Часть 8. Беспричудный
23 октября 2025 г., 12:19
За недолгое время их общения Филипп успел составить о ней вполне определённое представление. Инки оказалась на удивление непосредственной, порой до наивности, и неизменно шумной. На переменах её безудержная энергия выплёскивалась в стремительных пробежках по коридорам, пока не иссякала под строгим окриком вахтёрши. Тогда она, как вихрь, устремлялась обратно в класс, застывая у своей парты с видом образцовой невинности, на которой и мухи не обидит.
И это безумно раздражало Филиппа. Он невольно проводил параллель с собой в её годы, куда более сдержанным, замкнутым, привыкшим растворяться в тенях. Каждая её выходка резала ему слух. Её поведение притягивало взгляды, а Филипп почти физически страдал от этого. Быть на виду, вот чего он не выносил больше всего. А это навязчивое солнце теперь вечно сидело с ним за одной партой.
И всё же что-то незримое удерживало его от резких слов. Быть может, то, как она, безудержно тараторя, чутко улавливала малейшую тень на его лице и тут же пыталась задобрить его шоколадкой или пакетиком сока, сопровождая это восторженными комментариями в его адрес.
— Знаешь, а ты очень похож на домовёнка Кузю! — внезапно выпалила она, перебивая тишину.
— С чего бы это? — отозвался Филипп, не отрываясь от работы, но в его голосе явно прозвучала раздражённая нота.
— Ну у тебя такие же волосы как у него!
Филипп лишь усмехнулся и продолжил выводить чёткие линии на бумаге.
—Дурочка… — тихо бросил он, и в этом слове странным образом прозвучала почти что ласковость.
Она рассмеялась в ответ, но смех её быстро стих, растворившись в тяготеющей тишине. Она посмотрела на него, и улыбка на её лице стала какой-то хрупкой. Отложив карандаш, Инки вдруг обернулась к нему уже с неуверенной серьёзностью
— А ведь правда, дурочка... — тихо проговорила она, уже не шутя. — Я тебе не слишком надоедаю?
Вопрос повис в воздухе, застигнув Филиппа врасплох. Он не ожидал, что их лёгкая перепалка обернётся такой прямой уязвимостью. Да, она бесила его своей беспечностью, и на языке уже вертелись слова: «Перестань вести себя как ребёнок!». Но каждый раз его останавливало то ли воспитание, то ли странное, зарождающееся уважение к этой неукротимой потребности быть собой, такой же свободной, какой он сам когда-то был в Тюмени. Сам факт этого вопроса был ответом: её уже не раз отталкивали, и она научилась заранее озираться на пороге чужого терпения.
— Э-э… — выдавил он, отводя взгляд в сторону. Голос звучал приглушённо и неловко. — Ну… ты же хорошая.
Даже хвост, туго скрученный под плотной тканью кофты, дрогнул от внезапного волнения, послав по спине предательскую волну. Филипп мгновенно заставил его затихнуть, сжав мышцы волевым усилием, будто затаив ещё одну невысказанную правду.
Инки в ответ лишь опустила голову и молча кивнула, снова уткнувшись в свой рисунок. А Филипп... потерялся.
Его накрыла внезапная, тошнотворная растерянность. Что это было? Обида? Разочарование? Что с ней сейчас происходит? Он не понимал, и эта неопределённость пугала куда сильнее, чем её привычная шумность. Внутри закрутилась мучительная спираль: что он сделал не так, какое именно слово ранило, почему его попытка утешить обернулась таким ледяным молчанием?
И тут его осенило. Своим сбивчивым бормотанием он поставил себя на одну доску со всеми теми, кто пытался заткнуть её, переделать, заставить быть тише и удобнее. Он, сам вечный изгой, на мгновение стал частью серой массы, давящей на её яркость. От этого осознания стало физически тошнить.
И с этого мига Филипп полностью увяз в трясине собственной вины. В горле встал ком, сердце застучало с такой силой, что он боялся, будто она это слышит. Он не знал, что делать, хотя сама Инки была просто спокойна, будто наступил один из тех обычных дней, когда настроение тихо угасает, не требуя объяснений. Но Филипп уже вовсю рвал внутри себя яму, безжалостно закапывая себя за малейший промах.
После уроков, пока Инки, самая медленная из всех, неспешно собирала краски, Филипп стрелой вылетел из художественной школы. Когда же она наконец вышла на улицу, он уже стоял неподалёку, явно запыхавшийся после недавней пробежки. В его зажатой в перчатке руке была та самая шоколадка, смятая, купленная в первой попавшейся палатке, нелепый белый флаг.
Инки в недоумении перевела взгляд с плитки шоколада на его раскрасневшееся лицо, а затем снова на шоколад.
— Это... мне? — тихо переспросила она, снова поднимая на него глаза.
Филипп лишь кивнул, Он сунул шоколадку ей, не глядя в глаза, и тут же уставился куда-то за её плечо, чувствуя, как под маской спокойствия по лицу разливается жар.
— Но зачем? — почти по-глупому выдохнула, склонив голову набок.
От этой простоты у Филиппа отвисла челюсть. Он и сам окончательно растерялся.
— Как это «зачем»?.. Ну... я же думал, ты на меня обиделась? — наконец выпалил он.
В отчаянии он решил прибегнуть к методу своего отца. Тот, когда Мария на него дулась, действовал по нехитрой схеме: если жена обижена, значит, она хочет внимания и подарка. Или же он сам где-то провинился, а значит, подарок и внимание требуются в двойном размере. Филипп рассудил так же: раз он облажался, нужно срочно задобрить её подношением. О её вкусах он знал немного, но её любимая шоколадка казалась безотказным вариантом, который должен был попасть в самую точку.
— Но я не обижалась... — спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, произнесла Инки.
— Чего?! — выдавил Филипп, и его мозг напрочь отказался обрабатывать эту информацию.
— Я просто немного устала, и живот побаливал, — неловко улыбнулась, но шоколадку всё же приняла. — Спасибо... Мне в такие дни как раз нужно много сладкого.
Филипп ничего не понял, но главное, камень с плеч свалился, позволив ему наконец спокойно выдохнуть. Инки же, напротив, тихо хихикнула, наблюдая за его метаниями.
— Ты что, правда так боялся меня обидеть? — прошептала она, заглядывая ему в глаза.
Филл покраснел, судорожно собрался с мыслями, отвернулся и фыркнул, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Нет! Просто... э-э... ИЗ ПРИНЦИПА, ВОТ! — наконец выдохнул он, найдя нужное слово, и даже выпрямился от гордости. — И... пошли. Провожу, раз уж... живот болит.
Спина его тут же предательски сгорбилась, выдав всю его неуверенность. Но Инки, сияя улыбкой до ушей, уже ловко накинулась на его руку, обняла и, тихо ахнув от внезапной боли в животе, всё же мягко, но настойчиво потащила за собой раскрасневшегося мальчика по дороге домой.
Так они и шли по дороге от художки, сначала в тишине, нарушаемой лишь довольным похрустыванием фольги, пока Инки уплетала шоколад. Путь лежал через главную дорогу центра города.
Филипп, как обычно, больше наблюдал за природой, чем за людьми. Отслеживал, как ветер гонит по асфальту пожухлый кленовый лист, как тени от оголённых ветвей ложатся на потрескавшийся асфальт. Лишь изредка его взгляд скользил к спутнице, неловко, украдкой, будто он боялся спугнуть эту хрупкую идиллию.
— Сладкоежка, — вдруг вырвалось у него шёпотом. Вроде бы упрёк, но на губах проступила улыбка, та самая, редкая и по-настоящему заботливая, что появлялась у него только с крестником.
Инки фыркнула, подняв голову. На её щеке красовалось шоколадное пятно, но её это, похоже, ни капли не смущало.
— И как ты всё это можешь есть, не запивая? — продолжил Филипп, уже явно подкалывая.
— А вот захочу, и все шоколадки в мире съем! — парировала она, с вызовом подняв подбородок.
— И из-за этого у тебя живот болит, — констатировал он.
— Нет!
— Да, — хмыкнул Филипп, и в его голосе зазвенело знакомое ей раздражение. — И шоколад по всей роже...
Не успела Инки что-либо сказать, как к её щеке прикоснулась прохладная влажная салфетка. Филипп, с выражением лица, балансирующим между спокойной методичностью и явным раздражением, принялся выводить шоколадное пятно. Беспорядок, особенно в такой наглядной форме, он не переносил.
Инки застыла, удивлённо и смущённо глядя ему прямо в глаза. Он поднял взгляд, встретился с ним и фыркнул.
— Скажи спасибо, что это салфетка, а не слюна и палец. Моя мама обожает такой способ.
— И моя тоже... — прохрипела Инки, с отвращением вспоминая знакомое ощущение.
Они на секунду замерли, глядя друг на друга, а затем синхронно, как по команде, скривились и высунули языки, выдав единое брезгливое:
— Фу-у-у!
И тут же, не сговариваясь, рассмеялись.
Смех их был недолгим, Филипп почти сразу подавил его, с силой возвращая на лицо привычную сдержанную маску. Но Инки, не дала ему окончательно закрыться. Решив подшутить, она с размаху толкнула его бедром в бок. От неожиданности Филипп пошатнулся. Себе он крикнул: «Равновесие!». Рука сама дёрнулась, чтобы схватиться за что-то, и он едва не выставил наружу ту самую, чешуйчатую лапу, которую так тщательно прятал.
— Ты совсем что ли?! — его голос сорвался на визг, в котором смешались ярость и панический страх перед разоблачением.
Сама не ожидая, что толкнёт так сильно, Инки ахнула, прижав ладони ко рту. Но сквозь пальцы всё равно пробивалась смущённая, виноватая улыбка, которую она тщетно пыталась скрыть.
Филипп, поняв, что это очередная её дурацкая шалость, лишь фыркнул. Но вместо привычного ворчания в его глазах мелькнула искорка озорства, редкая, почти забытая грань его самого. Он сделал вид, что смирился со своей участью, замер на секунду, а потом, резко, почти бесшумно, рванулся к ней, руки уже были готовы схватить её за плечи в шутливой атаке. На его губах на мгновение проступила та самая, беззаботная улыбка, что он когда-то дарил всем в Тюмени.
Инки, совершенно не ожидавшая такой ответной реакции, взвизгнула от неожиданности. И в этот миг сработал чистый рефлекс. Из рукавов её кофты, словно живые серебряные змеи, выскользнули тонкие, холодные цепи. Они просвистели в воздухе, и прежде чем Филипп успел моргнуть, обвили его с головокружительной скоростью, сплели плотный кокон, намертво сковав ему руки по бокам и туловище. Он стоял перед ней, как мумия, закованная в блестящие металлические путы.
Всё произошло так быстро, что Филипп на секунду остолбенел. Холодный металл впился в кофту, с лёгким скрипом сдавил грудь. И тут же, глядя на эти изящные, смертоносные спирали, он вспомнил. Ту самую сцену у малинника на даче, как она ловко орудовала цепями, чтобы не уколоться о шипы. Он тогда оценил её смекалку, но позабыл, ведь в художке она тщательно скрывала свою причуду, никогда о ней не говорила. А сейчас... сейчас она обнажила её перед ним, даже не задумываясь, защищаясь от его внезапной атаки.
Медленно переведя взгляд с блестящих звеньев на её испуганное лицо, Филипп выдохнул единственное слово, в котором смешались изумление, уважение и доля абсурдности ситуации:
— О... ого...
Он не пытался вырваться. Он просто стоял и смотрел, заворожённый и открытый, как никогда прежде.
Инки тут же округлила глаза, и её взгляд, полный паники, забегал по сторонам, выискивая возможных свидетелей. Цепи, будто почувствовав её ужас, мгновенно ослабили стальные объятия и, словно живые, с лёгким шелестом скользнули обратно в рукава, спрятавшись от посторонних глаз.
Филипп, едва придя в себя, инстинктивно рванул поправлять сбившуюся кофту и растрёпанную чёлку, его движения были резкими, почти паническими, выдав внутреннюю тревогу. А она в это время, вся поглощённая страхом разоблачения, продолжала лихорадочно озираться.
— Это было... неожиданно и... — Филипп наконец выдавил из себя, всё ещё пытаясь подобрать нужные слова. Вид этих идеально контролируемых цепей произвёл на него куда большее впечатление, чем он готов был признать.
— А меня не нужно было пугать! — выпалила Инки, надув щёки и уставившись на него влажными, полными искреннего упрёка глазами. В её взгляде читался не испуг, а детская обида.
— Ну сама виновата, что такое вытворила! — фыркнул Филл, демонстративно отворачиваясь и принимая театрально «обиженную» позу, скрестив руки на груди. — Я вообще-то хотел тебе урок преподать, чтобы впредь неповадно было!
Но даже отворачиваясь, он украдкой следил за ней из-под спадавшей на лоб чёлки, пойманный в ловушку между собственным испугом, любопытством к её причуде и странным желанием увидеть, простит ли она его за эту внезапную атаку.
Инки не ответила. Когда он рискнул на неё взглянуть, то увидел, что она смотрит на свои руки, сжимая и разжимая кулаки, будто впервые видя их.
—Я... я не специально, — выдохнула она так тихо, что слова почти утонули в шелесте листвы. — Просто... когда я пугаюсь, они сами...
— Я понял, — голос Филиппа прозвучал неожиданно мягко, без тени привычного сарказма. Он сделал осторожный шаг ближе, как бы боясь спугнуть её откровенность. — Так... а почему ты не показывала их ранее? Или даже не рассказывала?
Инки тут же замолчала, её плечи ссутулились. Она потупила взгляд, уставившись на трещину в асфальте, словно ища в ней ответ.
— Моя мама не разрешает... — её голос прозвучал приглушённо и хрипло, будто это признание далось ей с огромным трудом. — Говорит, что я ими мешаю всем... и могу что-то испортить... или... навредить.
Она произнесла это с такой горькой привычкой, что Филиппу стало ясно: эта фраза сопровождала её всю жизнь, став частью её собственного восприятия себя.
Филипп тут же нахмурился, его острые брови сошлись у переносицы в выражении искреннего, почти детского непонимания. Люди, общество, с их косыми взглядами он свыкся. Но мама? Как самый близкий человек может быть против части её самой? Эта мысль казалась ему чужеродной и несправедливой.
— Но ты же не навредила мне... — тихо проговорил он, его голос звучал задумчиво, будто он заново перебирал в памяти секунды, когда холодный металл обвил его тело. — Просто... запутала. И всё.
Он посмотрел на неё, и в его бирюзовых глазах, читалось неподдельное любопытство. Он не утешал её. Он пытался докопаться до сути, которую ей вложили в голову с детства.
Инки сжалась ещё сильнее, и боль в животе сдавила её уже не просто спазмом, а тошнотворной волной паники.
—Я... я не могу сказать... — её голос дрожал, превращаясь в шёпот. — Но мама просто переживает за меня! Как и папа! — выпалила она, отводя взгляд, словно пытаясь убедить в этом в первую очередь саму себя.
Филипп молча смотрел в сторону, сжимая и разжимая пальцы в перчатках. Но он не отходил.
— Но как они появляются? — вдруг вырвалось у него, и он сам удивился собственному любопытству, которое пересилило все условности. — Мне... правда интересно.
Инки сжалась в комок, замотав головой и беспомощно разводя руками, немой, но отчаянный жест отказа.
— Мама если увидит... будет ругаться, — её шёпот стал едва слышным. Она сделала паузу, глотнула воздух и, набравшись смелости, посмотрела ему прямо в глаза. — Я... давай не здесь. Где нас не увидят. Но ты никому! Особенно родителям моим! Понял?
Её взгляд был полным такой отчаянной мольбы, что Филипп почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. В этот миг он осознал всю тяжесть доверия, которое она ему оказывала.
— П... понял, — тихо, но твёрдо ответил он, чувствуя, как это простое слово становится клятвой.
После этого обещания, ставшего для них обоих чем-то вроде клятвы на крови, воздух между ними изменился. Напряженность растаяла, сменившись почти осязаемой тишиной, в которой теперь жил их общий секрет. Оставшийся путь они проделали молча, но это молчание было уже не неловким, а задумчивым.
Филипп шагал, чувствуя под перчатками призрачное эхо холодного металла. Его мозг, занятый составлением схем обхода и анализом угроз, теперь был целиком поглощён одним вопросом: «Как они появляются?». Это был не простой интерес, а жгучее, почти научное любопытство.
Он проводил её до знакомого панельного дома, одного из многих в этом районе. Инки замедлила шаг у подъезда, и её взгляд непроизвольно метнулся вверх, к окнам четвертого этажа. Не улыбка, а тень скользнула по её лицу, быстрая, отработанная проверка. Филипп поймал этот взгляд, и у него в груди что-то ёкнуло. Её нежелание заворачивать в её же двор, её спешка, всё это были не капризы, а часть того же самого, невидимого ошейника.
«Даже здесь, — промелькнуло у него с горькой ясностью, — прямо у своего дома, она в клетке».
— Ладно... я тогда всё, — тихо сказала она, уже поворачиваясь к дверям. В её голосе слышалась усталость.
Филипп лишь кивнул, не в силах подобрать слов. Он стоял и смотрел, как она скрывается за тяжелой железной дверью, которая захлопнулась с глухим, финальным стуком.
Он не стал задерживаться. Развернувшись, он зашагал прочь, но не бегом, как обычно, когда стремился раствориться в городском пейзаже, а медленно, почти неспеша. Его мысли бушевали, сталкиваясь и переплетаясь.
«Её мама... Ругается...» — эта фраза отзывалась в нем глухой болью. Он свыкся с тем, что его собственную природу приходится прятать от чужих, от всего мира. Но чтобы самые близкие люди, те, кто должен быть защитой, заставляли стыдиться части себя... Эта мысль казалась ему чудовищной, несправедливой в самой своей основе. В его семье гибридность была особенностью, поводом для гордости и шуток, а не источником стыда.
Он свернул за угол, и его взгляд упал на его собственный дом, до которого было рукой подать, всего пятнадцать минут неспешным шагом. Контраст был разительным. Его крепость, его убежище, где можно было сбросить все слои защиты, стояла так близко от её тюрьмы с видом на четвертый этаж.
Филипп зашёл в свою парадную, и знакомый запах домашнего уюта обволакивающе встретил его. Дверь в квартиру закрылась, отсекая внешний мир. Он прислонился к косяку, сняв наконец перчатки и с наслаждением почесав чешуйчатую кожу на тыльной стороне ладони.
Тишина дома была другой, не тревожной, а мирной. Но в ней теперь звенел отголосок её испуганного шёпота и холодный блеск цепей, навсегда вписавшихся в его память.
***
На следующий день Филипп делал всё машинально: дом, школа, снова дом. Но внутри всё было иначе. Привычный маршрут стал дорогой к единственной важной точке, художке. Он ждал этого момента с таким нетерпением. Когда Инки наконец появилась в классе и села рядом, он сразу уловил перемену. От её обычной стремительности не осталось и следа. Она была тихой, собранной, пальцы то и дело теребили край альбома. Она не смотрела по сторонам, а будто готовилась к сложнейшему экзамену, а не к демонстрации части себя. И вот долгожданный звонок возвестил начало большой перемены. Они вышли в коридор, заполненный гамом и топотом, и тут их настигла первая практическая нестыковка их тайного плана. — И где мне тебе показывать-то? — прошептала Инки, её взгляд беспомощно скользил по стенам, выискивая хоть какую-нибудь подсобку или забытый всеми кабинет. — Здесь везде люди... Филипп замер, его мозг, отточенный годами поиска укрытий, мгновенно проанализировал карту местности. На его губах появилась редкая, хитрая улыбка. — А пошли в лес? Небольшой такой, за католической церковью. Рукой подать. Эффект был мгновенным. Инки буквально впала в ступор. Её глаза снова округлились, наполнившись ужасом. — Нет! — вырвалось у неё почти рефлекторно. — Почему? — Филипп нахмурился, не понимая сопротивления очевидному, на его взгляд, решению. — Ну... первое... мы не успеем! — начала она, торопливо перечисляя причины на пальцах. — Учительница будет ругаться! — Да ей, в частности, плевать, — парировал он с лёгким пренебрежением. — Оправдаемся, что в магазин ходили, еду покупали. Скажем, проголодались. Инки не сдавалась, лихорадочно подбирая новые аргументы. — Опасно... в лесу-то... — Я там сотню раз был, — фыркнул Филипп. — И на той заброшке рядом, «Птичке». Тихо, безлюдно. Идеально. Он говорил с такой уверенностью человека, для которого уединение в полуразрушенных стенах было нормой. Для Инки же это звучало как предложение отправиться на край света. Она выдохнула, отчаявшись достучаться до его логики, и выложила свой главный, неоспоримый козырь, надув губы и скрестив руки на груди. — Мама не разрешает! И будет ругаться! Филипп смотрел на неё с искренним недоумением. В его системе координат этот аргумент просто не существовал. — Так она... и не узнает, — произнёс он, как если бы объяснял что-то очевидное. — Узнает! — уверенно парировала Инки, и в её голосе прозвучала странная, суеверная убеждённость. — Если ей не скажешь — ничего не узнает, — настаивал Филипп. Но Инки лишь покачала головой, и её взгляд стал отстранённым, будто она слышала заученную с детства истину. — Она не любит, когда я вру. И злится ещё сильнее. А она... она как-то всегда знает, когда я вру. Филипп прищурился, в его бирюзовых глазах мелькнул проблеск не веры, но живого любопытства. Он склонился чуть ближе, понизив голос до шёпота. — Да ну? — в его тоне послышалось лёгкое подкалывание, смешанное с интересом. — Может, ты просто... плохо врёшь? Этот вопрос, заданный с детской прямотой, повис в воздухе, став новым вызовом для их хрупкого союза. Он не просто спрашивал о навыках, он ставил под сомнение саму природу её страха. Инки не нашлось, что ответить. Слова застряли в горле комом беспомощности, и она лишь сильнее вцепилась в толстую русую косу, будто это была последняя соломинка. Кончики её ушей отчаянно подрагивали, словно у загнанного в угол зверька, выдав всю глубину паники, которую тщетно пыталась подавить. Она была в ловушке, между страхом перед матерью и давлением единственного человека, который проявил к её тайне интерес. Филипп, наблюдая за этой немой сценой отчаяния, с холодной ясностью осознал: слова здесь бессильны. Его мозг, всегда искавший самый прямой и эффективный путь к цели, мгновенно взвесил её сопротивление и его собственную силу. Без лишних раздумий, без предупреждения, он резко наклонился, крепко обхватил её за ноги и, одним отработанным движением, взвалил себе на плечо, как мешок с картошкой, практично, без церемоний и с единственной целью, достичь результата. Мир для Инки перевернулся с ног на голову в буквальном смысле. В горле вырвался первый испуганный вскрик, но он тут же превратился в тонкий, мышиный писк, когда её мозг, обострённый годами запретов, просигналил: «ТИШЕ! Нас увидят! Услышат!». Она заткнула себе рот кулаком, подавив звук, но её ноги, болтающиеся в воздухе, инстинктивно дёргались, пытаясь найти опору. Бесполезно. Филипп оказался на удивление сильным, его мешковатая кофта скрывала не просто гибридную фактуру, но и плотные, тренированные мышцы, развитые годами скрытого напряжения и уроков отца. Тогда в ход пошли кулаки. Она принялась колотить ими по его спине, но удары были скорее символическими: слабыми, беспомощными шлепками, в которых было больше отчаяния, чем настоящей злобы. — Филипп, дурак!.. Тупой! Олух! — яростно шипела она ему в спину, перебирая все обидные слова, какие только знала, но так и не решаясь поднять голос выше шёпота. Она не хотела ему по-настоящему делать больно. Она отчаянно пыталась до него достучаться, чтобы он её понял. Именно в этот момент из соседнего класса вышла группа старшеклассников. Пара удивлённых взглядов скользнула по необычной паре: высокий парень в чёрных перчатках, несущий на плече что-то маленькое, отчаянно брыкающееся и... громко, хоть и шёпотом, его ругающее. Инки, поймав эти взгляды, мгновенно осеклась. Её ругань оборвалась на полуслове. Словно черепаха, испуганно втягивающая голову в панцирь, она с силой прижала раскрасневшееся лицо к его спине, в складки его тёмной кофты, в отчаянной надежде стать невидимкой. «Не видят меня, не узнают, просто какая-то ноша, просто тень...» Со стороны это смотрелось одновременно и комично, и трогательно. Её попытка спрятаться была столь же бесполезной, сколь и детской. Ярко-красная кофта, словный сигнальный маячок, и две толстые русые косы, свисающие почти до пола, были её визитной карточкой, узнаваемой с любого расстояния. Прятать лицо в такой ситуации, всё равно что пытаться спрятать солнце за облако: суть от этого не меняется. Филипп почувствовал, как её тело напряглось иначе, не в борьбе, а в попытке полного исчезновения. Он фыркнул, короткий, почти неслышный звук, в котором смешались ирония и странное понимание. «Вот ведь парадокс, — промелькнуло у него в голове с лёгкой усмешкой. — Обычно она сама, как шумный вихрь в коридорах, на который все оборачиваются. А тут её понесли как вещь, и она вдруг застыла, как мышь. Неужели... заразилась от меня?» Эта абсурдная мысль, будто его собственная мания невидимости оказалась заразной, заставила уголок его губ дрогнуть в сдержанной улыбке. Он не стал ускорять шаг. Наоборот, его хватка осталась твёрдой, а шаг, нарочито размеренным, будто он давал ей прочувствовать каждую секунду этого неожиданного для неё публичного унижения. Он вышел во двор, где уже виднелись редкие прохожие, и тут его осенила тактика, основанная на её же страхах. Он наклонил голову и произнёс тихо, но очень чётко, чтобы она не пропустила ни слова: — Будешь сопротивляться — пронесу тебя так через всю дорогу. Мимо всех людей. Хочешь? — НЕТ! — вырвалось у неё уже громче, почти криком, ведь они уже были на виду, и перспектива быть увиденной в таком унизительном положении оказалась страшнее любого леса. Он почувствовал, как всё её тело мгновенно обмякло в его захвате, сдавшись. — Значит, я тебя отпускаю, — продолжил он тем же ровным, не терпящим возражений тоном, — а ты идёшь со мной сама. Хорошо? В воздухе повисла короткая, напряжённая пауза. Затем, после едва слышного, сломленного выдоха, прозвучало: — Хорошо... Он аккуратно, почти бережно, поставил её на землю. Она не смотрела на него, вся пылая от стыда, обиды и смущения, лишь молча поправила сбившуюся кофту. Пока Филипп ждал, что она тронется с места, Инки внезапно набросилась на него. Её кулачки забили по его груди, не столько удары, сколько отчаянный стук захлопнутой в клетке птицы. Он не уклонился, просто поймал её запястья. Его хватка была не грубой, но неоспоримой, стальные тиски, скрытые под бархатом перчаток. — Дурак! — выдохнула она, и голос её сорвался на хриплый шёпот, в котором клокотали ярость и унижение. — Зачем нужно было так позорить меня?! На глазах у всех! — А что не так? — его голос прозвучал спокойно, почти отстранённо. Он склонил голову, изучая её разгорячённое лицо. — Ты же наше личное стихийное бедствие. Весь коридор оборачивается, когда ты в него врываешься. В чём принципиальная разница на этот раз? — Это было ДРУГОЕ! — в её глазах вспыхнула обида, и она, в отчаянии, попыталась укусить его за руку. Филипп лишь приподнял её за запястья, и она на мгновение повисла в воздухе, беспомощно барахтаясь, как марионетка. — Другое? — одна из его острых бровей поползла вверх. В его взгляде, сузившемся до щелочек, читалось неподдельное, почти научное любопытство. Он действительно не понимал. — Да! — выкрикнула она, отчаянно пытаясь сохранить остатки достоинства. — Никто так нормальных людей не таскает! Все сразу подумают... что мы... пара! Филипп застыл, будто его окатили ледяной водой. Его мозг, молниеносно вычисляющий угрозы и маршруты, на секунду превратился в белую, ревущую пустоту. Пара? Какая ещё пара? Его взгляд скользнул по её лицу, по её сжатым кулачкам, и в голове ничего не щёлкнуло. Только тихий, оглушительный гул непонимания. — Че-го? — это был не вопрос, а констатация полного когнитивного диссонанса. Это было всё, что он смог из себя выдавить. Он смотрел на это барахтающееся, алое от стыда и гнева существо, и что-то в нём дрогнуло, не жалость, а скорее странное, щемящее удивление. Не выдержав, он тихо фыркнул и, наконец, осторожно поставил её на землю, будто спуская с цепи взъерошенного котёнка, который всё ещё шипит. — Вообще-то, — его голос вновь приобрёл привычные, отточенные саркастичные нотки, — я тебя изначально принял за мешок с картошкой. Я особо не вникал в детали. — Это почти одно и то же! — парировала она, всё ещё яростно сверкая на него глазами. Филипп раздражённо вздохнул, будто устал объяснять очевидное, и аккуратно, почти нежно, щёлкнул её по кончику носа. — Логика железная. Прямо загляденье, — проворчал он. — Пошли давай, а то с твоими приколами мы здесь до вечера проторчим. Или ты хочешь, чтобы нас тут всем составом искали? Инки фыркнула, сдавшись, но тут же подхватила нить спора, словно боялась, что он оборвётся. — Вообще-то, принцесс на руках носят! — парировала она, догоняя его широкими шагами. — А ты у нас, выходит, принцесса? — Филипп даже не повернул головы, лишь краешком глаза отметив её возмущённую тень рядом. — А ЧТО, НЕТ?! — в её голосе вновь вспыхнул огонь, готовый разгореться в новый спор. — Ты, мешок картошки. Смирись с суровой правдой жизни, — его фраза прозвучала с непоколебимым, почти философским спокойствием. — Принцесс тоже похищают! — не сдавалась она, отчаянно цепляясь за свою версию. — И носят точно так же! — Ох, — Филипп с театральным вздохом приложил руку к сердцу. — Уже жалею, что не оставил тебя в заточении. Меньше бы фантазировала. Но едва они вышли на главную улицу и замерли у светофора, всё её боевое настроение развеялось как дым. Инки вдруг притихла и неловко прижалась к его плечу, будто ища защиты. Её взгляд, полный внезапной тревоги, забегал по встречным машинам, скользнул по лицам прохожих, выискивая в каждом потенциального свидетеля, того, кто мог бы её узнать и донести. Она замерла, словно мышь под взглядом совы, всем своим видом выдавая один-единственный страх: её вот-вот поймают с поличным. Филипп почувствовал это, нет, он узнал. В её напряжённой спине, в паническом скольжении взгляда по толпе он с болезненной ясностью увидел самого себя в младшие школьные годы: того самого мальчика, что высматривал в коридорах Ваську и его прихвостней, стараясь стать тенью, раствориться, не попасться на глаза. И часть его, та самая, что помнила каждый грамм того унизительного страха, поняла. Он расслабил плечо, к которому она прижималась, и его рука в перчатке легла ей на плечо, не требующе, а защищая. Тяжело и твёрдо, будто прикрывая её от всего мира, помогая ей спрятаться. Инки вздрогнула от неожиданности и подняла на него удивлённый взгляд. Он чувствовал её глаза на себе, чувствовал её сомнение, и в ответ лишь раздражённо фыркнул, отводя взгляд на загорающийся зелёный сигнал светофора. — Ладно уж, — пробормотал он с неподдельным раздражением в голосе, будто признаваясь в чём-то постыдном. — Хоть парой обзывайте. Лишь бы ты не металась тут как перепуганная белка. Уголки губ Инки дрогнули, и на её лице проступила слабая улыбка. Она всё так же высматривала в толпе возможные угрозы, но её плечи под его ладонью чуть разжались. Ей стало легче. Не потому, что угрозы исчезли, а потому, что теперь она пряталась за живым щитом. Когда загорелся зелёный, они стремительно ринулись через пешеходный переход. Инки отвернулась от потока машин, делая вид, что её отвлекла стайка голубей, но Филипп прочитал этот жест с лёгкостью, она не просто отворачивалась, она пряталась. Ему было знакомо это иррациональное чувство, будто невидимая нить связывает тебя с каждым проезжающим автомобилем, и в любом из них может оказаться тот, чей взгляд станет приговором. Но настоящая перемена произошла, когда они поравнялись с католической церковью. Внезапно именно Инки рванула вперёд, её шаги стали частыми и отрывистыми, будто земля под ногами раскалилась. Она обогнала даже Филиппа, и ему пришлось ускориться, чтобы не отстать, с удивлением отмечая про себя эту внезапную решимость, рождённую из чистого страха. И вот они наконец достигли цели места, где кроны деревьев смыкались над головой, создавая жёлто-красный купол, а заросший берег реки скрывал их от посторонних глаз. Река тихо бормотала на своём вековом языке, будто пытаясь убаюкать их тревоги. Инки замерла, грудь её вздымалась от быстрой ходьбы и нервного напряжения. Она бросила быстрый, сканирующий взгляд по сторонам, проверяя периметр, и только тогда позволила себе тихий, сдавленный выдох. Но даже в этом миге относительного спокойствия её взгляд снова и снова непроизвольно цеплялся за экран телефона, крошечные цифры безжалостно отсчитывали секунды её отсутствия. Филипп, давно обживший это место, с почти ритуальной привычностью опустился на ковёр из опавшей листвы. Он откинулся на локти, и в его позе читалось странное, почти хищное довольство, будто зверь, вернувшийся в свою укромную берлогу. — Ну, наконец-то дошли, — его голос прозвучал приглушённо, растворяясь в шелесте листьев. — И, согласись, тут куда лучше, чем в душной художке под вздохи Ирины Владимировны? Инки, всё ещё стоя, метнула на него испуганный взгляд и кивнула с такой стремительностью, будто её голова была на пружине. — Да... — её голос сорвался на шёпот. — Красиво тут... и тихо... Но в этой тишине звенело такое напряжение, что его можно было почти пощупать. Было ясно: она нарушила не просто правило. Она переступила через нерушимый закон, высеченный в её сознании материнским «нельзя», и теперь её воображение уже рисовало картины грядущего возмездия. Филипп наблюдал за её метаниями с тем же отстранённым любопытством. Он фыркнул, и в этом звуке сквозила не жалость, а лёгкое раздражение от чуждой ему логики. — Успокойся ты, — произнёс он, и в его словах прозвучала простая, железная уверенность человека, чьи законы были куда прагматичнее. — Мама тебя не поругает за это. — Он сделал паузу, подчёркивая очевидность своего вывода. — Если ты ей, конечно, не скажешь. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая лишь бормотанием реки и частым дыханием Инки. Она пыталась совладать с собой, и, наконец, её плечи распрямились в немом решении. Словно делая нечто запретное, она повернулась к Филиппу спиной и принялась снимать свою ярко-красную кофту. Филипп инстинктивно дёрнулся и резко отвернулся, уставившись на узор коры на ближайшем дереве. Правила приличия, вбитые матерью, сработали мгновенно. Но из самого края поля зрения мелькнул кусочек белой футболки, задралась вверх, и он замер. Не голой кожи испугался его взгляд. Его поймало нечто иное: тёмно-багровый, уродливый синяк, растянувшийся по её пояснице. Нет, не синяк. Это был шрам. Свежий, только начинающий желтеть по краям, длинной полосой уходящий под резинку штанов, будто чья-то рука с размаху провела по ней раскалённым прутом. Филипп забыл, что нужно отворачиваться. Он смотрел, заворожённый ужасом и леденящим пониманием. Его собственные шрамы, царапины от падений, не шли ни в какое сравнение с этим целенаправленным, жестоким следом. Внезапно футболка резко опустилась, скрыв улику. Инки, намотав кофту на талию, повернулась к нему. Она ещё не видела его лица, не видела шока, застывшего в его широко раскрытых глазах. — Ну так... У меня причуда — цепи. — Инки сделала шаг в сторону, чтобы продемонстрировать, но её пальцы нервно теребили край кофты. — Они растягиваются до... не знаю, далёко. И могу несколько штук сразу. И ещё они... — её речь, такая оживлённая секунду назад, замерла. Она наконец разглядела его лицо. — Филл?.. С тобой всё хорошо? Филипп стоял в ступоре, разрываясь между грубой реальностью и вежливостью. Молчание стало бы ложью. Говорить, значило вскрывать рану. — Я просто... — он потупил взгляд, и его голос прозвучал приглушённо и стыдливо, — заметил у тебя... шрам. — Это я! — резко, почти взвизгнув, перебила она, отскакивая на шаг назад, будто он занёс над ней руку. — Это я сама, случайно! Говорю же, мама не разрешает... я всем врежу, и себе тоже! Её слова звучали как заученная мантра, отточенная до автоматизма. — Но тот шрам... — Филипп не отступал, его голос стал тише, но твёрже. Он медленно поднялся на ноги, приближаясь к ней не как угроза, а как исследователь к необъяснимому феномену. — Он похож... на след от хлыста. Инки замерла, пойманная на лжи. Её плечи ссутулились, взгляд утонул в пожухлой листве под ногами. Понимая, что от правды уже не отвертеться, она выдохнула, и её голос стал плоским, безжизненным. — Просто мама наказала. Вот и всё. Как... как все мамы это делают. Филипп смотрел на неё с немым, нарастающим ужасом. В его глазах плескалось непонимание, смешанное с чем-то похожим на жалость. — Моя мама... так не делает, — осторожно, будто боясь разбить хрустальную вазу, проговорил он. — И папа... тоже. Инки резко подняла на него глаза, и в них читалось неподдельное, почти детское изумление. Её картина мира дала трещину. — Ну... как же? — прошептала она, пытаясь восстановить привычный порядок вещей. — Некоторые девочки мне рассказывали... что в них даже что-то кидали... Поэтому у меня... у меня даже получше. Филипп не смог сдержать реакцию. Его рот приоткрылся от шока, а глаза сузились до щелочек, будто он пытался физически «переварить» эту чудовищную логику, где одно насилие оправдывалось другим, ещё более жестоким. Он смотрел на неё и видел не просто шрам на спине, а глубокую рану в сознании, которая пугала его куда сильнее. Тут же Филипп вспомнил Васю. Его бабушка тоже била. Но Васю били за дело, за хулиганство, за то, что он сам делал больно другим. А что сделала она? Она, эта худенькая девочка, чья хрупкая фигурка казалась сейчас такой беззащитной? Она не дразнила его, не подкалывала, как другие в художке. Она просто... была. Хорошей девочкой. И за это её выпороли хлыстом. Тишина нависла густая, тяжёлая. Инки, не выдержав её, резко перевела тему, её голос прозвучал неестественно громко и по-детски наигранно. — Так вот, мои цепи! Они могут появиться с любого места тела. Вот так! И прежде чем Филипп успел что-то сказать, она протянула руку. Кожа на её тонком запястье будто натянулась, истончилась, и из-под неё, без единой капли крови, медленно выползло холодное металлическое звено. Это было одновременно отталкивающе и гипнотизирующе. Он увидел, как под её кожей, словно змеи под плёнкой, извиваются и шевелятся твёрдые, неживые контуры. Это было мерзко. И бесконечно жутко. — В-воу... — только и смог выдавить Филипп, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он пытался вернуться к теме шрама, но его мозг отказывался обрабатывать два таких чудовищных открытия сразу. — Самой иногда неприятно на это смотреть, — заметила она, как о чём-то обыденном. — Кровь не выходит и не больно. Это удивительно, да? Её цепь, словно живая змейка, изящно извивалась в воздухе перед его лицом, сверкая холодным блеском. Инки спокойно манипулировала ею, заставляя её выписывать в воздухе плавные, почти гипнотические спирали. Создавалось жутковатое впечатление, будто она демонстрировала не часть себя, а какую-то отдельную, непостижимую магию. — Но это только тоненькая! — поправила она, и в её голосе впервые прозвучали нотки гордости, словно она демонстрировала коллекцию марок, а не часть своего тела. — Вчера были толще. Они у меня определяются в размерах, каких я хочу или... каких нужны. Манипулировать вроде могу пока тремя. Если больше будет, могу дать не той цепи команду, и тогда... тогда получится ошибка. Едва она это проговорила, как из-под лопаток её худенькой спины, исказив ткань футболки, медленно вышли две новые цепи, массивные, в три раза толще первых. Инки, видя его изумление, расслабилась и тихо хихикнула. Цепи, будто живые щупальца, зеркально повторяли движение её рук, рисуя в воздухе плавные, почти танцующие дуги. — Если так пользоваться, то по дому все дела можно делать быстрее! — не удержался от смешка Филипп, наблюдая, как одна из цепей ловко подцепила с земли сухую ветку и покрутила ею. — Когда мамы нет дома, с папой... то одну цепь вытаскиваю, чтобы помогала, — призналась она уже шёпотом, с хихиканьем, словно выдавая самый сокровенный секрет. — А ещё... Она на мгновение зажмурилась, и обе толстые цепи с глухим стуком воткнулись в землю. Медленно, дрожа от напряжения, они начали приподнимать её худенькое тело над землёй. Инки, раскинув руки для равновесия, напоминала циркачку на канате, смешную, трогательную и невероятно сосредоточенную. Филипп не выдержал. По его лицу расплылась широкая, неподдельная улыбка. Со смехом он подошёл ближе и ухватил её за руки, больше для моральной поддержки, как старший брат. — Да ты как... Доктор Октавиус! — воскликнул он, вспомнив фильм, который смотрел с отцом. — Он тоже своими штуками из спины так ходил! Это же круто! В его голосе не было ни капли прежнего ужаса или брезгливости, только чистое, детское восхищение перед невероятной, пугающей, но такой захватывающей силой, что жила внутри этой хрупкой девочки. Инки, видя, что он не шарахается в ужасе, а смотрит на неё с неподдельным восхищением, будто солнце, выглянувшее из-за грозовой тучи, вернулась в своё привычное состояние. Её лицо озарила яркая, сияющая улыбка, в которой растворились все следы недавнего страха. — Спасибо, — выдохнула она, и в этом слове была целая буря облегчения. — Я рада, что тебе понравилось. Её цепи, послушные и плавные, скользнули обратно под кожу, не оставив и следа. Она мягко приземлилась на землю и, подняв на Филиппа любопытный взгляд, спросила с той самой детской непосредственностью, что обезоруживала сильнее любого лезвия: — А у тебя что за причуда тогда? Вопрос повис в воздухе, ударив Филиппа с неожиданной силой. Он растерялся. Она, только что обнажила перед ним самую сокровенную, болезненную часть себя, и свою силу, и свою боль. Она доверила ему свой ужас и своё чудо. А он... он стоял перед ней в своей многослойной броне, за ширмой из лжи, которую годами выстраивал для собственной защиты. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Грусть, острая и горькая, подкатила к горлу. Он не мог. Не мог рискнуть. Не мог выставить на осуждающий свет то, что прятал даже от самого себя. С потупленным взглядом он сделал глубокий вдох и выдохнул старую, отрепетированную до автоматизма ложь. Его голос прозвучал плоским, безжизненным эхом: — Я... беспричудный. — И, предвещая следующий вопрос, добавил, глядя куда-то мимо неё. — У меня только глаза от папы. И всё. Он произнёс это, чувствуя, как с каждым словом между ними вырастает невидимая, но прочная стена. Под кофтой его хвост дёрнулся, впиваясь в бок, будко протестуя против этого отрицания. Он солгал тому, кто впервые за долгие годы увидел в нём не монстра, а человека. Инки не стала оспаривать его слова. Она лишь чуть заметно наклонила голову, и в её взгляде мелькнула быстрая, как вспышка, тень печали, будто она почувствовала незримую стену, которую он только что возвёл. Но уже в следующее мгновение эта тень растаяла, сметённая настоящим шквалом её искренности. — Ну... и ладно! — выпалила она, и её голос зазвенел, перекрывая все сомнения. — Мы же всё равно друзья! Мне пофиг, с причудой ты или без, главное, что ты... что ты рядом! И прежде чем он успел опомниться, она решительно шагнула вперёд и обняла его. Филипп вздрогнул всем телом, как от удара током. Его мускулы напряглись инстинктивно, готовые оттолкнуть вторжение в его личное пространство. А его хвост, туго скрученный вокруг талии, в ответ на прикосновение сжался в тугой, болезненный узел, с такой силой впиваясь в собственное тело, что аж заныло. Это был слепой, панический рефлекс, спрятаться, исчезнуть, ни в коем случае не выдать себя под слоем одежды. Но её объятие было таким стремительным, таким тёплым и безоговорочным, что ледяная броня его защиты на мгновение дала трещину. — Д-да... — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и неловко. — Я твой... друг. Медленно, почти нерешительно, его рука в перчатке легла ей на спину, примитивно, неумело отвечая на её порыв. Это была жалкая попытка казаться нормальным, пока внутри всё кричало от страха и дискомфорта. Но для Инки, прижавшейся щекой к его кофте, и этого было достаточно. После этого Филипп и Инки ещё остались в лесу. Инициатива неожиданно исходила от него: он вдруг заинтересовался, на что ещё способны её цепи. Это превратилось в подобие игры на установление рекордов. Она, смеясь, взмывала на цепях к нижним веткам деревьев, раскачиваясь там, словно невесомая. Она пыталась поднять с земли толстый сук, и у неё получалось, но с видимым напряжением, ведь ей никогда не позволяли тренировать свою силу. Филипп же наблюдал за этим с непривычным для себя азартом. В его глазах, обычно пустых или насмешливых, загорелась искра живого, неподдельного интереса. Он явно вдохновлялся, видя этот нерастраченный потенциал, и даже предлагал свои идеи: «А если обвить цепью два дерева? Сможешь сделать гамак?» Они так увлеклись, что не заметили, как пропустили целый урок в художке. Вернулись они только к следующей перемене. Инки, едва переступив порог школы, впала в привычную панику. — Мама будет ругаться! — бормотала она, уже закутанная в свою красную кофту-убежище, словно яркий, испуганный мак. — Не будет, — его голос прозвучал плоским, обезличенным эхом, будто он снова натянул на себя маску. — Она не знает. На уроке они сели, как всегда, вместе. Учительница заметила их возвращение и, направилась к ним, чтобы сделать замечание. Но её шаг замедлился, а слова застряли в горле. Филипп не сказал ни слова. Он лишь поднял на неё взгляд, не дерзкий, не вызывающий, а тяжёлый, непроницаемый. Он будто прикрывал Инки всем своим телом, выставляя себя живым щитом. А его хвост, невидимый под одеждой, так напрягся, что казалось, вот-вот развернётся и прижмётся к спине девочки, пытаясь образовать вокруг неё непробиваемый барьер. Инки же смотрела на учительницу снизу вверх, застыв, как кролик перед удавом, её пальцы судорожно сжали край альбома. — Не сдадите вовремя работу, выставлю «незачёт» и будете тут до ночи сидеть, — сухо бросила учительница, не найдя иного выхода, кроме как отступить под этим молчаливым давлением. Филипп лишь фыркнул, демонстративно возвращаясь к своему рисунку. Каждой линией, каждым движением карандаша он показывал своё абсолютное, ледяное безразличие к её угрозам. После уроков их, разумеется, никто не оставил. «Ну и пусть попробуют», — мысленно бросил вызов Филипп. Он знал, не посмеют. Он всегда сдавал работы вовремя и лучше многих, а раз уж он взял Инки под своё крыло, то теперь и её статус в этой художке стал иным. Тронуть её значило тронуть его, а на такую глупость мало кто решится. Когда они вышли из художки, Инки первое время шла рядом молча. Потом, словно набравшись смелости, тихо проговорила: — А знаешь... мне понравилось, что мы сегодня тренировали мою причуду. — Думаю, это само по себе было бы классно, тренировать свою причуду, — ответил он с нарочитой лёгкостью, вживаясь в роль беспричудного. — Столько возможностей открывается. Он говорил это так естественно, будто и впрямь был простым наблюдателем со стороны, а не существом, вынужденным ежедневно прятать свою собственную, куда более звероподобную природу. Инки замедлила шаг и посмотрела на него с внезапной печалью. — Тебя это... наверное, задевает? — Что? — Филипп резко повернулся, застигнутый врасплох. Но через секунду его мозг, нашёл неожиданный ход. Инки раскрыла ему свою главную тайну, причуду. А он... он мог раскрыть свою, трагедию мнимой «беспричудности». Это была не ложь, а лишь другая сторона правды. Он опустил голову, делая вид, что подбирает слова, и его голос прозвучал нарочито сдавленно. — Ну... как сказать. Многие с причудами, а у меня... только глаза, как у отца. Так что... есть такое. — Он сделал паузу, чтобы его «признание» прозвучало весомее. — Но я стараюсь об этом не думать. В его словах не было ни капли лжи, лишь горькая полуправда, которая была его щитом и его проклятием одновременно. Он и впрямь старался не думать о своей гибридности. Потому что каждая такая мысль была отравлена страхом. Инки смотрела на него своими большими, бездонными глазами, в которых плескалась настоящая, неподдельная грусть. Ей было до боли жаль его, и, повинуясь порыву, она снова обняла его, крепко, по-детски безоговорочно. На этот раз Филипп не вздрогнул. Он лишь тихо выдохнул, будто смиряясь с тем, что такие внезапные атаки теплоты теперь будут его судьбой. Его руки в перчатках снова, чуть неуверенно, легли ей на спину. — Ты будешь моим лучшим другом, — заявила она, и в её голосе звенела сталь решимости. — И пофиг, с причудой ты или нет! Мне главное, что есть именно ты. Филл печально вздохнул, и из его грусти вырвался короткий, горький смешок. — Инки... таких, как я, очень сильно не любят. — И что? — она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, и её взгляд был ясен и суров. — Идиоты они. А я... я тебя очень сильно люблю. Словно от пощёчины, Филипп очухался. Его сознание, только что утопающее в привычной горечи, резко протрезвело. «Лучший друг». «Люблю». И плевать, какой он. В этот миг он мог всё. Прямо сейчас, на этом самом месте, он мог раздеться до пояса, показать ей чешую, хвост, свои когти, всю свою изуродованную, спрятанную суть. Он мог излить всю правду: о насмешках, о страхе, о ноже у горла и о том, как его ненавидят просто за то, какой он есть. Но тут же, будто ледяной водой окатив, пришло прозрение. Она примет «беспричудного». Пожалеет неудачника. Но гибрида? Монстра? В её чёрно-белом мире для него не было места. Её любовь была солнечным зайчиком, ярким, но неглубоким. Он не мог светить в подземелье его уродства. Правда разрушила бы это. А он был не готов потерять единственный лучик. Он посмотрел на её сияющее, полное преданности лицо и понял самое страшное: её чистое принятие было для него стеной прочнее любой ненависти. Правда могла это разрушить. И он был не готов потерять этот единственный лучик света. Уголки губ Филиппа дрогнули, вымученно потянувшись в подобие улыбки. Её слова всё ещё горели в нём раскалённым железом, слишком откровенно, слишком больно. — Ладно, хватит на сегодня откровений, — он аккуратно отстранился, разрывая объятие, в котором ему было и невыносимо тесно, и бесконечно важно. — Пошли, провожу. А то твоя мама начнёт названивать, и мы тут со своими... тренировками накроемся. Он произнёс это с привычной лёгкостью, но внутри всё сжалось в тугой комок. Он отступал на проверенную территорию, территорию заботы и контроля, где можно было спрятать подлинные чувства. Инки, словно и не замечая этой бури под спудом его спокойствия, тут же озарилась сияющей улыбкой и ринулась за ним. Её голос, звонкий и беззаботный, снова заполнил пространство, принимаясь живо обсуждать, как ещё можно развивать её причуду. Она говорила о новых трюках и возможностях, а он слушал, кивая.
