Язык

      Популярность любит красивых кукол. Популярность искусно подавляет волю. Улыбка и молчание — лучшее украшение для тех, кто мечтает о славе. Сону никогда не мечтал о славе — просто хотел петь — но, видимо, она всегда мечтала о нем.              Когда популярность вдоволь наиграется с очередной куклой — сломает ее и выкинет на помойку. У игры в звездного идола высокая цена. Сону дорого заплатил за то, о чем даже не мечтал.              Хриплый смех и бессвязное бормотание вместо песен, комфортабельная палата в частной клинике и трехразовое питание вместо сцены. Могло быть и хуже. Впрочем — хуже уже было. Намного хуже.              Чужие ошибки — не собственные. Не забываются на утро после пьянки. Люди — злопамятные создания. Отдельное спасибо СМИ, впечатывающим твои промахи в вечность с помощью слов. Толпу не особо волнует, правду им скармливают со страниц газет или нет — толпе нравятся вибрация на языке от громкости скандала. Скандал с Сону в главной роли был оглушительным.              Центр Сеула. Прямая трансляция. Долгожданный концерт. Выступление началось со старых хитов и закончилось новым, побившим все прежние рекорды. Эта проклятая песня до сих пор преследует Сону и во сне, и наяву! Эта песня превратилась в молчаливый приговор — палач вскидывает топор изо дня в день. Из ночи в ночь. Не стоило завершать на самой высокой ноте. Не стоило писать эту песню за пару часов до рокового интервью. Отчаяние впивается ногтями в ладони и закусывает губы — нижняя-верхняя, верхняя-нижняя.              Почему Сону никак не может забыть о прошлом? Возвращается снова и снова в неоновое чистилище, как призрак на место смерти. Таблетки — дешевая попытка затушить пламя в персональном аду бывшего айдола. Таблетки — тупые ножницы, ежедневно рвущие петлю на шее, которую с любовью затянула популярность. Сону заплатил за свои песни дороже, чем требовалось. Популярность превратилась в душевный вой.              Он облокачивается на спинку кровати и вновь возвращается на свой последний концерт. За окном далеко не Корея, но Сону видит центр Сеула вместо прочной решетки, хотя прекрасно знает — птичка взаперти. Какой бы комфортабельной ни была палата — она остается палатой в психиатрической клинике.              Сону тяжело вздыхает и откатывается дальше в прошлое, к кокетливому вопросу ведущей нашумевшего телешоу: что для вас настоящая любовь? Ногти впиваются в кожу ощутимей, больнее. Наверное, стоило загадочно улыбнуться, как учили в агентстве, и промолчать, но Сону так устал от бесконечных писем фанатов с признаниями в любви и разбитых сердец — он устал от своей популярности, вышедшей из-под контроля — и не смог прикусить язык вовремя. Ответ превратился в громкий приговор. Сону пожал плечами и сказал: настоящая любовь не оставляет следов. В итоге Сону дал худший ответ на вопрос из всех возможных вариантов. Этот ответ загорелся красным светом на экране судьбы. Ответ неверный. Последствия — незаживающие шрамы.              Хештег: #бесследнаялюбовь стал началом тотального безумия. Удаленные аккаунты и сожженные фан-арты не стали концом. Концом оказался концерт в центре Сеула. Шесть выстрелов в финале под громкие аплодисменты. Шесть выцарапанных на теле одинаковых фраз «я исчезаю для тебя». Седьмого выстрела в разгар скандала не прозвучало — Сону не хватило духу. Перерезанные вены не принесли успокоения. Добровольное безмолвие окончательно переселило в новое место жительства.              Популярности нравится собственноручно уродовать своих кукол — никакой импровизации со стороны игрушки, никакой свободы воли. «Пой в клетке, в белой и стерильной клетке, пташка. Пой лишь для меня. Когда придет время, я сама отпущу или затяну потуже петлю на шее». Когда-когда-когда? Сону с ненавистью прикусывает язык и мрачно шипит.              Обвинения и оправдания. Оправдания и обвинения. Пока популярному айдолу назойливо навешивали разные ярлыки на лоб, он хотел повеситься на площади Кванхвамун. От предводителя секты до несчастного бедняжки, от убийцы до жертвы — и обратно со скоростью света. В конце концов идола одели в черное и принесли в дар шесть трупов в белом. Идол заслужил изгнания с небес.              Сону уже и сам не знает, кем является на самом деле, но какая в принципе разница, когда твоей сценой стала комфортабельная палата в психушке, а преданным фанатом — лечащий врач? Даже если голос Сону на самом деле проклятье дьявола — плевать! Птички не поют в клетках.              Безумие обожает клевету и травлю. Безумие выбирает невезучих божеств. Не сотвори себе кумира — потом будет очень больно разочаровываться в нем. Любовь невечна. Кумиром Сону была музыка. Безумие Сону — есть музыка. Вечность вытекала из боли. Что станет его исцелением? Добрый доктор не дает ответа. Немота и глухота бесстыдно флиртуют с Сону по ночам на больничной койке, но смелости откусить язык или проткнуть барабанные перепонки все еще не хватает. Музыка выбирает в избранники самых падких на звук. Проклятая песня постоянно ищет несовершенства в способах самоистязания, чтобы на случай прилива смелости превратиться в резервное дыхание и не дать умереть. Смерть не вариант исцеления.              Длинные шрамы на предплечьях — поломанные крылья. Персональное лечение — иллюзия полета. Птичка в белой клетке больше не поет назло всему миру. Назло себе. Назло музыке. Сону предпочитает молчание трауру или мольбам о прощении. Шесть пуль попали прямиком в сердце, но не убили — покалечили звук. Шесть людей исчезли без следа, а Сону остался проклятым и запертым в комфортабельной палате психиатрической клиники. Настоящая любовь дала непростительно громкое интервью. Эхо до сих пор резонирует на языке бывшего идола — тошнит.              Сону слишком устал оправдываться. Он не проронил ни одной фразы за последние три месяца — только хриплый смех и бессвязное бормотание. Одна-единственная песня вместо десятка других паразитирует в сознании. Одна-единственная фраза разрушила карьеру и жизнь. О таком Сону точно никогда не мечтал, но популярность не привыкла считаться с желаниями своих красивых и улыбчивых кукол. Сону больше не улыбается.              Указательный палец пачкает белое красным. Кривая надпись кричит о смертельной усталости. Оправдания бессмысленны. Кровь вместо просьб о прощении, одиночная палата вместо утешения.              — Тридцатая за неделю. Я считаю.              Сону дергается не от громкого хлопка двери за спиной, а от тихого и спокойного голоса. Доктор Лоран приторно добр, а Сону никогда не любил сладкое. Вся любовь была прописана контрактами. Рекламное лицо вишневых леденцов на два года вперед — отличная сделка для тех, кто царствует в бизнесе. Вся любовь была ложью для публики. Сону искренне надеется, что все баннеры с ним и карамельками сожгли дотла. Агентство всегда делало из Сону идеального мальчика для промывки мозгов школьницам. На сладостях зарабатываются миллионы. Люди не перестают есть, деньги не перестают утекать в унитаз — и так по кругу. На самом деле Сону милее горький вкус таблеток.              — Не зря пластыри и антисептик захватил, — доктор Лоран ставит на тумбочку два стаканчика кофе. — Я не наивный, догадывался, что пациент Юн Сону не прекратит грызть пальцы и пачкать стены. Чудес не бывает, — он двигает кресло ближе к кровати под тяжелый вздох. — Зачем я постоянно стираю твои разговоры со стеной… Хотя бы с ней говоришь, уже неплохо. Дай руки.              Доктор Лоран дружелюбно протягивает ладони, а Сону тошнит сильнее. Он не нуждается в доброте и заботе. Он просто хочет хорошенько выспаться в гробовой тишине, в такой тишине, в которой не будет слышно даже биения сердца. Спокойствие скрывается там, где замолкают все голоса и песни, где не существует понятия музыка, красота и талант. Спокойствие там, где нет Сону.              — Дай. Сюда. Руки. Я не хочу звать никого на помощь, чтобы обработать тебе раны. Понимаешь, Юн Сону. У меня достаточно терпения, но я все-таки не железный.              Доктор Лоран не врет — продержался дольше всех предыдущих докторов. Упертый баран! Все не оставляет попыток разговорить того, кто выбрал немоту. От упертости Сону тоже устал, но все-таки покорно протягивает руки — он помнит, насколько неприятно, когда тебя скручивают санитары. Язык касается нёба. Жаль, Сону не может его проглотить. Жаль, он не по-настоящему немой. Тишина боится тех, кто не сдается на полпути. Доктор Лоран опасней соседей по клинике и санитаров. Доктор Лоран привык добиваться своего.              Поощрительное «умница» звучит излишне ласково. Новые позывы тошноты застревают в глотке. Сону морщится и вновь мечтает о глухоте.              — Я что-то не то сказал? Что за лицо?              Ухмылка на фигурных губах раздражает, аккуратные движения по искусанным пальцам — тоже. Может быть, крепкие объятия санитаров были не таким уж и плохим вариантом? Наверное, Сону заслужил грубого отношения к себе — по его вине погибли пять девушек и один парень. Тогда почему с ним сюсюкаются, будто с капризным ребенком? Кажется, доктору Лорану стоит пересмотреть запись скандального концерта на досуге, чтобы стать более предвзятым к пациенту из комфортабельной палаты под номером двадцать четыре. Доброту нельзя покупать за деньги — слишком лицемерно.              Раны щиплют, а Сону давится смехом от ничтожности этой боли. Маловато для искупления вины. Может быть, он все-таки ни в чем не виноват? Может быть, сумасшествие бывает заразным — передается на шестерых и рикошетит в седьмого? Сону, ты больше не айдол, ты пациент. Наслаждайся белыми стенами, а не кошмарными воспоминаниями. Смех заглушает выстрелы в сознании, Сону складывается пополам на больничной койке.              — Началось! Я что, зря кофе принес? Опять тебя успокоительным пичкать прикажешь, Юн Сону? Перестань!              Спокойный голос становится командным. Сону давится истеричным хохотом, словно угарным газом. Приказной тон рисует разводы в едком дыме истерики — ищет бреши.              — Юн Сону, приди в себя!              Теплые ладони сжимают плечи, встряхивают куклу, выброшенную популярностью под дверь психушки. Стало быть, добрый доктор забрал ненужную игрушку себе? Поэтому он так долго держится — не наигрался. Красивые куклы редко валяются на дороге.              Смех перетекает в надрывный кашель, истерика стремится довести до асфиксии.              — Да твою же мать!              Сону еще ни разу не слышал такой громкости от доктора Лорана. Пощечина прогоняет истерику. Ресницы приглашают торнадо. Сону ошарашенно моргает и машинально тянется к щеке. Свежеприклеенные пластыри опускаются на место удара вперед прикосновения. Неужели Сону ударили не в спину, а глядя в глаза? Доктор Лоран ошибся. Чудеса иногда случаются.              — Прости. Я просто хотел тебя успокоить. Можешь пожаловаться на меня за альтернативные методы лечения, но для этого сначала перестать быть рыбой, — доктор Лоран снова опускается в кресло. — Не грызи больше пальцы. Не отклеивай пластыри. Я уже все запасы на тебя потратил, Юн Сону. Держи.              Стаканчик с кофе вместо новой дозы таблеток, примирительный взгляд вместо смирительной рубашки. Жалоба за альтернативные методы лечения становится все уместнее и уместнее, но Сону принимает извинения с терпким вкусом. Осторожное движение навстречу и такой же осторожный глоток — затравленную птичку приманили на горечь вместо сладости. Кажется, у затравленной птички только что выдернули пару перьев.              — Хочешь, поговорить на корейском? Могу устроить, — доктор Лоран перекидывает ногу на ногу и пристально смотрит на Сону, отчаянно старающегося слиться со стеной.              Неуверенное покачивание головы вместо четкого ответа, немой испуг вместо громкого удивления.              — Тогда прекрати разговаривать и со стеной. Я, конечно, не ленивый, но уже замучался стирать ваши диалоги. Она же тебе отвечает?              Сону опять качает головой — по-детски неуклюже, на автомате. Доктор Лоран усмехается и делает щедрый глоток кофе.              — Шучу. Знаю я, ничего она тебе не отвечает, потому что ты, Юн Сону, не сумасшедший. Ты тоже это знаешь.              Пальцы нервно перебирают по стаканчику, будто по гитарным струнам — наигрывают до отвращения знакомые риффы. Скрип кровати — музыка подсаживается рядом, поправляет окровавленное платье и плотоядно скалится. Укус вместо поцелуя тяжело ложится на губы. Вкус крови пропитывает проклятый язык. Если настоящая любовь не оставляет следов, почему же она оставила такие глубокие шрамы на сердце и теле. Сону всего лишь мечтал петь и быть услышанным. Сону не хотел оставлять за собой тропинку из трупов. Его пение истолковали до извращения неправильно.              — Дыши, Юн Сону. Считай, это музыкальные судороги. Это не страшно.              Поплывший взгляд тонет в уверенном. Глаза испуганно мечутся — никак не сфокусироваться. Сону честно старается дышать, но популярность отдала петлю в руки музыки — шелк сильнее и сильнее давит на кадык.              — Тсс-с, не торопись. Вдох-выдох, — голос доктора Лорана становится все тише и тише, но, теряя громкость — не теряет твердости.              Кончик петли обмотан вокруг изящной музыкальной кисти. Она рисует красные борозды на шее, тянет в ад. Сону успевает ухватиться за кончик другой веревки в самый последний момент — спасительной, благородно предложенной добрым доктором. Вдох-выдох. Очередное чудо случилось словно что-то будничное. Удивительно, добрый доктор оказался сильнее бешеного ритма паники.              — Хорошо, продолжай в том же духе.              Сону медленно кивает и продолжает дышать. Сону сегодня до тошноты послушный пациент.              — Юн Сону, давай начистоту. Если ты не будешь со мной разговаривать, я не смогу тебе помочь. Мы оба уяснили, что ты не сумасшедший. Тебя загнало в клетку не безумие, а ты сам. Тебя загнало в клетку чувство вины, — доктор Лоран устало потирает переносицу, глядит в упор. Сону нервно сглатывает и отчаянней вжимается в стену. Бесполезно. Не сливается. — Самое ироничное, в глубине души ты знаешь, что ни в чем не виноват. Знаешь же, Юн Сону. Знаешь. В этом мире бывают по-настоящему сумасшедшие люди. А фанатики никогда не дружили с головой. Популярность — двоякая штука. Тебе ли не понимать.              Доктор Лоран поднимается из кресла и подходит ближе к кровати. Лопаткам становится больно от объятий со стеной.              — Хватит играть в жертву. Хватит жертвовать настоящим ради прошлого. Хватит обманывать себя. Со временем забываются даже такие большие скандалы. Даже смерть. Ты же хочешь петь. Просто петь. Для этого необязательно быть мировой звездой. Так и кому тогда ты врешь?              Доктор Лоран нависает над Сону, будто та самая гробовая тишина перед тем, кто вот-вот должен умереть. Жилистая ладонь опускается на плечо. Доктор непозволительно доминирует над пациентом. Позиция сверху становится провокацией позиции снизу. Все-таки жалобу нужно будет написать хотя бы на стене. Хотя бы для галочки.              Сону остервенело трясет головой.              — Не хочешь? Какая нелепая ложь!              Насильная близость обдает дыханием мочку. Шепот звучит шипением змеи — ядовитый, хищный.              — Ты поешь во сне каждую ночь.              Все-таки доктор прав. Чудеса случаются только в сказках, а в сказках прекрасные принцы не обитают в комфортабельной палате психиатрической лечебницы. После удара по лицу прилетел удар в спину? Добрый доктор оказался не таким уж и добрым. Добрый доктор по ночам подглядывает за сонным безумием пациента в дверной глазок, словно вуайерист. Неужели хочет стать сотрапезником на ужине, где главное блюдо — диагноз F24? Сону и музыка не рады голодным ртам — им и вдвоем до тошноты мало бреда под одеялом. У них только одна петля на двоих — одна проклятая песня.              Ярость кривит губы вместо возмущения. Если доктор Лоран такой умный — горел бы в аду за Сону, а не наблюдал со стороны. Ярость скидывает ладонь с плеча и давится языком.              — Ну же! Скажи мне, что думаешь. Давай, я готов слушать! Каждую ночь ты повторяешь одни и те же слова. Каждый раз отчаянное «вместо». Что вместо Юн Сону? Хочешь умереть вместо тех шестерых шизиков? У тебя не получилось, — надменный взгляд скользит по длинным шрамам. — У меня плохие новости — никто не прикусит твой язык вместо тебя. Видимо, ты и так в курсе, раз притворяешься полностью немым уже три месяца. Если тонка кишка умереть, продолжай жить дальше. Что сложного?              Доктор Лоран резко отстраняется и торопливо шагает к выходу из палаты.              — Я жду, когда ты наконец обретешь дар речи, иначе никто вместо тебя не пострадает хотя бы одну ночь.              Вердикт оглашен. Доктор Лоран ушел под громкий хлопок двери и не обернулся. Ярость швыряет недопитый кофе вдогонку, но позорно опаздывает. Черная лужа растекается по белому полу. Добрый доктор оказался не таким уж и добрым. Добрый доктор приносит плохие новости. Кажется, седьмой выстрел прозвучал сегодня.              Сону раздраженно срывает пластыри с пальцев и задыхается от бессилия. Кажется, этой ночью ему сознательно и добровольно придется разделить одну постель со своим кумиром. Одна песня на двоих испачкает стерильные стены палаты мерзкими чувствами. Если Сону по-настоящему был влюблен в музыку, какого черта так наследил?              Кровавое платье падает в кофейную лужу. Шесть дыр в бледной плоти глядят алыми глазами на сумасшествие. Музыке нравится провоцировать Сону на крик ужаса вместо мелодичного пения.              Кажется, сегодня санитары все же посетят палату номер двадцать четыре.