Язык

      Вопреки патологическому стремлению к совершенству в кабинете Лорана никогда не царил идеальный порядок. Хаосу всегда удавалось найти общий язык со стремлением. Он метил территорию скомканными бумагами, пустыми чашками или обертками от сэндвичей. Лоран предпочитает держать баланс между патологией и нормой. Умение договариваться с самим собой — ценный навык. Лоран одобрял и продолжает одобрять такой подход к рабочему процессу, но в последнее время подсознание тонко намекает: равновесие сбилось, будто дыхание вменяемого пациента перед оглашением диагноза.              Намек прячется под кипой медицинских карт. Этот намек совершенно не вписывается в профессиональную атмосферу. Тонкое превращается в толстое — весы перевешивают в сторону хаоса. Баланс теряется в личном интересе доктора к истории болезни пациента.              Пока никто не видит, Лоран достает из ящика рабочего стола фотографию и сосредоточенно смотрит в неподвижные раскосые глаза. Это не извращение — это врачебное любопытство. На полароидном снимке Сону сдержанно улыбается, а в VIP-палате задыхается от болезненного смеха. Никаких улыбок, никакой сдержанности. Кажется, в Сону никогда не было и нет места балансу. Днями пациент покорно отдается на растерзание истерике и тишине, ночами всецело поглощен песней. Истязание добровольное, поглощение бессознательное. Пациент поет во сне. Эхо бархатного голоса разлетается по стерильным коридорам клиники каждую ночь. В сонной колыбельной слышится особая красота. В ней нет ни вины, ни страха — только свобода и ярость. Идеальное сочетание для тех, кто предпочитает уникальные случаи. Обыденность создана для средних умов, исключительность — для смелых.              Хорошие доктора ставят себе благородные цели. Степень благородства меняется от пациента к пациенту. Чтобы услышать бархатный голос не в пределах сомнамбулизма, Лоран готов пойти на подлость. Чтобы Сону наконец пошел на контакт, Лоран готов применить шоковую терапию. В медицине, как и на войне, все средства хороши. Лечение не равно удовольствию. Иногда боль доводит до катарсиса, а катарсис — до боли. Человеческий мозг все еще не изучен на все сто процентов. Без рисков не свершаются великие открытия. Не зря в психиатрическом отделении института Лоран был лучшим студентом — вызов принят. Лоран привык быть лучшим во всем.              Внимательный взгляд скользит по глянцу фотографии. Сону смотрит в объектив камеры с таким же выражением, с каким смотрит на белую стену своей палаты — в раскосых глазах есть что-то пугающее. Будто назойливая мысль: «Я знаю, меня рано или поздно убьют, но забудут похоронить». Популярность — крайне двоякая штука. Популярность — сильнодействующий наркотик. От такой зависимости избавиться сложнее, чем от героиновой. Такая зависимость порождает одержимость в оба конца. В кумиров стреляют, кумиры стреляются. Статистика стабильна. Фанаты падают с крыш и впадают в безумие, если их любимая звезда не обратит на них хотя бы капельку внимания. В душе каждый человек жаждет урвать кусок от неповторимости. Суровая действительность заключается во врожденном эгоизме индивида. Неприятности случались и продолжают случаться. Кровавые и шокирующие — не исключение.              Завтрак Лорана состоит не только из цельнозерновых хлопьев и медицинских новостей. Одной клетчаткой сыт не будешь. Мир за пределами медицины тоже существует и пестрит яркими заголовками. Лоран привык быть в курсе всех новостей в целом. Эрудированность не чурается слухов, аналитика очищает голову от лишнего шума. Скандал, развернувшийся вокруг Сону полгода назад — вопль ужаса, от которого бьются стекла. Такой шум сложно проигнорировать. Шесть трупов в центре Сеула врезались в память, словно хирургическая игла в мозг подопытного кролика. Хирург — живодер, а безумие в пушистом обличии — оборотень. Оно способно принимать разные формы. Случается, хищники притворяются травоядными.              Фанатизм — одна из самых опасных обличий безумия. Когда человека нарекают богом, зачастую не спрашивают его мнения. Шесть пуль на плечах Сону стали непосильным грузом. Преданные фанаты стали кровожадными зомби. Есть плюс: зараженные истребили себя собственноручно. Есть минус: зараза затронула лик идола. Есть нюанс: Лоран не видит в симптомах молчаливого пациента ни истинного безумия, ни зависимости от популярности. Этот пациент подсел на наркотик иного рода. Сону — случай, заслуживающий наивысшей концентрации и глубочайшего анализа.              Корейская культура никогда не прельщала Лорана, как и музыка. Независимо от жанра. Сахарный шум. Огромный рынок, продающий идеализированную мечту. Красивые лица и тела — приманка для глаз. Тяжелый труд — плата за славу. Жестокая система, которая раскидывается дофамином и страданиями — хаотично и без зазрения совести. Девочки в одинаковых свитерах плачут на концертах — текут и сверху, и снизу.              В итоге эти девочки получают не удовлетворение, а огромный шанс сойти с ума и выстрелить себе в голову. Простым смертным необходимо заранее понимать, чем чревато идолопоклонение. Простым смертным не положено тянуть грязные ручонки к божественному — лишь смотреть издалека и ронять слюну на юбки и галстуки. Ни больше, ни меньше. Если нарушить спасительный баланс, доктор Лоран легко может стать их лечащим врачом, а у него и без того полно работы. Благородная цель требует максимального внимания и особого подхода. Нет времени распаляться на простых смертных.              Замечен диссонанс. Сону своенравно выбивается из картины, которую кропотливо писал врачебный опыт. Разве годы трудов похожи на шутку? Когда к Лорану впервые привели айдола, наделавшего столько шумихи, он ожидал увидеть истеричного нарцисса или сломленного плаксу, но в палату вошел живой призрак.              — Он не разговаривает, — предупредила медсестра. — Ни одного членораздельного слова за три месяца.              Немой призрак.              Сону молча сел у окна, положил руки на колени, как хороший мальчик на исповеди — правда, исповедовался он лишь тишине. От врожденной наблюдательности Лорана не ускользнули ранки на губах и пальцах — причиняет себе боль, чтобы не закричать? Интересный случай. Запоминающийся пациент. Не зря айдолов называют айдолами — действительно, сложно отвести взгляд. Доктора тоже люди и падки на красоту. Особенно на болезненную красоту.              Позже Сону начал разговаривать со стеной. Он устал оправдываться. Он просто устал. Лоран устал ждать хотя бы немой просьбы о помощи. Переутомление наполнило больничные коридоры пением. Зависимость передалась через слух. Это не было похоже на записи с концерта с криками тысяч фанатов — Сону пел так, будто поет в последний раз. Естественно и свободно. Беззащитно, но яростно.              Оказалось, по ночам хороший мальчик исповедуется не тишине, а своему настоящему богу. Оказалось, Лоран тоже склонен к зависимостям. Вырезка из газеты с роковой фразой «настоящая любовь не оставляет следов», пустой флакон от таблеток, конфискованный у Сону при повторной попытке суицида, диктофон с записью ночной песни — все это тоже лежит в ящике стола вместе с полароидной фотографией. Кипа медицинских бумаг — замок на сундуке с сокровищами. Из палаты номер двадцать четыре не возвращаются в трезвом уме даже профессионалы? Конечно нет! Это не патология — это необходимая вовлеченность в процесс лечения для достижения положительного результата.              Недавно стажер спросил у Лорана:              — Вы знаете, почему он молчит?              — Считай, что сейчас его голос ему не принадлежит. Стресс.              На самом деле Лоран был не до конца честен. Голос Сону все еще при нем, и он вполне способен его контролировать. Особенно когда теряет контроль над телом и сознанием. Особенно когда на место вины приходит ярость. Добровольное отречение от дара прекращается с наступлением темноты и начинается с приходом рассвета. Вина диктует мученикам извращенные молитвы и приучает к специфическим ритуалам. Лоран готов пойти на радикальные меры, чтобы развязать Сону язык и при свете дня. Если Сону не нужен голос — Лоран его заберет и сохранит их врачебную тайну даже от самого себя.              Первая провокация не принесла плодов — Сону продолжает играть в молчанку и грызть пальцы. Каракулей на стене становится все больше и больше. Лоран нахально раскрыл Сону его маленький ночной секрет в надежде на прогресс — к сожалению, ничего кардинально не изменилось. С наступлением отбоя пациент из палаты двадцать четыре все так же то бормочет, то кричит беспокойное «вместо» — все так же поет до утра. Кошмары пациента стабильны наравне с пациентом. В темноте кошмаров шесть человек снова и снова разносят черепа под гитарные риффы и голос кумира.              Шесть человек оказались ужасной случайностью. Замечена погрешность. Обычно шесть — это уже закономерность. Сону — противоположность обычного. В этом наблюдении Лоран не сомневается ни на процент.              Безусловно, первая попытка спровоцировать пациента провалилась с треском, но Лоран не собирается останавливаться после одной единственной попытки. Он никогда не презирал тех, кто использует альтернативные методы лечения. Упорство равно успеху. В конечном счете важен лишь результат. Методы меняются от пациента к пациенту. Уникальные истории болезни требуют изощренности и смелости. Как удачно сложилось, что у Лорана всегда была хорошая фантазия и плавающие принципы. Лоран патологически стремится к идеальному порядку не в кабинете, а в голове. Он смахивает скомканные салфетки в урну, достает из ящика стола дневник мертвеца и хищно ухмыляется.              По больничным коридорам разносится гипнотизирующая песня пациента из палаты номер двадцать четыре. Палец опускается на кнопку записи на диктофоне сам по себе. Доктор не замечает, как снова начинает подпевать ночному кошмару.       

***

      В сегодняшнее меню неожиданно внесли изменения. Леденцы вместо кофе — синоним издевательства. Добрый доктор принес слащавому мальчику конфетки, лицом которых он был в прошлой жизни. Жизни вне стен больничной палаты.              Сону брезгливо морщится, падая когда-то успешно продаваемым лицом на ладони. Пусть прошлое потеряется в прошлом, к чертям собачьим! Доктор Лоран — незнакомый дяденька с конфеткой на детской площадке, Сону — глупый ребенок, но он не выйдет за пределы песочницы за дозу сладости. Ответственные родители с пеленок учат сыновей и дочек никуда не ходить с незнакомцами ни под каким предлогом. Желательно даже не разговаривать. Родители Сону были вполне ответственными — он и не собирался отвечать на дешевую леденцовую провокацию. Его вполне устраивает общение со стеной. Сону давно научился отделять зерна от плевел.              Нож доброго доктора не попадает в цель. Спиной к стене, лицом к лицу — тылы защищены кровавыми заклинаниями, передовая бдительно следит за передвижениями противника сквозь пальцы. Сегодня Сону заранее позаботился о своих слабых местах.              — Говорят, когда ты был лицом этих конфеток — они разлетались со скоростью света.              Доктор Лоран хитро ухмыляется, плавно опускается в кресло и пристально смотрит на Сону — вот-вот стошнит, вот-вот раздражение вылезет наружу на пару с кишками. Доброта липкой слюной стекает по складкам белого халата на стерильный пол. Разве добро бывает алого цвета?              — Что, Юн Сону, не хочешь конфетку? Я думал, они тебе нравятся, раз ты подписал контракт с этой компанией. Ах да! Шоу-бизнес — одна большая ложь, — театральность разводит руками. Очередная провокация жалит в скулу. — Ты только это, не кидайся в меня леденцами. Мне ничего не станется, а лишний шум поднимешь. Ты же не хочешь, чтобы я повысил дозу успокоительных? Персоналу не очень-то нравится избавляться от кофейных луж и осколков, — откровенная насмешка щиплет искусанные пальцы.              Сону отнимает ладонь от лица и дует на зудящие ранки. Отвращение царапает на черепе слова менеджера: «Это просто конфеты, Сону. Не усложняй». Тошнит! Приторные картинки на страницах журналов — откровенная ложь. Доктор Лоран прав. Настоящие мечты никогда не выбирают сладкое. Плата за возможность петь осела битрексом на языке — горечь пропитала слюну слащавого мальчика на два года вперед. Его больше никто не хочет целовать, кроме собственного безумия. Как вам такое выгодное предложение? Подписываем контракт? Затравленный взгляд сменяется затравленной улыбкой. Ого, точно так, как учили в агентстве! Когда нечего сказать — молчи и улыбайся. Залог успеха. Изнурительные тренировки по актерскому мастерству не прошли даром. Сону до сих пор не разучился врать.              — Ух ты! И улыбаться умеешь. А я уж думал, только истерично смеяться. Что же тебя так развеселило, Юн Сону?              Сону ничего ни капельки не развеселило — он в отчаянии и загнан в угол. Ему совсем не до смеха. Лопатки сильнее вжимаются в стену. Пульс в висках отбивает до боли знакомый ритм. Страшно. Страшно и противно от самого себя, готового провалиться сквозь землю, лишь бы никогда больше не улыбаться, как покорная кукла. Популярность оказалась леденцами со вкусом пороха. Раз — выстрел, два — выстрел, еще несколько — дальше психушка, потому что на колумбарий не хватило смелости. Такова цена Сону за непрошеную славу. Таково грехопадение идола. Пациенты не поют докторам песен — пациентов препарируют острым скальпелем, и они воют от ужаса до тех пор, пока в вену не войдет игла с лошадиной дозой успокоительного. В стерильных палатах проводят особенные шоу для избранных зрителей.              Биография обеспечила Сону главу под названием «Тяжелая судьба» — только вот слащавый мальчик не хочет быть главным героем в книге про сумасшедшего убийцу или несчастную жертву. Слащавый мальчик всегда просто хотел быть собой. Любовь указала на музыку еще в колыбели. В итоге музыка привела в психушку в двадцать семь. Айдолов не растят для настоящей любви. Айдолов выращивают в инкубаторе для искусственного обожания зрителей. Реальность жестока. Жестокость граничит с наслаждением для тех, кого тошнит от приторной сладости. Реальности по вкусу двусмысленность и феназепам.              — Опять все пальцы искусал, — тяжелый вздох пропитан усталостью. — Заметил? Я уже и пластыри не приношу. Зачем, если ты не ценишь мою заботу, Юн Сону? — доктор Лоран коротко пожимает плечами и кладет на стол увесистую папку. — Оценил хотя бы, что жуткие художества на стене никто не стирает? Раз тебе настолько нравится кровь повсюду — наслаждайся! — ироничный смешок норовит пробраться за спину, чтобы уколоть побольнее, но Сону успевает плотнее прижаться к стене.              Кровь перед сценой. Кровь на лицах. Кровь на одежде. Кровь повсюду! Провокация обводит силуэт Сону белым, точно труп. Живой труп. Сону никогда не нравился красный — вишневые леденцы со вкусом пороха ему прописали по контракту. Вот и всего.              Стук в дверь выдергивает из склизких и липких объятий прошлого. Затравленный взгляд бегло скользит по парню в медицинской форме. Волнение скрипит матрасом — Сону ежится и нервно сглатывает.              — Спасибо, — вежливо благодарит доктор Лоран, когда перед ним опускаются два картонных стакана. Выдох облегчения приносит аромат кофе.              Страх за пару секунд успел примерить на себя смирительную рубашку и обложиться шприцами — сегодня Сону совсем-совсем не доверяет доброму доктору, который приносит плохие новости и конфетки. Доброта граничит со злом, зло сливается с добротой под покровами ночи. Волкам нравится выгуливать на хищных плечах овечьи шкуры, будто подиумные платья. Белый халат прячет в складках алую сладость. Запах подлости витает в воздухе. Подлость пахнет вишней и карамелью. Двуличие хрустит на зубах, как лед на дне чашки с макколи.              — Честно, я и не рассчитывал обрадовать тебя леденцами, — доктор Лоран двигает один стаканчик на край стола. — Заметил, что ты никогда не съедаешь десерт. Обычно тарелки с ним и летают в стены. У тебя очевидно какая-то особенная тяга к твердым поверхностям, — уголок фигурной губы ползет вверх.              Откровенная насмешка — очередная попытка уколоть там, где больнее. Добрый доктор склонен к садизму? Сону тихо фыркает и хмурит брови. Аромат кофе навязчиво тянет к столу, возмущение крепче вдавливает в матрас. Птичке с каждым днем становится все некомфортнее и некомфортнее в собственной комфортабельной клетке. Над птичкой ставят грязные эксперименты, прикрываясь чистотой белого халата.              — Угощайся кофе. Нет нужды отказывать себе в маленьких радостях.              Неуместно добродушная улыбка гладит по взъерошенным перьям. Лапка птички запуталась в клочках окровавленных пластырей — не отмахнуться, не улететь. Псевдоним доброты — фальшь. Сону чувствует ранками на коже несоответствие в поведении доктора Лорана. Изменения в сегодняшнем меню вызывают лишь тошноту.              — Не надо так на меня смотреть, Юн Сону. Я тебе не враг. Ну и раз уж ты не любишь сладкое, то держи.              Внезапный бросок не напрягает настолько, насколько напрягает фальшь. Сону машинально ловит то, чем в него небрежно кинули, и настороженно опускает глаза на маленькую пластиковую коробочку. Мятное драже без сахара. Действительно, упертый баран! Сону нравится холодок на языке, но немота не привыкла выражать благодарность. Ошарашенные хлопки ресниц вместо тихого «спасибо». Неловкое молчание вместо хороших манер. Недоверие кричит громче признательности или удивления.              — Хах, приятно видеть, что с реакцией у тебя все в порядке, невзирая на лечение. Не стоит благодарности. Горький вкус таблеток застревает в глотке. Чем-то его перебить не помешает, да?              Доктор Лоран подмигивает и отхлебывает кофе с видом мудрого буддийского монаха. Тошнота ворочается в желудке с бока на бок. Спи! Сону слизывает с нёба ту самую горечь, застрявшую не только в глотке — въевшуюся до самых костей — и рассеянно щурится.              — Бери уже чертов стакан, — раздражение рисует на маске буддизма кривые линии — пачкает.              Сону отчетливее чувствует, как меняется атмосфера в палате. Куда подевалась былая непоколебимость доктора Лорана? У упертого барана наконец исчерпалось терпение? Что-то отчаянно пытается прорваться на поверхность, но Сону пока не понимает, что именно. Внутри доброго доктора происходят необъяснимые метаморфозы — грязь оседает на израненных пальцах. Сону одергивает руку и прячет за спиной. Пациенту ничего не остается, кроме молчаливого наблюдения за своим лечащим врачом — он не разбирается в природе метаморфоз. Роли распределены с первой встречи. У Сону нижняя позиция — пока его имеет сумасшествие, он добровольно разрешает подсмотреть за происходящим госпоже Психиатрии пытливыми глазами посредника в белом халате.              — Не съем я тебя. Причинять себе вред — твоя привилегия.              Порицательный взгляд ковыряет ранки на губах. Сону болезненно морщится, словно от настоящих прикосновений. Доктор Лоран становится слишком осязаемым даже на безопасном расстоянии.              — Давай ближе к делу. Я не просто поболтать со стеной пришел. Не увлекаюсь пустыми разговорами в отличие от некоторых, — надменно вскинутый подбородок и бровь.              Лечение с гордостью принимает свою нетрадиционную ориентацию. Дайте Сону ручку и листок! Кажется, самое время писать жалобу.              — В наших с тобой интересах побыстрее закончить. Пей кофе, не нахожу желания, чтобы мне его вылили на голову. У меня для тебя кое-что особенное, Юн Сону. Обойдемся без испачканных халатов и лишнего шума. Впрочем… неважно, тебя это волновать не должно. Выпей кофе и приступим, — нетерпение перекидывает ногу на ногу и небрежно кивает на картонный стаканчик.              Сону неторопливо поднимается с кровати. Шаг и еще. Медленно. Так, словно на него в любую секунду может броситься разъяренный и голодный зверь. Добрый доктор не такой уж и добрый — уже аксиома. Сону возвращается обратно в угол клетки с кофе в руках — та же скорость, то же положение лицом к лицу с доктором Лораном. Уязвимую спину видят лишь заклинания на стене. «Я устал оправдываться» гладит по лопаткам, «В молчании спасение» поправляет больничную рубашку, «Я просто хотел петь» нежно касается позвонков на шее.              Скрип кровати. Тиканье часов. Аромат кофе и жадные глотки. Так проходят несколько минут тишины и спокойствия. В конце тревожность выкручивает звук в ушах на максимум — Сону прекрасно знает, что такое затишье перед бурей. Снисходительное «умница» и приторная улыбка — вишневые леденцы. Рука, тянущаяся к папке на столе — опасный скачок инсулина в крови. Сону нещадно кусает и без того покалеченную губу и плотно сжимает челюсти.              — У меня для тебя подарок, — доктор Лоран открывает папку и кладет на стол записную книжку.              Подарок.              Дрожь скребется под ребрами, прогрызает дорогу изнутри наружу — пустой стаканчик падает из рук. Подарки не сулят ничего хорошего. Сону никогда не любил фанатскую щедрость. Последний подарок снится в кошмарных снах до сих пор. Каждую чертову ночь! Шесть выстрелов, шесть трупов. Смерть подпевает на концертной площадке вместе с толпой. Музыка не вложила пистолет в рот Сону, но разрешила свободное ношение нелегального оружия его поклонникам. В Корее нет огнестрельного оружия. В Корее больше нет Сону и его песен. Популярность играет в жестокие игры со своими куклами.              — Догадываешься, что это такое? — пристальный взгляд доктора насмехается над тремором пациента. — Было очень тяжело это достать. Дневник одной из твоих фанаток. Жаль, уже мертвой.              Садизм нацепил белый халат и уселся в кресле напротив. У садизма нет моральных ограничений и чувства жалости. Сону вжимается спиной в стену — боль намеревается разломить позвоночник напополам. Боль отпечатывается алыми надписями на больничной рубашке.              — Может, расскажешь, от чего ты так весь скукожился?              Кажется, имя доброты доктора Лорана — все-таки ненависть. Кажется, фальшь — меньшее из зол в сегодняшнем меню. Кажется, птичке в клетке хотят отрезать крылья, чтобы никогда больше не улетела на волю.              Отчаяние вставляет иглы под ногти. Или их успел загнать туда добрый доктор, пока Сону отвлекся на ласку припадка… Трясет, трясет, трясет! Дрожь перескакивает с кончиков пальцев на язык. Горечь и тошнота. Тошнота и нечленораздельный бред вбивают гвозди в матрас поверх ладоней.              — Ну-ка, ну-ка! Что ты хочешь сказать, Юн Сону? Я с радостью послушаю. Не торопишься? — слишком обнаженная насмешка, слишком провокационный тон для доктора. Лечение перешло черту дозволенности с легкостью безумца. Комфортабельная палата оказалась чистилищем в одно никчемное мгновение. — Не торопись. Зачитаю парочку строчек, чтобы скрасить ожидание.              Истеричный смех смешивается с фанатичными фразами. Спокойный голос доктора Лорана превращается в холодный голос палача.              «Если я исчезну — он наконец меня полюбит. Бесследная любовь — настоящая любовь».              Новый гвоздь в сотрясающее тело добрый доктор забивает с хладнокровием маньяка.              «Я готова не оставить от себя следа. Никаких улик — лишь настоящая любовь. Сегодня мы договорились умереть, сегодня я стану его вечностью. Сону обязательно будет гордиться мной, он увидит, я люблю его по-настоящему. Меня нет, я ничто, я ветер в волосах Сону».              Гвозди — картечные снаряды. Полуживой кусок мяса корчится на кровати под собственный жуткий хохот. Боль умеет смеяться от души.              — Бедная девочка, — шумный вздох не заглушает громкости смеха. — Еще там бесконечный поток фраз из твоей песни, которую ты поешь каждую ночь. Что ж, все по-своему сходит с ума. Бах!              Указательный дымится у виска. Издевательская ухмылка и никакого сопереживания. Добрый доктор совсем не добрый.              Истерика и сухие выводы вместо сочувствия, тотальное отчаяние и безразличное пожатие плеч вместо успокоительных — ни Сону, ни доктор Лоран не уважают чужую смерть в клетке больничной палаты. Безумию не до сантиментов.              Взгляд доктора Лорана гаснет за долю секунды. Светло-каряя радужка подстраивается под зрачок — контрастирует с чистотой халата. Истерика Сону безошибочно распознает родственницу в кресле напротив. Доктор Лоран готов добить надоевшего пациента? Да пожалуйста! Кажется, с выброшенной куклой вдоволь наигрались.              — Ну же! Скажи хотя бы чертово слово! Самое время, Сону! Говори, мать твою! — дневник с записями мертвой фанатки летит в испачканную стену. Испуга нет — остался только аффект. — Я не прошу тебя оправдываться, просто скажи, что чувствуешь своим молчаливым ртом. Подай голос. Хотя бы мяукни, Юн Сону, разве ты не привык быть ручной зверушкой?              Провокация пахнет мятными драже и кофе. Провокация бьет не в спину, а в сердце. Меткое попадание. Подлость привыкла притворяться сладкой. Обычно сладость равна лжи. Знакомый итог.              Вкус крови во рту вместо слов. Немые птички не мяукают. Даже попугаи. Остатки безумного хохота выходят на прогулку рвотой и розовой слюной. Розовое торопливо добавляет алого на губы. Идолам не положено быть некрасивыми — яркий цвет не повредит бледному лицу.              — Ты что творишь?!              Доктор Лоран резко вскакивает из кресла и несется к кровати. Толчок в плечи вместо дозы транквилизатора, позиция сверху вместо профессионального лечения. Белый халат пачкает рвота и ярость. Ладонь крепко обхватывает подбородок. Сону распят на кровати добротой доктора Лорана и извращенной тягой к исцелению любыми доступными способами.              — Открой рот! Быстро!              Сопротивление бесполезно. Это не приказ, требующий незамедлительного исполнения — это нарушение прав пациента. Прав человека. В комфортабельной палате частной клиники свои правила.              Пальцы грубо давят на губы, разжимают линию молчания варварским способом. Беспомощное мычание вместо крика о помощи, прижатые к подушке запястья вместо попытки сохранить достоинство.              — Покажи язык, я сказал! — ногти впиваются в свежую рану. Сону дергается и снова мычит. — Твою же! Неужели думал, что я позволю тебе откусить язык? Если хотел по-настоящему покалечиться или умереть — надо было кусать сильнее, дурачок, — сдержанный смешок опускается на воротник больничной рубашки, влажные от слюны пальцы — на щеку.              Сону пытается вырваться из неуместной хватки, но, кажется, доктор Лоран не намерен его отпускать. Вес тела, пахнущего сердцем психиатрической клиники, вжимает в матрас — кажется, Сону чувствует бедром что-то большее, чем волнение или профессиональный интерес. Любопытство имеет форму возбуждения? В данном случае возбуждение сравнимо с сумасшествием.              Может быть, Сону стоит обрести дар речи хотя бы на этот момент, чтобы пожаловаться громким криком на некорректные методы лечения и на доктора Лорана в частности. Может быть, это просто шепот безумия рисует неправильные намеки на больничных простынях, но на сегодня явно достаточно покорно принимать позицию снизу. Популярность делает из людей кукол, но Сону больше не игрушка для всех желающих — он персональная игрушка тишины.              Протест собирает остатки сил в кулак. Матрас скрипит от сопротивления. Нетрадиционные методы лечения довели пациента до судорожных конвульсий.              — Тише-тише, — ладонь крепче сжимается на запястье в резонанс с нежностью в голосе. — Успокоился? — Доктор Лоран заглядывает в глаза — пристальное внимание непозволительно близко.              Сону опять брыкается и шипит.              — Да тихо ты! Успокойся, отпущу, как только успокоишься, — доктор Лоран резко выпрямляет спину — увы, хватка не ослабляется.              Новая попытка сопротивления приносит за собой глухой звук падения. Сону косится на матрас. Щелчок — из динамиков диктофона доносится его собственный голос. Кто нажал на пуск? В кармане медицинского халата таилось проклятье. Музыка гаденько скалится из кресла. Совсем недавно на нем с горделивой осанкой восседал добрый доктор, а сейчас он тоже испуганно вздрагивает и осоловело хлопает ресницами, как и Сону. Цепкие пальцы невольно разжимаются. Алые следы на запястьях — автограф на память от альтернативного лечения.              Доктор Лоран нервно нашаривает диктофон и прячет обратно в карман. Растерянность мечется между двух взглядов, точно непокорная птица в клетке. Безумие насвистывает тошнотворную мелодию и выводит розовой слюной ровненькое «F24» на стене.              — Не… не… не слушайте эту песню.              Сону хватает доктора Лорана за рукав халата и смотрит в упор — глаза показывают глазам наготу ужаса. Настала очередь лечащего врача беззвучно открывать рот перед пациентом.              Сегодня Сону заговорил впервые за последние три месяца и две недели.              Бах! — Красное пятнышко медленно расплывается на мочке доктора Лорана. Слова пахнут рвотой, кровью и музыкой. Проклятой музыкой.