Шрамы будущего

Сеул гудел. Вечером он походил на неоновое сердце: рваное, пульсирующее, дымящееся от вечной спешки. Люди шныряли по улицам, машины визжали тормозами, экраны светили рекламой настолько яркой, что казалось, они обжигают кожу. Но в переулке, затерянном между двумя старыми зданиями, было тихо. Чимин стоял, прислонившись к кирпичной стене, и курил. Его пальцы дрожали. То ли от холода, то ли от мыслей. Он был красив — в этом не было сомнений. Но это была не та «показушная» красота, которую носили по подиумам. Нет, Чимин был как сломанный фарфор: с трещинами, с темнотой в глазах, с мягкой, но упрямой линией подбородка. Его губы были распухшими от недавнего поцелуя, который не должен был случиться. Его шея пахла чужим альфой. — Ну и? — голос за спиной резал тишину, как стекло по коже. Чонгук. Он вышел из темноты, как всегда — с дерзкой ухмылкой и кровью на кулаках. На нём была школьная форма, но рубашка расстёгнута, галстук висел на шее, как удавка, а волосы были мокрыми от пота. Дрался, как обычно. — Ты че за мной следишь? — спокойно спросил Чимин, не оборачиваясь. — Может быть, — пожал плечами Чонгук. — Может, просто захотел проверить, не сдох ли ты наконец. — Очаровательно. Они были как огонь и лёд, но не в классическом смысле. Чонгук был пожаром, стихийным бедствием, хаосом в кедах и с металлической цепью на поясе. А Чимин — упрямым снегом, что держится даже в апреле. Их ненависть не имела конкретного начала — она просто существовала. Как будто ещё при рождении их судьбы столкнулись, сказав друг другу: «Ты будешь моей болью». И это работало. — Ты всё такой же самодовольный, — сказал Чимин, стряхивая пепел. — Думал, после той драки тебя уже отчислили. — Меня не отчислят. — Чонгук шагнул ближе. — Я слишком ох*ренный. — Слишком конченый, скорее. Тишина. Только редкий ветер поднимал мусор с асфальта. И потом — резкое, неожиданное сближение. Чонгук подошёл вплотную. Их дыхание смешалось. У Чимина задрожали ресницы, но он не отступил. — Почему ты не боишься меня? — прошипел Чонгук. — Все боятся. — Потому что я знаю, что под всей твоей бравадой ты просто ребёнок. В следующий момент их губы столкнулись. Это не был поцелуй из фильмов. Это был гнев, ярость, слёзы, которые не пролились, и кулаки, что не ударили. Это был срыв. Чимин кусал, Чонгук хватал его за волосы, как будто хотел вырвать корни боли, что сидела внутри. Они стонали, но не от страсти — от разочарования. От того, как им тошно друг от друга и одновременно невозможно отпустить. Они переспали в тот день. Без нежности. Без слов. Только боль и плоть. ⸻ На утро Чимин проснулся в комнате. Один. Солнце било в окна, одеяло сбилось, тело болело, как после урагана. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как в нём медленно начинает подниматься ужас. Что это было? Ничего не изменилось. Они всё так же ненавидели друг друга. И всё же… он чувствовал что-то. Не от Чонгука. От себя. Как будто внутри него начала зарождаться пустота. Или наоборот — что-то начало расти. ⸻ Через две недели его вырвало в школьном туалете. Тэхён, его лучший друг, заметил, что с ним что-то не так. Он стал молчаливым, потерял аппетит, на уроках смотрел в окно, как будто что-то ждал. — Ты влюбился? — спросил Тэхён однажды, когда они сидели на крыше. Чимин засмеялся. Горько. — Скорее, проклят. ⸻ Тест показал две полоски. Мир рухнул. Он сидел на унитазе в арендованной комнате, дрожа, как лист, а в руках держал дурацкий пластиковый тест из аптеки за 3000 вон. Сначала он подумал, что ошибся. Потом сделал второй. И третий. Беременность. Беременность. Беременность. Он был омегой, да. Но это был проклятый 21-й век, и у него были таблетки. Он их всегда принимал… кроме одной недели. Когда закончились деньги. И он думал — ну ничего, какая вероятность? Вот и результат. Он знал, кто отец, это было очевидно. Он не был из тех, кто спит с кем попало. Чонгук. Боже. ⸻ Он пытался представить, как сказать ему. Как подойти к Чонгуку, который всё ещё плевался ненавистью, кидался вещами в коридоре и собирал вокруг себя таких же отбросов, как он. Что он скажет? «Привет, ты стал отцом, Ура» Он не мог. Он не мог. ⸻ Решение пришло ночью. Он сидел у окна, глядя на ночной город, и гладил едва заметный живот. Там, внутри, было что-то… живое. — Ты не должен жить в этой грязи, — прошептал он. — Мы найдём своё место. Я тебя никому не отдам. И на утро он уехал. Без прощаний. Без записок. Только пустое место в классе и странное ощущение в груди у того, кто не знал, что только что потерял.