнаружить, что отец не опередил его в битве за ванную. Затем, долгое, блаженное погружение в почти кипяток, от которого кожа покрылась алым румянцем, как у варёного рака. Лёгкий ужин под тихий рассказ матери о новостях. И наконец, переход в свою крепость, свою комнату. За год с лишним она преобразилась. На пол теперь стелился тёплый, мягкий ковёр, по которому так приятно было ходить босиком. В углу стоял небольшой диванчик для чтения, а главным украшением была двухъярусная конструкция: сверху — уютная кровать, под ней — просторный рабочий стол. Филипп подошёл к своему большому, пока ещё полупустому шкафу (родители твердили: «Подрастёшь — вещей прибавится!»), достал оттуда свою самую комфортную, поношенную пижаму и приготовил её на случай, если после уроков его сразу сморит сон. Он включил на тумбочке небольшой телевизор, выставив тихий звук — фоном заиграли знакомые заставки то ли Disney, то ли Nickelodeon. Устроившись за столом, он погрузился в домашнее задание, изредка поглядывая на мелькающие на экране картинки. Закончив с уроками, он аккуратно сложил тетради и учебники на завтра, выключил телевизор и свет, забрался наверх, на свою кровать. Устроившись поудобнее, он сложил руки на груди в немой молитве и уставился в потолок, пронизанный тенями от уличного фонаря. — Отче наш... — тихо начал он, шепча слова, заученные с детства. Дойдя до конца, добавил уже от себя: — Я, конечно, не понимаю, зачем меня в эту художку впихнули... но дай мне сил там не спалиться и просто не превратиться в ледышку к весне... Он хмыкнул в тишине. Скоро тринадцать. А настоящих друзей, тех, с кем можно делиться самым сокровенным, так и не появилось. Мысль о сестрёнке, которую родители не могли подарить ему, кольнула с новой силой. — Ну... может, хоть друга мне поможешь найти? — прошептал он уже почти в подушку. — Я уж и на питомца согласен... Мама говорит, сестрёнку не получится... Хотелось бы не быть таким одиноким... Помоги, пожалуйста. Аминь. Он перекрестился, тяжело выдохнул и перевернулся на бок. В свете, пробивающемся из-за шторы, он увидел на подушке старого плюшевого дракона. Не говоря ни слова, Филипп мягко обхватил его руками, а его хвост инстинктивно обвился вокруг игрушки, найдя, наконец, точку опоры и покоя. И в этой тишине, под мерный стук своего сердца, он уснул.***
Но похоже, высшие силы не спешили отвечать на его молитву о друге. В ближайшее время знака так и не последовало. Зато он твёрдо выучил имена своих главных «анти-героев»: Оля — с острым каре и таким же острым языком, Карина — с шапкой тёмно-русых кудряшек до плеч, и Матвей — Дылда, чей рост и впрямь подавлял. Их возраст оставался для него загадкой, но это не мешало троице регулярно пытаться его поддеть. Филипп же либо делал вид, что не слышит, либо отстреливался колкими, отточенными фразами, от которых у них просто не находилось ответа. Однако в этой войне нашёлся и неожиданный плюс. Ему доставляло особенное, почти детское удовольствие утирать нос этой троице. Они явно были любимчиками Ирины Владимировны, её «золотым фондом». И вот тогда Филипп входил в азарт. Он начинал выписывать каждую деталь с удвоенным усердием, лишь бы услышать похвалу учительницы, адресованную ему, а не им. Он даже стал поглядывать в их сторону с самодовольной, едва заметной ухмылкой, когда Ирина Владимировна, склонившись над его работой, одобрительно кивала. Но у медали был и обратная сторона. Однажды настал день лепки. Филипп обожал работать с глиной, её пластичность, землистый запах, возможность чувствовать форму руками... Но тут его ждала дилемма. Перчатки. Снять их, значило выставить на всеобщее обозрение свои чешуйчатые лапы с короткими когтями. Рисковать было нельзя. «Нет уж, спасибо», — решил он про себя, оставаясь на месте, в то время как другие ученики неохотно потянулись к холодным, влажным брускам глины. — Варанов! Иди бери материал, не задерживай группу! — раздался повелительный голос Натальи Николаевны. Другой учитель по лепке. Филипп бросил взгляд на Олю и Карину, которые с брезгливыми гримасами тыкали в глину кончиками пальцев, словно это было нечто ядовитое. — "Фу, какая мерзкая... липкая..." — было слышно их шёпот. «Дуры нежные...» — мысленно фыркнул он. — «И это называют творческими личностями». Он медленно повернулся к учительнице, приняв самый невинный вид. — Знаете, Ирина Владимировна, я тут подумал... — начал он с лёгкой, почти театральной грустью. — Мне всегда гораздо продуктивнее работается дома, в тишине и уединении. А не под каждое... — он сделал многозначительную паузу, окинув взглядом стонущих девушек, — ...недовольное сопение наших местных «творческих» гениев. — Слово «творческих» он заключил в невидимые, но идеально ощутимые кавычки, слегка пошевелив пальцами в перчатках. — Варанов! — начала уже было Наталья Николаевна, и в её голосе зазвучали знакомые нотки нетерпения, но её перебил звонкий, совершенно детский голос, такой же яркий и неожиданный, как вспышка света. — Ой, девчонки, ну чего вы ёжитесь! Это же просто глина! — раздалось из района столов с материалами. Голос звучал так, будто его владелица никогда в жизни не слышала слова «уныние». — Я в свои-то годы с настоящей грязью в лужах играла, и ничего, весело же! Филипп обернулся на звук и замер. К глине присоединилась маленькая, хрупкая на вид девочка, чья энергия, казалось, заполнила собой всю комнату. На вид ей было лет десять. Две толстые русые косы до пояса раскачивались в такт её энергичным движениям, а всё кукольное, усыпанное веснушками лицо светилось беззаботной, восторженной улыбкой, уши вздрагивали от волнения. Она с яростным, почти профессиональным удовольствием ворошила холодную массу, набирая огромный, несоразмерный её маленьким ладоням ком, и с радостью пачкала руки по локоть, не проявляя ни малейшего признака брезгливости. Казалось, ей не просто не противно, она наслаждалась самым процессом, тактильными ощущениями. — Я сегодня на вечернюю группу! — весело выпалила она учительнице, с трудом, но уверенно неся свою глиняную глыбу к свободному месту. — В школе с утра занятия были! Наталья Николаевна, ошарашенно смотревшая на эту бурю позитива, на мгновение забыла про Филиппа. А он в это время почувствовал нечто странное. Уголки его губ сами собой дрогнули, на миг сложившись в неузнаваемую, спонтанную и совершенно искреннюю улыбку. Это была реакция на чистый, ничем не обременённый энтузиазм, которого он давно уже не видел вокруг себя. Но уже через секунду он поймал себя на этом, и стальная дверь внутри него захлопнулась. «Глупости. Не отвлекайся». Зато этот небольшой хаос подарил ему идеальную возможность. Пока все, включая учительницу, были отвлечены этим «ушастым, живым ураганом в косах», Филипп бесшумно отступил к двери, слился с тенью в коридоре и, убедившись, что никто не смотрит, активировал свою причуду. Воздух вокруг него задрогал, и он растворился в нём. Он не стал уходить далеко. Обнаружив в дальнем конце коридора старый, видавший виды диван, он материализовался на него, удобно устроился в углу. Образ веснушчатой девочки, так яростно копающейся в глине, почему-то не хотел уходить из головы. Он отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и приготовился ждать. Ждать, пока этот проклятый урок лепки наконец закончится, и можно будет вернуться к чему-то безопасному и предсказуемому, карандашам и краскам, не требующим снимать перчатки и... открывать что-либо ещё.***
На последующих уроках рисования в классе воцарилось привычное для Филиппа тишина: он в своём углу, в коконе тишины и сосредоточенности, его мольберт — единственная крепость, которую никто не пытался штурмовать. Однако его внимание теперь непроизвольно цеплялось за маленький источник хаоса. Той самой девочке с косичками, «урагану», замечания сыпались как из рога изобилия. Филипп краем глаза видел, как она, вся съёжившись, смотрела, как рука Ирины Владимировны ложится на её рисунок и уверенными, жёсткими линиями начинает всё «исправлять». Эти угольные штрихи были такими жирными и неумолимыми, что стереть их, не порвав бумагу, казалось бы, было невозможно. После звонка девочка, словно ошпаренная, схватила свои вещи и умчалась прочь, даже не взглянув на изуродованный работу. А Филипп... Филипп задержался. Впервые на него нашло странное, почти необъяснимое любопытство. Он дождался, пока класс окончательно опустеет, и подошёл к её мольберту. На листе царил настоящий хаос. Робкие, неуверенные линии её наброска были грубо перечёркнуты и подавлены властными, тёмными поправками учительницы. Работа была брошена на полпути, оставшись жалким, незаконченным эскизом. «Ну, она же младше...» — оправдал он её в уме, пытаясь заглушить странное чувство жалости. Его взгляд упал на угол листа, где детским, но старательным почерком были выведены инициалы и класс: «И. Р. 1В». «А я в 1Г...» — автоматически сравнял он, чувствуя, как любопытство затягивает его сильнее. Внезапно он развернулся и направился к стеллажу в дальнем конце класса, где в аккуратных папках хранились работы всех учеников. Сердце почему-то застучало чаще. Он быстро нашёл папку с теми же инициалами «И.Е.» и принялся листать. Там были всё те же академические постановки — вазы, фрукты, драпировки. Её навыки и правда уступали его собственным, линии были робкими, композиция — шаткой. Учительница и здесь оставила свой след в виде резких пометок на полях. Но затем... Затем он дошёл до последних листов. И его дыхание перехватило. Это были рисунки на обычных листах А4, явно сделанные для себя. Не академичные натюрморты, а живые, динамичные мультяшные персонажи. У них были огромные выразительные глаза, смешные позы, наполненные характером и энергией. Здесь не было и следа той неуверенности, что была в классных работах. Здесь была чистая, ничем не скованная фантазия. На его губах сама собой расцвела улыбка — настоящая, не саркастичная, а тёплая и удивлённая. Но почти сразу же он резко мотнул головой, словно отгоняя наваждение. «Ты чего вообще делаешь? Сую нос в чужие папки, как какой-то стрёмный сталкер», — отругал он себя мысленно, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда. Он быстро, сложил всё обратно, точно выравнивая уголки, чтобы никто не догадался о вторжении. Резко развернувшись, он вышел из класса, притворив за собой дверь с таким видом, будто только что совершил самое позорное преступление в своей жизни. Но на следующий день того самого «солнечного зайчика» с косичками в классе не оказалось. Похоже, её визит в вечернюю группу был разовым явлением. Луч света погас так же внезапно, как и появился. Филипп пожал плечами и погрузился в работу, хотя воспоминание о том, как она с таким азартом возилась в глине, до сих пор вызывало у него лёгкую, ироничную ухмылку. «Наверное, она у них в классе душа компании...» — мельком подумал он, проводя уверенную линию. И тут же, будто от внезапного толчка, его собственная улыбка застыла и осыпалась. Перед глазами встал не её образ, а его собственный — восьмилетнего, такого же шумного и открытого, пока одноклассники не начали ломать его своими «монстр» и «ящер». Он инстинктивно сжался внутри себя, съёжился за мольбертом, непроизвольно поставив на своё место ту самую, ни о чём не подозревающую девочку. «А может... может, у неё класс нормальный?» — с почти болезненной надеждой подумал он, пытаясь отогнать мрачные картины. — «Может, её не...» Мысль прервал резкий, как удар хлыста, голос Ирины Владимировны, возникшей за его спиной словно из-под земли. — Варанов! Чего замечтался? Карандаш в руках крутишь, а не рисуешь! Давай, не ленись! — она бросила это, уже отворачиваясь и направляясь к следующей жертве. Филипп вздрогнул, судорожно сжав в пальцах графит. Внутри всё закипело от ярости и обиды. «Старая дура...» — мысленно прошипел он, с силой вдавливая карандаш в бумагу, оставляя жирную, почти агрессивную черту. — «Суёшь свой нос куда не попадя... А если я реально устал? А если мне плохо? Сдохнуть, что ли, должен за родительские же деньги на этом проклятом кружке?» Короткий порыв откровенности и эмпатии был мгновенно сметён привычной волной сарказма и злости. Сжав челюсти, он с удвоенной силой, почти с ненавистью, принялся выводить контуры очередной гипсовой вазы, пытаясь загнать обратно всё, что ненадолго попыталось вырваться наружу.***
Седьмого декабря Филипп проснулся с привычной мыслью о предстоящем дне — школе, а потом и о неизбежной художке. С обычной школой дела, к его удивлению, наладились. Его саркастичная харизма и умение метко подкалывать сделали его своим, хоть и на особых правах. Но вот вечерние занятия... они всё ещё висели на нём тяжёлым обязательством. Он спустился по лестнице со своей кровати, потягиваясь и зевая во весь рот. На автомате потянулся к ручке двери, чтобы идти умываться, и открыл её. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — раздался дружный, весёлый хор. Филипп замер на пороге, моргая глазами. Зал не был украшен гирляндами и шариками, но вот стол... стол ломился от всякой вкуснятины. В центре всего этого великолепия стоял Игорь с телефоном, снимая реакцию, а Мария держала в руках огромный торт, увенчанный тринадцатью горящими свечами. — Стойте... — протёр глаза Филипп, пытаясь прогнать остатки сна. — Уже седьмое? Серьёзно? Игорь фыркнул за кадром: — Заработался наш художник. Совсем о своём дне рождения забыл. Филипп только усмехнулся, неуклюже поправляя свои взъерошенные волосы и стараясь хоть как-то выглядеть презентабельно для папиной камеры. — Ну, давай, именинник, загадывай желание и задувай, пока воск на торт не накапал! — торжественно провозгласила Мария, поднося торт поближе. Филипп на мгновение задумался. В голове неожиданно и ярко, словно вспышка, возник образ — звонкий смех, русые косы и руки, испачканные в глине. «Желаю... найти её снова...» — пронеслось у него внутри. Но он тут же отогнал эту глупую, детскую мысль. — «Нет. Глупости». Он сделал глубокий вдох и прошептал самое главное: — Пусть в семье всё всегда будет хорошо. Спокойно. Без всяких проблем.И задул свечу.
В тот же миг из кухни с радостными возгласами высыпалось... всё его старшее поколение. Бабушка и дедушка со стороны отца — такие же гибриды. Дедушка, с годами почти полностью покрытый плотной, похожей на ящеричную, чешуёй, и бабушка, сохранившая почти человеческий облик, если не считать длинного хвоста и знакомых бирюзовых глаз с вертикальными зрачками. И бабушка с дедушкой со стороны мамы — типичные армяне с тёплыми, гостеприимными лицами. И все они, абсолютно разные, непохожие, смотрели на него с одинаковой, всепоглощающей любовью, без тени сомнения или подозрительности друг к другу. Четверо старших ринулись к имениннику с объятиями и поцелуями. Филипп, заливаясь краской смущения, попятился. — Иди сюда, мой внучек, поцелую! — просила бабушка-гибрид, протягивая к нему руки. — "Дорогая, кажется, они сейчас его совсем съедят", — с притворным ужасом прошептал Игорь на ухо Марии, и они оба, не в силах сдержаться, прыснули со смеху. — БА-А-А! Я ЖЕ ЕЩЁ НЕ УМЫЛСЯ, ЗУБЫ НЕ ПОЧИСТИЛ, И Я ВСЕГО В ОДНОЙ ПИЖАМЕ! — взмолился Филипп, закрываясь руками от наступающих родственников. — Дайте хоть привести себя в человеческий вид, а потом уже делайте что хотите! Обещаю! И, хитро улыбнувшись, он ловко юркнул в проход между ними и рванул в сторону ванной комнаты, оставив за спиной взрыв доброго, семейного смеха. Пока Филипп приводил себя в порядок, его внезапно осенило. Он выглянул из своей комнаты, натягивая нарядную белую рубашку — дань уважения особому дню. — Пап, а как же школа? И... художка? — спросил он с лёгкой тревогой в голосе. Игорь, с невозмутимым видом попивая чай, лишь махнул рукой: — Всё улажено. Мы тебя отпросили. Сегодня у тебя официальный выходной, именинник. На лице Филиппа расцвела широкая, счастливая улыбка. — Ахпер джан! (Слава Богу!) — вырвалось у него на родном армянском. В гостиной раздался дружный, тёплый смех. Довольный своей маленькой победой над системой, Филипп скрылся, чтобы одеться до конца. День прошёл в радостной суматохе. Было много подарков, но большая часть конвертов и картонных коробок так или иначе была связана с его страстью: дорогие наборы акварелей, профессиональные карандаши, альбомы с плотной, дорогой бумагой. Родни, особенно с маминой стороны, собралось много — дом наполнился шумными, эмоциональными разговорами. И вот дверь распахнулась, впустив новую порцию гостей. — Ох ба! Асвет асвацнер! Инч лава э, инч лурдж э! (Ой, ба! Свет мои глаза! Какой красивый, какой большой стал!) — раздался эмоциональный возглас. Филипп встрепенулся, услышав знакомый голос. — Крох джан! (Сестра!) — радостно крикнул он в ответ на армянском и, словно пружина, сорвался с дивана. На пороге стояла его двоюродная сестра Анаит, а следом за ней — её дочь, его племянница Лиана, которая, несмотря на свой возраст, была заметно старше самого Филиппа. Лиана, уже взрослая девушка с огненным армянским темпераментом, рассмеялась, увидев его: — Ого, наконец-то мой дядя хоть скоро будет старше меня выглядеть! А то все думают, что это мой младший брат-сорванец! Филипп, сияя, подскочил к ним и крепко обнял обеих, чувствуя знакомый, уютный запах духов и домашней выпечки, который всегда витал вокруг его армянской родни. В этот момент, окруженный этой шумной, любящей толпой, он чувствовал себя не гибридом, не изгоем, а просто Филиппом. Любимым внуком, братом и сыном. Тогда кто-то из дядей завёл музыку погромче и призывно захлопал в ладоши, приглашая всех в круг, Филипп с наигранной неловкостью попятился, пытаясь слиться с обоями. Но его племянница Лиана оказалась проворнее. — А ну, не прячься! — с хитрой улыбкой она ловко поймала его за кончик хвоста, дёрнула и потянула к центру комнаты. — Лиана! Я же говорил, это нечестно — использовать против меня мой хвост! — вздохнул он, но в его голосе звучала скорее улыбка, чем протест. Внезапно воздух вокруг него дрогнул. Он на секунду исчез, чтобы тут же материализоваться прямо перед смущённой Лианой. Прежде чем она успела опомниться, он уже ловко обхватил её за талию и взял за руку, приняв классическую танцевальную позицию. — Ну ладно, ладно, уговорила! — сдался он, широко улыбаясь. — Но только вальс! Моё достоинство дорогого стоит! Его сестра Анаит, наблюдая за этой сценой, покатывалась со смеху: — Воро джан (Сынок), да как после таких фокусов к тебе ещё девчонки не липнут гроздьями? — Чи асем (Что поделать), сестра, — фыркнул Филипп, грациозно ведя племянницу в такт нехитрой мелодии, — Рано мне. — Ага, «рано»! — подхватила Анаит. — Ты смотри! У меня внук появится, а ты следующим будешь, кто первенца-то принесёт! На неё тут же обрушился шквал смешливых упрёков от остальных родственников: «Ой, отстань от парня!», «Айс ор (Оставь его), он же ещё дитя!» Филипп лишь ухмыльнулся и наклонился к Лиане, с которой продолжал танцевать. — Так что, ты и правда... Беременна? Что-то я твоего мужа не вижу. — Он у меня вечный мореход, — улыбнулась Лиана. — Гоняется за званием капитана по всем морям. Сейчас как раз в рейсе. — Ого, вот это удача — мужа-путешественника заполучить! — поддел он её. — И что, гадаешь, чья причуда победит? И кто он вообще, этот твой будущий капитан? — А, он... тоже гибрид, — немного смутившись, ответила Лиана. — Думаю, у малыша его гены возьмут верх. На УЗИ уже... уже маленький хвостик проглядывается, но это ещё не точно... Улыбка на лице Филиппа не исчезла, она застыла, превратившись в неподвижную, восковую маску. Его пальцы, лежавшие на её талии и руке, на мгновение сжались — не больно, нежно, но с внезапной, непроизвольной силой, выдавшей внутренний спазм. Через секунду он опомнился, и живое выражение вернулось к нему, но оно было уже натянутым, слишком ярким. — Ого... — выдавил он, заставляя себя хихикнуть. — Похоже, наша армянская кровь очень... толерантна к гибридности. Новый тренд, что ли? Он продолжил вальсировать, отточенно двигаясь под музыку, но его взгляд стал отсутствующим. «Она что, совсем дура?» — пронеслось у него в голове, и мысль была обжигающе горькой. — «Мои же родители, сидя вот за этим столом, разве не рассказывали, через какой ад я прошёл в той школе? А она... она радуется хвостику на УЗИ, как какому-то милому аксессуару. Она не понимает... она вообще ничего не понимает». И в самый разгар веселья, под звуки музыки и смех родных, внутри него стало тихо, холодно и очень одиноко.***
Под конец дня, вернее, глубоко за полночь, шумное семейство начало расходиться. Квартира, ещё несколько минут назад оглушавшаяся смехом и музыкой, постепенно затихала, наполняясь усталым, но приятным умиротворением. Одними из последних уходили Лиана с матерью. На пороге Лиана задержалась, обернувшись к Филиппу. — Как только рожу, ты узнаешь первым, — сказала она тихо, но твёрдо. — И я хочу, чтобы именно ты стал крёстным. Филипп скептически приподнял бровь, прислонившись к косяку. — Я? — в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. — Лиан, я... сомневаюсь, что я лучший кандидат на роль дополнительного родителя. — Моему ребёнку важно знать, что у него есть крёстный, который, — улыбнулась Лиана, положив руку ему на плечо. — ... понимает его природу изнутри. С самого начала. Филипп мягко, почти нежно закатил глаза, но улыбка не сходила с его губ. — Ладно, уговорила... Но давай сперва роди. Потом уже задумывайся, кого в крёстные записывать, хорошо? Лиана радостно хихикнула, в последний раз обняла его и скрылась за дверью. Но когда дверь закрылась, а в квартире воцарилась тишина, на Филиппа накатило. Весь остаток ночи он провёл в тихих, навязчивых раздумьях. Лёжа в постели, он не мог остановить лавину воспоминаний: обидные клички, толчки в школьном коридоре, разорванные рисунки, леденящий ужас в глазах, когда на него направляли нож... И тогда его мозг, против его воли, подменил образ. Вместо него самого, маленького и беззащитного, он с ужасающей чёткостью представил другого ребёнка. Малыша с гибридностью, а вокруг — те же озлобленные, искажённые лица одноклассников. Живот его сжала такая острая, физическая боль, что он скрючился на кровати. — Никто... — его шёпот прозвучал в темноте непривычно низко и спокойно, почти ледяным тоном, в котором не осталось и следа от сегодняшнего веселья. — Никто не посмеет к нему прикоснуться. Или к ней. Он повернулся на бок, сжав кулаки под одеялом. Последняя мысль перед сном была уже не страхом, а злостью. — Я уже позабочусь об этом... И с этой твёрдой, тяжёлой, как камень, решимостью он наконец погрузился в беспокойный сон.
