Невидимый мальчик: Истоки Хамелеона

      На летних каникулах, семья Филиппа наконец выбралась в Тюмень, чтобы навестить Лиану и познакомиться с новым членом семьи. Встреча была тихой и домашней, из родни присутствовала лишь мать Лианы, Анаит, помогавшая по хозяйству. Муж молодой матери, едва успев увидеть сына, снова ушёл в долгий рейс.              В уютной полутьме спальни, залитой летним солнцем, Лиана с улыбкой протянула Филиппу свёрток в кружевном одеяле. — Вот, познакомься.       Сердце Филиппа отчаянно заколотилось. Он инстинктивно, почти рефлекторно, схватился за края своих белых перчаток, стараясь застегнуть их плотнее. — Лиан, я не могу... — его голос сорвался на шёпот, в нём заплясали знакомые нотки паники. — У меня... эти когти. Я могу случайно...       Его взгляд метнулся к крошечным ручкам младенца, таким беззащитным и хрупким. — Без перчаток, — мягко, но не допуская возражений, повторила Лиана. Её спокойствие было твёрдым. — Лиан... — в его голосе послышалась мольба, но под её тёплым и настойчивым взглядом он сдался. Дрожащими пальцами он медленно, будто разминируя бомбу, стянул с рук белую кожу.       Впервые за долгое время его чешуйчатые лапы с втянутыми, острыми когтями оказались на виду без какой-либо защиты. Он замер, боясь дышать, когда Лиана без тени сомнения или брезгливости доверила ему малыша.       Мальчик, казалось, был соткан из солнца и мягкости. От отца-гибрида он унаследовал очаровательные щенячьи уши, тёмный носик-пуговку и смешной короткий хвостик, мирно подрагивавший во сне. Всё остальное было совершенно человеческим — пухлые щёчки, крошечные пальчики.       Филипп застыл, скованный страхом сделать неверное движение. Он никогда не держал таких малых детей, и теперь его охватил настоящий ужас от ответственности. Но затем произошло чудо. Малыш, почувствовав незнакомые руки, не заплакал. Он лишь копошился, его маленькая ладонь нечаянно упёрлась в чешуйчатую кожу дяди... и он успокоился.       И тогда ледяная скованность внутри Филиппа начала таять. Волна нежности, острой и всепоглощающей, смыла весь его страх. На его лице, строгом и привычно замкнутом, расплылась неуверенная, а потом всё более широкая и счастливая улыбка. Он не мог сдержать её, да и не хотел.       А его хвост, годы принудительно закрученный и спрятанный под одеждой, вдруг ожил. Он свободно и радостно задвигался за спиной, совершая лёгкие, счастливые взмахи, будто приветствуя нового друга. В этот миг не было ни школы, ни художки, ни необходимости прятаться. Было только это тихое, солнечное чудо на его руках и чувство глубокого, необъяснимого родства.       Лиана, помогла уложить малыша обратно в кроватку. Уже собираясь выйти из комнаты вместе с дядей, она услышала его тихий, почти неслышный голос: — Я скоро... Можно, я ещё немного посижу с ним? — Он мягко улыбнулся племяннице.       Та кивнула и вышла из детской, оставив Филиппа наедине с малышом. "Такой маленький... Красивый..." — пронеслось в его голове.       Сначала в его воображении возник образ взрослого, сильного мальчишки, идущего по стопам отца-морехода. Но вдруг картина сменилась. Перед глазами поплыли знакомые, ненавистные образы: малыша дёргают за смешной короткий хвостик, тычут пальцами в его щенячьи уши, а в воздухе висят обидные, колкие слова. Филипп непроизвольно сжал кулаки, и его чешуйчатые пальцы впились в ладони. Он яростно захотел защитить этого ребёнка от всего мира.       И в этот миг из самых тёмных уголков его сознания выползла ледяная, чуждая мысль:

"Зря ты родился таким..."

      Филипп смотрел на сонного, укутанного гибрида, но в его взгляде не осталось и следа прежней теплоты. Что-то другое, холодное и тяжёлое, накатило на него. Его лицо вдруг окаменело, стало чужим и пустым. Рука сама потянулась к колыбели. — "Может... тебя избавить от мучений?" — едва слышно прошептал он, и его собственный голос прозвучал в тишине комнаты как нечто ужасное и постороннее.       Его пальцы, острые когти которых он так боялся, почти коснулись нежной шеи младенца...       И тут он дёрнул руку назад, будто обжёгшись. Словно пелена спала с его глаз, и он в ужасе осознал, что только что произнёс, что почти сделал. Его лицо исказилось от страха и отвращения, не к ребёнку, а к самому себе. "Что я?.. Нет, нет... Что со мной не так?" — застучало в его висках, и комок подкатил к горлу.       Он отшатнулся от кроватки, тяжело дыша, и почти выбежал из комнаты, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки.       Оставшиеся дни в гостях у племянницы Филипп старался изо всех сил натянуть на себя маску, изображая, что всё в полном порядке. Он не проронил ни слова о том случае, прекрасно понимая — его осудят. Хотя куда сильнее внешнего осуждения был его собственный, внутренний суд. Он пытался отвлечься, вычеркнуть из памяти тот ужасный миг у кроватки, но тень от него витала за ним повсюду. Теперь он проводил время с малышом, только если рядом были его родители или сама Лиана, словно ища в их присутствии защиту от самого себя.              Через несколько дней Филипп с родителями вернулся в Орск. Первым делом он с новым, почти маниакальным рвением принялся продумывать свой летний гардероб. Теперь это были дорогие, просторные вещи из льна и тонкого хлопка высшего качества. Бюджет родителей позволял такие траты без труда. Эта одежда должна была скрывать всё, не вызывая подозрений в такую жару. Всё остальное, более открытое или простое, он носил только дома либо... — Филя! Гнанг амаранц! (Филя! Пошли на дачу!) — прозвенел любящий голос Марии. — Лав, майрик (Хорошо, мама) — откликнулся Фил.       Да, родители Филиппа купили земельный участок на окраине города. И в этом был свой огромный плюс: скромный домик и, главное, высокий глухой забор, огораживающий их собственный мир. За этим забором никто посторонний не мог увидеть его гибридность. Это место стало для Филиппа тихой гаванью, единственным уголком на земле, где он мог, наконец, сбросить маску и быть собой, не скрывая свою природу под слоями ткани.       И вот сегодня он наконец наслаждался этим покоем, бегая по участку в поношенной домашней одежде, которую не жалко, и беззаботно греясь на траве под палящим солнцем. Ясная, знойная погода была идеальна для Филиппа и Игоря с их рептильной природой, но явно не для Марии, та сразу же замазалась с ног до головы солнцезащитным кремом и надела широкополую шляпу, словно готовясь к осаде крепости.       Игорь вышел из домика и облокотился на перила крыльца, густо оплетённого виноградной лозой. Он с ухмылкой наблюдал за сыном, который нежился на солнце. — Тебе напомнить, что у нас пока что сезон клещей? — усмехнулся он.       Эффект был мгновенным. Филипп, ещё секунду назад напоминавший довольного ящера на раскалённом камне, взметнулся на ноги с такой скоростью, будто его ужалили. Лицо его вытянулось в маске комического ужаса, и он, лихорадочно отряхивал всё своё тело, осматривать руки и ноги, подпрыгивая на месте. — Ты чего его пугаешь! — донёсся из-за угла дома голос Марии, но в нём слышались скорее смех, чем упрёк. — Пусть привыкает! — парировал Игорь, его глаза сузились в довольных щёлочках. — Надо быть начеку.       Филипп, уже окончательно выведенный из блаженного состояния, с отвращением стряхнул с босой ноги невидимого паразита и с опаской посмотрел на окружающую его траву, которая из уютного ложа мгновенно превратилась в поле потенциальных опасностей.       Когда родители Филиппа принялись за работу на участке, он ловко взобрался на раскидистую яблоню, устроился на толстой ветке и, умело орудуя хвостом, сорвал себе яблоко. — Тьфу... кислое... — спокойно констатировал он и швырнул неспелый плод на землю.       С высоты дерева открывался вид на соседние дачи. Филипп лениво наблюдал, как копошатся на своих участках соседи, наслаждаясь своим укрытием в густой листве. И вдруг... — Ну ма-а-ам, я не хочу малину собирать, она колючая! — раздался капризный, но до боли знакомый голос.       Филипп резко повернул голову на звук. Его соседкой по даче оказалась та самая девочка из художественной школы, которая появилась всего один раз и так ярко врезалась ему в память. Сейчас она с выражением крайней обиды на лице высказывала претензии по поводу кустов малины. Рядом с ней стояла её мать — крупная, высокая женщина, чьё лицо выражало строгость и явное неодобрение вредничества дочери. — Так, давай без разговоров! — твёрдо ответила женщина. — Иди и собирай. Ты и так с ног до головы одета, чтобы малина не царапала!       Девочка с немым протестом закатила глаза и отвернулась, пока мать, продолжая ворчать что-то о совести и правильном воспитании, направилась дальше по участку.       Когда женщина скрылась из поля зрения, девочка осмотрелась по сторонам и медленно вытянула руки. Из её рукавов выскользнули тонкие, почти невесомые цепочки. Ловко управляя ими, она аккуратно обвивала колючий стебель малины, приподнимала его и лишь потом собирала спелые ягоды. Но стоило ей лишь услышать сзади малейший шорох, будто кто-то идёт, её уши тут же вздрагивали, а цепи мигом исчезали в рукавах, словно никогда и не появлялись.       Филипп, наблюдавший за этой сценой с яблони, не смог сдержать тихого хихиканья. Он прекрасно слышал, как её мама отчитывала её за использование причуды, настаивая, что нужно работать «как нормальный человек». В чём-то, возможно, мать была и права. Но в случае с колючей малиной у девочки был неоспоримый козырь. Филипп и сам на дух не переносил лазить по этим колючим зарослям, поэтому её изобретательность вызывала у него скорее молчаливое одобрение, чем осуждение. — И что делаем тут?       Филипп вздрогнул и от неожиданности пискнул, как раз достаточно громко, чтобы девочка внизу настороженно подняла голову и насторожила уши. В ту же секунду Филипп инстинктивно активировал причуду, хотя густая листва яблони и так скрывала его от посторонних глаз. — П-пап! Ты чего так пугаешь!? — его голос, ставший из-за невидимости тихим, раздвоенным эхом, прозвучал прямо над отцом. — Как ты вообще так бесшумно залез!?       Игорь лишь тихо посмеялся, стараясь не выдать местоположение сына. — Привычки со службы. Всегда говорили, что я ловок и тих, — так же шёпотом ответил он, с лёгкостью удерживая равновесие на ветке.       И вправду, даже с протезом Игорь не растерял своих старых навыков. Он мог двигаться как тень, бесшумно и незримо.       Филипп медленно материализовался на ветке, делая глубокий, успокаивающий вдох. Сердце всё ещё бешено колотилось в груди, отдаваясь в ушах глухим стуком. — Окей, хорошо, пап... — выдохнул он, и в его голосе всё ещё дрожали остатки испуга. — Так на кого смотришь? — не отступал Игорь, следуя за взглядом сына.       Щёки Филиппа залил лёгкий румянец. Он с раздражением закатил глаза, но взгляд его вновь непроизвольно упёрся в девочку, копошащуюся у малинника. — Это... просто девочка из художки, вот и всё. Случайно увидел. — Хочешь познакомиться? — Нет! — Филипп отрезал резко и почти тут же сжался, будто ожидая возражений.       Игорь перевёл взгляд с девочки на сына, и в его бирюзовых глазах, мелькнула тень печали. Он тяжело вздохнул. — Фил, тебе нужно заводить друзей. И показывать себя таким, какой ты есть.       Пальцы Филиппа сжались в кулаки, костяшки побелели под чешуйчатой кожей. Тема явно была ему неприятна, как открытая рана. — Пап... давай не начинай. Я просто буду художником-отшельником. Вот и всё.       Игорь с безмолвной грустью смотрел на сына и молча, почти с нежностью, потрепал его по волосам, сминая аккуратную чёлку. — Подрастёшь, ещё найдёшь человека, который тебя примет. Твоя мама же меня приняла. — ...Мама... — Филипп не отрывал взгляда от девочки, его голос прозвучал приглушённо и задумчиво. — А ты сколько терпел за свою жизнь подобное отношение? — Много. И до сих пор терплю, — тихо ответил Игорь. — Раньше, в нашей культуре, было принято молчать о таких как мы, хотя по действиям людей всегда было видно их истинное отношение. Но пойми, сынок, люди, которые не уважают других... чаще всего виноваты их родители. Их не воспитали как следует. Или же... — он хмыкнул, — как говорится, если одна шишка упала на голову, глупец будет винить весь лес, а не дерево, под которым стоял.       Филипп погрузился в молчание, обдумывая слова отца. Он так и не нашёл, что ответить, но его хвост, обвившийся вокруг ветки, начал нервно и отрывисто постукивать по коре, выдавая внутреннее смятение. Игорь, видя это, мудро решил оставить сына наедине с его мыслями. — Ладно, я пойду. Через минут десять жду у домика. Ты вроде хотел наш домик изрисовать? Я как раз привезу краски. — Акрил... — автоматически, почти шёпотом, напомнил Филипп, не отрывая взгляда от горизонта.       Игорь лишь мягко улыбнулся в ответ и, развернувшись, так же бесшумно спрыгнул с дерева. Однако приземление выдалось неидеальным — протез отозвался на удар о землю короткой, острой, но терпимой болью. Мария, наблюдающая за ними с крыльца, тут же всплеснула руками. — Игорь! Твою ж налево! — возмущённо крикнула она. — Сам знаешь, как нога иногда ноет и болит, а ты ещё прыгаешь тут, словно мальчишка! — Айс, джан, дзес ассецир (Всё, дорогая, ничего страшного) — отмахнулся он с лёгкой, чуть виноватой улыбкой, но с сильным русским акцентом, коверкая армянские слова.       Мария тут же, как это часто бывало, принялась поправлять его, повторяя фразу с идеальным произношением и укоризненным, но любящим видом.       Для Филиппа, наблюдающего за этой привычной сценой, на душе стало спокойно и тепло. В этом, в их вечном, несерьёзном споре о языках, был какой-то порядок вещей. Что-то, что никогда не менялось.       Оставшееся время Филипп провёл за рисованием и помощью родителям по даче, но в последующие дни девочка так и не появилась снова. "Что за проклятие?" — размышлял он, вглядываясь в соседний участок. — "Какая может быть теперь, причина её исчезновения?"       Он всё ещё не осознавал этого до конца, но в глубине души уже хотел познакомиться с ней. Однако если судьба во второй раз уводила её из поля зрения, возможно, так и было нужно.

***

      Шёл почти второй год с тех пор. Наступила осень, и Филиппу скоро должно было исполниться пятнадцать. За этот третий год в художественной школе делать стало от слова совсем нечего: бесконечные вазы в разных ракурсах, однотипные темы. Хотя поначалу было интересно, но когда учительница начала навязывать свои идеи и запрещать ученикам их собственные замыслы, это стало откровенно раздражать. Особенно заметно было, как она закрывала глаза на вольности своих любимчиков. "Мразь костеголовая, а не художница", — ядовито думал про себя Филипп.       Сейчас он сидел на ветке дерева в небольшом лесном массиве, окружённом городом. Это место стало его убежищем, людей мало, тихо и спокойно. Здесь он даже рисковал закатывать рукава, раскрывая свою чешуйчатую кожу, а хвост мирно лежал под кофтой на животе. Правда, стоило лишь зашелестть листьям или послышаться шагам, как он мгновенно активировал причуду и замирал, сливаясь с листвой, ожидая, когда незваный гость уйдёт. Лишние вопросы о том, что делает подросток на дереве, ему были не нужны. А люди такие попадались, любопытные и назойливые.       За этот промежуток времени Филипп стал ещё выше и немного массивнее в плечах, хотя его мешковатая кофта по-прежнему скрывала все изменения в фигуре. Однако помимо роста, в нём проснулся необъяснимый интерес к мастерству отца.       Особенно это проявлялось на даче. Там, за высоким забором, Игорь стал проводить с сыном нечто вроде тренировок. Он был не против, даже рад, передавать свои навыки. Он учил Филиппа двигаться тише, чувствовать пространство, предугадывать действия другого. И за каждую ошибку: неловкий звук, неправильно выбранная позиция, потеря бдительности, следовало не упрёк, а спокойное, точное замечание: — «Слишком сильно давишь на пятку. Шаг должен быть легче», — или — «Не замирай в одной позе. Делай микродвижения, чтобы мышцы не затекали и ты всегда был готов».       Филипп ловил каждое слово, стараясь впитать отцовскую науку выживания и незаметности.       Всё чаще он, сам того не осознавая, начинал повторять повадки Игоря и в быту: мог передвигаться по дому с кошачьей бесшумностью, из-за чего пару раз всерьёз пугал Марию, неожиданно появляясь за её спиной.       Он стал ловчее. Теперь он не только уворачивался от летящих в него с криком «Ахпер джан!» кухонных полотенец, но и делал это с налётом бравады, которой раньше за ним не водилось. Правда, не всегда успешно, иногда, пытаясь уклониться от маминого «гнева», он по-прежнему нелепо спотыкался о собственные ноги и набивал себе шишки, что моментально возвращало ему образ неловкого подростка.       Но главным его «учителем» и одновременно «цензором» оставался Игорь. Все ночные вылазки Филиппа, его попытки выскользнуть из дома, чтобы хоть ненадолго пробежаться по спящим улицам без душащей маскировки, неизменно пресекались. Казалось, отец обладал шестым чувством. Он появлялся в коридоре ровно в тот момент, когда Филипп уже брался за ручку двери, и молча, лишь подняв бровь, отправлял сына обратно в комнату. Никакие, даже успешно усвоенные, уроки скрытности не работали против годами службы интуиции бывшего героя. (Рекомендую, включить белорусскую группу — Molchat Doma, и дальше наслаждаться чтивой. Приоритет "Клетка", "Необычный человек", "Люди надоели")       А так же, благодаря своим прогулам Филипп сделал ещё одно открытие. Рядом с лесным массивом он нашёл ту самую знаменитую заброшку — «Птичку». Пятиэтажное кирпичное здание причудливой, обтекаемой формы, и правда напоминавшей гигантскую птицу с расправленными крыльями, будто застывшую в полёте.       В ушах у него всегда были старые, проверенные временем белые проводные наушники, соединённые с потрёпанным плеером в кармане. Звук был его щитом, ограждающим от внешнего мира и погружающим в собственные мысли. Под саундтрек он и исследовал место.       Местные легенды гласили, что когда-то здесь хотели то ли построить элитный санаторий, то ли шикарный ресторан с панорамным видом. Но стройка заморозилась, сменилось несколько собственников, и теперь от былых амбиций остались лишь голые стены и граффити.       Но больше всего Филиппа привлек вид, открывавшийся с её высоты. Забравшись на плоскую крышу, он обнаружил, что отсюда, как на ладони, видна громада Орской ТЭЦ. Контраст дикой природы, умирающей «Птички» и монструозного, дымящегося символа цивилизации придавал этому месту особый, мрачноватый шарм и таинственность. Он прибавлял громкость, и мир вокруг замирал, оставался только мощный пейзаж перед глазами и музыка в ушах.       Особенно по вечерам, когда трубы ТЭЦ начинали испускать клубы пара, окрашенные закатом в багровые и золотые тона, это место становилось его любимым убежищем. С наушниками он чувствовал себя в полной безопасности, будто его невидимость работала на все сто.       Здесь, наедине с ветром, открывавшейся панорамой и любимой музыкой, у него рождались единственные по-настоящему его идеи для рисования: мрачные, индустриальные, полные противоречивой красоты. Те, что он потом, осмеливался приносить в художественную школу.       Сейчас Филипп сидел на своей привычной ветке. В ушах глухо бубнил тяжёлый, меланхоличный бит, для побега от реальности. Звук на максимуме выжигал из головы голос Ирины Владимировны с её вечными «ты должен» и «так принято».       В руках он сжимал карандаш и открытый скетчбук. Тема была дурацкой — «Осенняя благодать». От одной этой фразы его слегка тошнило. Но дедлайн висел дамокловым мечом, и работы принимали уже завтра.       Вместо того чтобы рисовать уютные улочки с золотой листвой, как хотела учительница, он решил изобразить то, что видел прямо перед собой, лес. Но своим взглядом.       На бумаге проступал не идиллический пейзаж, а нечто более сырое и настоящее. Его осень была не благодатью, а уставшим, прохладным уединением.       Небо он заштриховал тяжёлыми, низкими тучами, оставив лишь несколько лучей, которые пробивались сквозь хмурую пелену и падали на землю холодными столпами света.       Вода в озере была не зеркальной, а тёмной, почти чёрной, с тревожными бликами и отражением оголённых, скрюченных веток.       Листва была не только золотой. Он добавил грязно-бурые, пожухлые тона, и несколько листьев, тонущих в тёмной воде у берега.       Сам лес выглядел не парком для прогулок, а немного заброшенным, диковатым местом, его настоящим убежищем. На переднем плане, почти скульптурно, он вырисовал корявую ветвь своего же дерева.       Это был не крик ярости, а тихий, упрямый протест. Сильный, по-подростковому мрачноватый, но искренний взгляд на ту самую «благодать».       На следующий день в художке он молча положил работу на стол Ирины Владимировны. Та посмотрела на рисунок, потом на него, хмыкнула и отложила лист в стопку «сданных работ» без лишних слов. Дедлайн есть дедлайн, и даже она не могла его нарушить. Он не кричал и не спорил. Он просто сделал по-своему, и система вынуждена была принять это. Его маленькая победа была не в том, чтобы его похвалили, а в том, что его заставили считаться. Он отстоял своё право видеть мир иначе.       Что касалось обычной школы... Его там практически не трогали. Он стал мастером невидимости: не выходил из класса без необходимости, предпочитая перекусывать принесёнными из дома бутербродами в пустом кабинете, а на переменах курил в самом дальнем углу двора, куда редко заглядывали учителя.       Однако однажды его всё же заметили. К нему подошёл парень из параллельного класса, известный своим вредным характером и любопытством. — Эй, Фил? Так тебя зовут, да? — он заблокировал путь, ухмыляясь.       Филипп с невозмутимым видом вынул один наушник, аккуратно поправив чёлку, чтобы скрыть чешую на висках. — В чём дело? — Да так... интересно, — парень оглянулся на притихших одноклассников, ища поддержки. — Ты вечно будешь ходить в этих перчатках? Или ты что-то скрываешь? Руки в ожогах, что ли? — Просто стиль. Считай меня ненормальным, тебе же голову марать не нужно, — ответил Филипп, пытаясь обойти его.       Но парень, движимый внезапным порывом любопытства и желанием позлить, резко схватил его за руку и потянул к себе, второй рукой уже целясь сорвать перчатку. Но это была ошибка.       Реакция Филиппа была мгновенной и отточенной. Рука обидчика была резко выкручена, а сам он с лёгким толчком был прижат к подоконнику, его руки были заломлены за спину. Всё произошло так быстро, что окружающие не сразу поняли, что случилось. — Ай-ай-ай! Всё, всё! Я понял! Отпусти! — взвыл парень, корчась от боли.       Филипп ослабил хватку и отступил на шаг, его лицо оставалось каменным, но в глазах плескалась ледяная ярость. — Спасибо, — тихо, но отчётливо произнёс он, вкладывая в это слово всю возможную язвительность.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл в сторону своего класса, оставив растерянную и притихшую толпу. Слухи поползли по школе, но после этого к его стилю одежды приставали гораздо реже.       Но всё это никак не мешало его учёбе. Он спокойно учился, получал хорошие оценки, и, как ни странно, несмотря на слухи, некоторые ребята в классе его уважали. Сначала, за острый язык и умение "подлизаться" к учителям, хотя он сам называл это "джентельменскими переговорами", а после истории с перчаткой, можно было сказать, у него появились "друзья".       Более того, сам Филипп невольно стал тем, кто сплачивал класс в единую, пусть и временную, команду. Он мастерски умел договариваться с учительницами, находя к каждой подход. Его "услуги" классу стали легендой: он мог выторговать меньше домашнего задания, перенести контрольную или, как сейчас, организовать досрочный уход с урока.       Неделю назад на литературе учительница пообещала отпустить класс на урок раньше, если все без исключения сдадут стихотворение хотя бы на тройку. Филипп сразу же сообщил об этом старосте, и они вдвоём взяли ситуацию под контроль. Весь класс, даже самые отъявленные лентяи, под угрозой всеобщего гнева были вынуждены выучить строки. — Какой следующий урок? — спросил один из одноклассников, лихорадочно листая учебник. — Литра, — не отрываясь от книги, спокойно ответил Фил. — Иди повторяй стих. Как договаривались.       В класс влетела ещё пара учеников, снимая куртки на ходу. — Всем садиться! Сейчас Наталья Петровна придёт, все должны быть готовы! — скомандовала староста.       И тут из глубины класса, с последней парты, раздался потерянный голос: —А нам чё задавали-то?       Все застыли. Весь дружный настрой моментально повис на волоске. Филипп медленно поднял голову и уставился на незадачливого паренька взглядом, в котором смешались ледяное разочарование.       Филипп прикрыл глаза и спокойно, почти медитативно, выдохнул, пытаясь погасить вспышку раздражения. Затем открыл их, взгляд был холодным и решительным. — Съебался тогда с класса, прогуляй! — уже более нервно бросил он парню. — Ага, чего ещё? — тот лишь глупо ухмыльнулся, не понимая серьёзности момента. — Ты и так не появляешься на уроках, нахера тебе сейчас сидеть? — продолжил Филл, его голос начал терять привычную сдержанность. — Твоё присутствие здесь сейчас ценнее всего остального? — Некит! Если из-за тебя мы не уйдём с последнего урока, лично на лице фингал устрою! — выкрикнула девочка, подруга старосты, и хор возмущённых одноклассников поддержал её.       Пока класс дружно кричал на бестолкового Никиту, Филипп, не теряя ни секунды, действовал. Он молча подошёл к парте, быстрыми движениями собрал его разбросанные тетради, сунул их в рюкзак и вручил его в руки ошарашенному однокласснику.       Затем, с одним лишь коротким, деловым: «Быстро!», — он развернул Никиту к двери и с несильным, но метким пинком под зад отправил его в направлении выхода. — Беги и не возвращайся! — уже крикнул ему вдогонку Филл.       Класс взорвался смехом. Напряжение мгновенно спало. Зрелище было поистине комичным: всегда сдержанный и «каменный» Филипп, с абсолютно серьёзным лицом выпроваживающий Никиту из класса, был настоящей комедией всего происходящего.       Филл, поймав на себе весёлые взгляды, лишь сдержанно хмыкнул и, поправив перчатку, отправился на своё место. Инцидент был исчерпан. Цель была достигнута. Пусть и столь радикальным, но эффективным путём.       И после того, как последний ученик сдал стих, учительница, как и обещала, кивнула: — Свободны. Не шумите в коридоре.       Класс, стараясь сдержать ликующие возгласы, тихо и быстро, как по команде, высыпал из школы. — Эй, Фил! — крикнул кто-то из одноклассников, уже на улице.       Филипп спокойно повернулся к группе ребят, подняв бровь в немом вопросе. — Пошли прогуляемся? По той же Комсе? — предложил инициативный парень.       Филипп в ответ только отвёл взгляд и сдержанно хмыкнул. — У меня художка, ребят. А картины рисовать долго, поэтому лучше пойду пораньше туда, — ответил он своей стандартной, отработанной отмазкой.       Парни закатили глаза, но не сдавались. — Ну даваааай! Мамка что ли не разрешает? Билеты купим на аттракционы, пойдём! Сладости купим.       Филипп сделал вид, что его уже чуть ли не стошнило от одного слова «аттракционы». — Ребят, если вы хотите таскать облёванного одноклассника метром семьдесят, а то и больше, — он сделал паузу для драматического эффекта, — то ладно...       Это была ложь, но она сработала безотказно. Эффект был моментальным, лица одноклассников вытянулись в масках комического ужаса и разочарования. — Тц... Ну ты даёшь, — без злобы, скорее с сожалением, протянул инициатор. — Ладно, иди, художник. Твори.       Филипп мягко, почти невидимо улыбнулся в ответ, кивнул на прощание и развернулся. Он чувствовал на спине их взгляды, не осуждающие, а скорее слегка недоумевающие. Но для него это была победа. Он не пошёл на поводу, не поддался на уговоры, сохранив свой ритм и своё пространство.       Он направился прочь от школы, к своему настоящему дню, к лесу, к «Птичке» и музыке в наушниках. К тому, что было по-настоящему его.       Филипп привычно пролез в знакомый пролом в стене. Пыльный, пропахший ветшанием воздух встретил его как старого знакомого. Он бесцельно брёл по коридорам, наступая на битое стекло, машинально фотографируя на телефон интересные ракурсы — трещины в стенах, причудливые граффити, игра света через окна. Он поднял голову, чтобы сфотографировать козырек лестничного пролета, и его взгляд зацепился за что-то наверху.

Он замер.

      Сначала мозг отказался обрабатывать картинку, выхваченную из полумрака. Просто тёмный, неправильной формы силуэт, качающийся на сквозняке, что гулял по шахте лестницы. Потом зрение сфокусировалось.       Филипп сглотнул комок, внезапно пересохшим горлом. Его глаза расширились, вбирая в себя жуткие детали.       На старой, толстой трубе, облупившейся и ржавой, висел мужчина. Средних лет, с одутловатым, посиневшим лицом. Язык, тёмный и неестественно отёкший, вывалился из полуоткрытого рта. Широко открытые, остекленевшие глаза, были подёрнуты мутной плёнкой. Тело было тучным, и это придавало всей сцене особый, отвратительный реализм — жир на брюхе отвис, деформируя фигуру, делая её грубой и чудовищной.       Филипп застыл на месте, парализованный первобытным ужасом. Он слышал о случайных смертях, о суицидах, но это было абстрактное, газетное знание. Теперь же перед ним была сама Смерть — тяжёлая, воняющая тишиной и недавним выделительным актом.       Но затем, парадоксальным образом, леденящий ужас стал медленно отступать, уступая место другому, леденящему и противоестественному чувству — острому, хищному, почти профессиональному интересу.       Он не побежал. Не закричал. Он, затаив дыхание, сделал шаг ближе, потом ещё один. Его взгляд, привыкший подмечать детали для рисунков, теперь с жадностью сканировал жуткую композицию перед ним.       Тело медленно, вращалось вокруг своей оси на толстой верёвке, скрип которой был единственным звуком в гробовой тишине. Филипп следил за этим мертвым вальсом, за тем, как лучи света из окна падали на синеватую кожу, подсвечивая багровую полосу удавки на шее. Он изучал, как неестественно вывернута была голова, как пальцы, тоже посиневшие, были скрючены в последней судороге.       В его голове, вопреки воле, начали рождаться не мысли о бегстве или помощи, а странные, ужасающие эстетические оценки. Композиция. Свет. Тень. Фактура кожи. Контраст между грубой верёвкой и безжизненной плотью.       Он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Но это были не мурашки страха. Это было жуткое, восхищённое трепетание перед идеальным воплощением конца. Он стоял и смотрел, завороженный самой мрачной картиной, которую когда-либо видел в жизни.       Леденящий, почти хищный интерес медленно отступил, уступая место холодному, трезвому расчету. Разум, заточённый годами подозрительности и необходимости скрываться, мгновенно оценил ситуацию на предмет угрозы. "Надо уходить. Сейчас. А то ещё меня возьмут как свидетеля, начнут таскать по участкам, задавать вопросы... Родителей побеспокоят", — промелькнула чёткая мысль.       Он больше не смотрел на мертвеца. Его взгляд скользнул по пыльному полу, стенам, потолку, ища следы, чужие взгляды. Убедившись, что он один, Филипп бесшумно отступил к лестнице. Воздух вокруг него задрожал, исказился, он активировал причуду, растворяясь в полумраке. Теперь его никто не видел. Лишние свидетели ему были не нужны.       Он спустился не по той лестнице, где висело тело, а по противоположной, запасной, ведущей к дальнему выходу. Он не побежал, но шёл быстрым, целенаправленным шагом, автоматически выбирая путь, где его меньше всего могли заметить.       Он вышел не со стороны «Птички», а с противоположной, обойдя поллеса, чтобы создать алиби. Теперь его маршрут выглядел бы так, будто он шёл в лес из города, а не из заброшенного здания. Каждая деталь была продумана с холодной, отточенной паранойей.       Взобравшись на знакомую ветку своего дерева, он прислонился спиной к шершавой коре, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Но заставить замолчать мозг было не так-то просто.       Перед глазами, как навязчивая кинолента, вновь поплыла та самая жуткая картина. Медленное вращение. Синеватая кожа. Вывалившийся язык. "И что ему сподвигло на это?" — думал Филипп, глядя в пустоту перед собой. Его голос в голове звучал странно отстранённо, будто он анализировал абстрактную задачу, а не только что увиденную смерть. — "Долги? Любовь? Одиночество? Или просто... скука?"       Он не чувствовал ни жалости, ни паники. Лишь леденящее, почти клиническое любопытство, самого главного решения в жизни. Что должно сломаться внутри человека, чтобы верёвка и труба показались лучшим выходом, чем завтрашний день?       Мысли о мертвеце рассеялись, разорванные знакомыми голосами, доносящимися с тропинки. Матвей, Оля и Карина. Троица из художественной школы. Они о чём-то спорили, смеялись, совершенно не подозревая, что за ними наблюдают.       И в голове у Филиппа, словно вспышка, зародилась идея. Чистая, холодная и безупречная в своём коварстве. Идеальный способ отвлечься. Он решил поэкспериментировать. Проверить границы своей невидимости не на случайных прохожих, а на тех, кто его знает. Создать подобие призрака.       Он замер на ветке, слившись с листвой, его дыхание стало тише шелеста листьев. Он наблюдал, как они проходят под его деревом, увлечённые своим разговором. Расстояние было идеальным.       Он сделал первый шаг, вернее, первый звук. Негромкий, но отчётливый шёпот, который он направил в сторону Карины, самой впечатлительной из троицы: — Ка-ри-на...       Девушка замолкла на полуслове и резко обернулась, чуть не задев Матвея. — Ты что? — спросила она, глядя на него. — Я ничего не говорил, — буркнул Матвей.       Филипп едва сдержал улыбку. Он переместился по ветке бесшумно, как тень, и повторил, уже рядом с Олей: — О-ля...       Оля вздрогнула и отшатнулась. — Ребят, перестаньте дурачиться! Это не смешно! —Да я молчу! — огрызнулся Матвей, уже начиная раздражаться.       Тут Филипп решил добавить визуала. Он сорвал с ветки небольшую шишку и метко кинул её Матвею в затылок. — АЙ! — взвыл тот, хватаясь за голову и оборачиваясь. — Кто бросается?!       Позади никого не было. Только густой лес. Воцарилась напряжённая тишина. Троица замерла, переглядываясь. На их лицах читалось недоумение, сменившееся лёгкой нервной дрожью.       Филипп, невидимый, наблюдал за ними с холодным, научным интересом. Его сердце билось ровно и спокойно. Не было страха или волнения, лишь чистое, безэмоциональное удовлетворение от хорошо проведённого эксперимента.       И тогда он наступил на сухую ветку. Громкий, чёткий хруст разорвал тишину, прозвучав прямо у них за спинами.       Это было уже слишком. Девочки вскрикнули в унисон, и, не сговариваясь, рванули с тропинки в сторону города. Матвей, на мгновение встав в ступор между борьбой и бегством, услышал испуганный крик Оли: «Матвей, беги!» — и, поддавшись инстинкту, рванул вслед за ними.       Когда они скрылись из поля зрения, Филипп не выдержал. Сначала это было тихое хихиканье, прорывавшееся сквозь сжатые губы, затем, сдавленный смешок, и, наконец, он разразился громким, искренним смехом, который эхом разнёсся по лесу. Он смеялся до слёз, до боли в животе, показывая на пустую тропинку пальцем.       Через некоторое время Филипп всё же пришёл в художественную школу. В классе было непривычно пусто, троицы не было, и от этого становилось даже как-то странно. Но не совсем пусто.       У панорамного окна, облокотившись на парты, стояла она. Та самая девочка с двумя русыми косами и веснушками. Но теперь она была выше, чуть более собранной, хоть и всё такой же хрупкой. Её детская непосредственность куда-то ушла, сменившись лёгкой скованностью. Она была одета в яркую красную кофту с белым пушистым воротником, а через плечо была перекинута практичная красная сумка для бумаг формата А2.       Она заметила его, и её взгляд сразу же устремился в пол, будто ей стало неловко. Филипп, собранный и отстранённый, вдруг почувствовал, как вся его серьёзность куда-то испарилась. — Привет... — неожиданно тихо вырвалось у него, голос прозвучал глубже.       Девочка вздрогнула и резко подняла на него глаза, быстро кивнув. — П-привет... — её голос дрожал, она подняла руку для неуверенного взмаха, но тут же опустила её, словно поймав себя на чём-то стыдном.       Она казалась другой. Не той яркой, шумной искоркой, что с таким азартом возилась в глине. В её позе читалась неуверенность, будто её придавила тяжесть, которую Филипп знал слишком хорошо. — У нас... рисунок, — попытался сказать спокойно Филипп, чтобы разрядить обстановку. Он подошёл к свободной парте, ухватился за её края и без особых усилий переставил её поближе к стене, в самый тихий угол кабинета.       Девочка лишь неловко стояла на месте, будто боялась сделать лишнее движение. — А можно... с тобой сесть? — тихо спросила она, почти шёпотом.       Филипп просто кивнул, пододвинув к рабочему месту два стула, один для себя, другой для неё. От этого простого жеста она покраснела ещё сильнее, и её смущение стало почти физически ощутимым. Но в её глазах, кроме неловкости, мелькнула и капля благодарности.       Когда она присела, то открыла свою красную сумку и заглянула в папку с работами, словно ища в ней спасения от неловкости. — А что... мы рисуем? — робко спросила она. — Тема... литературные русские герои из книг, сказок и так далее, — пояснил Филипп, расставляя на парте карандаши.       Девочка ахнула и достала свой лист А3 со скетчем, а затем и скетчбук. — Я, к сожалению, не поняла сначала, каких именно, поэтому нарисовала Шляпника... — пробормотала она, пытаясь завести разговор и слегка краснея.       Филипп спокойно слушал, разворачивая свой собственный рисунок. — Интересный персонаж. Жаль, что не одобрили, — заметил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота солидарности.       Девочка кивнула и на мгновение заколебалась, словно собираясь показать что-то в скетчбуке, но передумала, смущённо опуская взгляд. — Ну... Буратино тоже интересный, — мило улыбнулась она, пытаясь сменить тему. — А у тебя что? — Василиса Прекрасная, — спокойно ответил Филипп.       Он аккуратно подвинул ей свой рисунок. На нём была изображена Василиса, держащая в руке палку, на конце которой светился человеческий череп. Она стояла в тёмном лесу, а за её спиной угадывались очертания избушки на курьих ножках. Даже в скетче чувствовалась глубина и мрачная атмосфера. — Красиво... — прошептала девочка, её глаза расширились. — Мне нравится. Ещё и атмосфера жуткая, но прикольная.       Её голос звучал уже спокойнее, без прежней дрожи. Она словно привыкла к их уединённому разговору, к тому, что их двое в этом углу класса.       Класс постепенно наполнялся учениками, и воздух наполнился гулом голосов, скрипом парт и запахом краски. Девочка, несмотря на шум, сосредоточенно выводила линии своего мультяшного Буратино, целиком уйдя в процесс. Однако учительница, пройдя мимо, бросила короткое замечание: — Слишком мультяшный. Нужно реалистичнее.       Девочка лишь кивнула, без возражений, и покорно принялась переделывать рисунок, стараясь угодить требованиям. К Филиппу же учительница уже не подходила, было бесполезно. Он сидел, отгороженный невидимой стеной, погруженный в свой мир, где правила диктовал только он.       Когда прозвенел звонок на перерыв, Инки полезла в свой рюкзак и достала оттуда длинную мясную булку с чесноком и литровую бутылку газировки "капелька". — Будешь? Вкусная! — улыбнулась она, протягивая угощение с детской непосредственностью, которая так контрастировала с общей атмосферой его жизни.       Филипп на мгновение замер. Его мозг, привыкший анализировать риски и скрываться, прокрутил возможные последствия. Но в её взгляде не было ни насмешки, ни жалости, лишь чистое, простое желание поделиться. Он кивнул, обнаружив, что странным образом хочет этого мимолетного, ничего не значащего для неё, но такого ценного для него момента нормальности. — Да, спасибо.       Она ловко разломила булку пополам, поделив и газировку. Они ели в комфортном молчании, и девочка, почувствовав, что её принимают, робко подвинула к нему свой скетчбук.       Филипп принялся листать его, внимательно разглядывая каждый рисунок. В её работах была какая-то особенная, детская искренность, которой так не хватало в идеальных, но бездушных академических постановках. — Тебе хорошо удаётся характер, — заметил он, и в его собственном голосе прозвучала непривычная мягкость. — Даже в реализме. Мне нравится. — Спасибо, — прошептала она, и на её щеках выступил румянец.       Вдруг она вытянула руку в его сторону, смотря прямо в его бирюзовые глаза с вертикальными зрачками. — У тебя очень красивые глаза... Прямо как у котика в мультике, — произнесла она без тени лести или страха, с простотой ребёнка, констатирующего факт. — Давай дружить?       Филипп почувствовал, как внутри всё сжалось. Годы тренировок кричали: «Отступись! Спрячься!». Но её прямота, её наивность были таким диссонансом всему, к чему он привык, что... обезоруживали. Это был не социальный ритуал, а чистое, ничем не замутнённое предложение. И против такой искренности не нашлось защиты.       Он медленно протянул свою руку в перчатке и пожал её. — Хорошо, — тихо сказал он, и впервые за долгое время его улыбка не была ни саркастичной, ни защитной. Она была просто... улыбкой. — Меня зовут Филипп. — А меня Инки! — её глаза засияли, будто он подарил ей целое состояние. — И я теперь буду учиться в вашем классе!