Язык

      Сто двадцать пять нажатий на кнопку диктофона, тридцать три просмотра последнего клипа Сону и тридцать три прослушивания винилового диска на новеньком проигрывателе — время оцифровалось. Голос Сону вместо стрелок часов меняет день на ночь и обратно.              Конечно же, Лоран не прекратил слушать песню. Конечно же, наплевал на ужас в глазах пациента. Обычная паника. Обычный симптом посттравматического расстройства. Разумеется, доктору виднее, что на самом деле несет угрозу для окружающих в истории болезни, а что — нет. Бархатный голос Сону никогда не представлял угрозы — завораживал, приносил наслаждение. Доктора тоже люди и падки на прекрасное. Какой дурак отказывается от прекрасного на расстоянии пяти органов чувств? Только поистине сумасшедший! У прекрасного нет диагноза и побочных эффектов.              Лоран ухмыляется и насвистывает под нос заученную наизусть мелодию. Больше, чем наизусть. Песня — клещ, поселившийся в голове по приглашению эстета-меломана. Упорство кровопийцы звучит в ушах на бесконечном повторе. Диктофон включается сам по себе или все-таки его включает Лоран? Перестало иметь значение. У наслаждения нет ограничений. У наслаждения незабываемый звук. Наслаждение расползается эхом по стенам коридора, будто тараканы. Дезинсекцию вызывать нет нужды — в психиатрической клинике стерильная чистота. Это не заражение — это повышение квалификации. Уникальные случаи не валяются на дороге. Уникальность спит на белых простынях и напевает ритуальную песню посредственному безумию.              Юн Сону — не обычный пациент, а редкая бабочка в руках придирчивого коллекционера. Исключительная удача! Впрочем, честно заслуженная — лучшие студенты на курсе вырастают в лучших из лучших. Кто не рискует, тот не достигает умопомрачительных высот. Гениальным докторам положены драгоценные экземпляры, чтобы накапливать драгоценный опыт. Лишь гении способны распознать достоинство каратов. Уважающий себя доктор не упустит шанс обогатить коллекцию исключений из правил настоящим шедевром. Лоран себя всегда уважал.              Он выходит в коридор и блаженно улыбается, наслаждаясь звуками живой музыки. Пока Сону дает концерт навязанному безумию, единственный реальный слушатель затаился на заднем ряду и незаконно наблюдает за приватным представлением. Особенные случаи требуют особенных методов? Безусловно. Тем более Лорану не впервой красться по пустому больничному коридору в палату номер двадцать четыре. В палату, где обитает исключительность. Это не нарушение личного пространства — это издержки персонального лечения.              Тихие шаги достаточно быстро приводят к цели. Стремление слышать чужой секрет как можно громче толкает дверь. Колебаний нет. Угрызений совести тоже. Лоран беспрепятственно входит в палату. Щелчок выключателя приглашает тусклый свет, щелчок диктофона — запускает пиратскую запись ночного концерта.              Медленно, словно призрак, Лоран крадется к кровати Сону. Искусанные губы шевелятся, как у марионетки. Кто же дергает за ниточки? Лоран с удовольствием заменил бы нынешнего кукловода, чтобы взять навязанное безумие внутри идеальной куклы под контроль — и истребить без следа. Настоящее лечение не оставляет следов? Примерно так. Исцеление — диагноз, записанный в медицинскую карту за спиной пациента. Благодарности лицом к лицу — лишнее. Главное — успешный результат.              Пальцы пахнут мылом. Чистые и здоровые пальцы ласково гладят израненные и липкие от крови. Пациент находится в глубоком сне под волшебными пилюлями и не чувствует заботы доктора. Спи сладко, бедняжка, я бдительно охраняю твой сон. Использованные пластыри в кармане белого халата — талисманы на счастье — потрепались, но не потеряли ценности.              Новая пачка пластырей, новая попытка исцеления. Лоран устал стоически игнорировать боль на теле Сону. Лечение становится жадным и сильнее сжимает прохладную ладонь. Пока доктор старательно лечит пациента, пациент крепко продолжает спать. Запах мыла и участия пропитывает кожу и больничную рубашку.              Исполнение вживую подходит к финалу. Кнопка записи выключится, как только молчаливые губы снова станут молчаливыми. Концерт окончен. Доктор поправляет одеяло на спящем пациенте и покидает палату номер двадцать четыре. Прощальный взгляд — и опустошение. Отвратительная тишина подгоняет на выход. У Сону божественно красивый голос, жаль, после провальной попытки откусить язык — он больше не проронил ни слова. Игра в молчанку снова началась со старта. Очень кстати, что у Лорана полным-полно терпения. Он доведет дело до логического завершения с победой и овациями. Сыграть повторно — не проблема. Опыту по вкусу рекапитуляция.              Зафиксировано наблюдение. В стагнации прослеживаются хаотичные колебания. Тишина неизменна. Настроение в раскосых глазах меняется изо дня в день. Иногда Сону смотрит на Лорана, словно святой мученик на проклятого грешника. Иногда во время молчаливых сеансов по спине бегут мурашки и сводит язык. Иногда от ритуального крика «вместо», слабо доносящегося из коридора или из динамика диктофона — закладывает уши. В раскосых глазах разгорается огонь. Характер возгорания пока неизвестен, но Лоран не против поиграть с огнем. Настоящие целители не боятся ни святости, ни проклятий. Мурашки — признак восторга, а не страха.              Доктор оставляет пациента наедине со своим диагнозом под мелодичный свист. На финишной прямой пациента и доктора будет ждать исцеление. Это не предположение. Это факт.              Спустя еще двести семьдесят пять щелчков кнопки диктофона, четыре концертных фильма и две новые пластинки — счет времени потерялся. Время — ритм музыки. Не более.              Отражение в зеркале выглядит чужим. На Лорана пристально смотрит кто-то незнакомый. Усталость припудрила веки алым. Усталость не брилась шесть суток. Лоран почти не спит. Последние несколько недель он не появлялся на пороге своего дома. Ночи проходят под крышей психиатрической клиники, дни — здесь же. Ночами он слушает болезнь любимого пациента, днями — его тишину.              Все что есть у Лорана от говорящего Сону — запись с диктофона, концертные выступления в интернете, бесчисленные интервью и виниловые пластинки. Все что есть от его прежней улыбки — фотография под кипой медицинских карт. Самый сокровенный секрет — песня, застрявшая в голове. Доктор разложил по полочкам все проявления исключительности пациента. Медицинская карта Сону — самая идеальная из всех изученных ранее. Действительно, сокровище коллекции!              Холодные капли стекают по впалым щекам. Когда Лоран успел похудеть? За умственной работой часто забываешь о голоде. Это не отклонение — это норма. Честно признаться, голод Лоран все-таки чувствует — назойливый и непрекращающийся, но этот голод иного рода. Научный интерес и ничего предосудительного. Парафилию не приглашают на чашечку чая в частную психиатрическую клинику. Лоран не интересуется сексуальными расстройствами.              Он выключает кран, вытирает влажное лицо белым полотенцем. По белому расплывается алое «вместо». Лоран вздрагивает и ошарашенно моргает. Усталый вздох сдувает остатки наваждения. Показалось. Усердная работа всегда отнимает много сил. Это естественный процесс. Это не зависимость.              Лоран еще раз придирчиво оглядывает неидеальное отражение, берет с рабочего стола два стаканчика кофе — крепкий эспрессо для Сону, флэт уайт для себя — и выходит из кабинета. Для достижения положительного результата особенных пациентов не запрещено баловать. Даже у профессионалов бывают любимчики.              Проход по стерильному коридору — ежедневная прелюдия перед молчаливым проникновением на середину диагноза. Глубже до сих пор не пускают. Впрочем, Лоран не привык сдаваться. Дверь палаты номер двадцать четыре — портал в мир, где тишина поет вместо музыки. Вместо. Нервный кашель — фальшивая нота. Лоран оставляет ее за порогом и входит в палату с гордо поднятой головой.       

***

      Высокомерие поджало сухие губы — напускное, неубедительное. Осторожные движения — неосторожные. Судорожные и угловатые. Сону отлипает от подоконника и подозрительно косится на доктора Лорана. Неестественность улавливается, точно фальшивые ноты — чуткий слух не пропускает оплошности. Композиция провальная. Мелодия отвратительна. Тошнит.              Дрожь по-хозяйски спускается от предплечий на костяшки пальцев. Капельки кофе превращаются в неровное пятно на рукаве. Безупречность трещит по швам нитками белого халата и оборачивается своей противоположностью. Небрежность нетипична для педантичных докторов. Щетина на впалых щеках — позор для перфекциониста. Неужели доктор Лоран добровольно терпит удары по самолюбию? Кажется, его позор длится около недели. Кажется, настала очередь Сону сообщать доктору Лорану плохие новости, но немота предпочитает тишину и безучастие.              Пока Сону молча садится на край кровати, доктор Лоран молча двигает картонный стаканчик на край стола. Все как обычно, если не считать третьего лишнего в стенах комфортабельной палаты. Фальшь садится рядом с доктором Лораном, упрямо держа спину прямой. Плохие новости плавают на дне стаканчика — все собравшиеся в комнате притворяются, что ничего не замечают. Доктор и пациент не меняются ролями — продолжают играть по привычным правилам. Сону остается в нижней позиции и позволяет вести. Птичка в клетке привыкла быть ручной. Птичка в клетке привыкла быть немой. Молчание — единственный полет, который она себе может позволить.              Глубокий вдох и выдох — доктор Лоран смотрит на Сону, словно на сложное химическое соединение в мозге, образовавшееся там, где его не должно быть. Доктор смотрит на пациента, как на диагноз. Томографы взрываются от напряжения. Сумасшествие улыбается, подкуривает сигарету в стерильном помещении и победно вскидывает голову. Наконец-то его заметили. Только вот фальшь глядит куда-то сквозь всполохи пожара и продолжает и дальше отмалчиваться.              Сегодня молчание звучит, будто вызов. У Сону очень чуткий слух — он сразу заметил значительное искажение в звуке тишины, так и не нарушенной доктором Лораном умышленно. Мелодия проклятой песни срывается с его губ совершенно случайно. Совершенно неестественно. Глухой шарманщик завел шарманку. Приглушенный свист — свист пуль среди грохота барабанов. Добрый доктор подпевает массовому самоубийству с наслаждением маньяка. Тошнит, тошнит, тошнит!              Взгляд сталкивается со взглядом — испуг кривит рот и прячется за ободком стакана. На дне до сих пор булькают плохие новости. Они тонут в горечи, но крика о помощи нет — лишь театральные конвульсии перед неизбежной смертью, лишь тишина, источающая оглушительное эхо аплодисментов фанатика. Тошнота склеивает зубы — смола сочится из десен. Закричать — равно ускорить летальный исход. Громким новостям из прошлого нравится насилие. Они остервенело пытаются разомкнуть склеенную челюсть — чем больше боли, тем лучше! Звуки выстрелов нарушают молчание первыми — входят в комфортабельную палату без стука, без приглашения. Бах-бах-бах! Сону вздрагивает. В помещении становится все больше и больше лишних. Нервные пальцы играют на простыне проклятый мотив. Болезненный смех отлетает от стен гитарным риффом. Сегодняшнее представление начинается раньше времени. Тишина не переносит обмана от носителей белых халатов. Тишина выражает протест глухонемым припадком.              Музыка затягивает шелковую петлю на шее туже. Популярность полностью передала права на рабовладение безвольной куклой — наигралась, изуродовала, доломала. В частной психиатрической клинике нет места популярности. Такие понятия не входят в список диагнозов. Музыки тоже нет в списке, но она замаскировалась под сумасшествие, чтобы не оставлять своего избранника ни на одну ночь. Своего раба. На языке Сону паразитирует инфекция. Инфекция пропитывает больничные стены с каждым новым звуком. Он это чувствует проклятыми связками и слухом — поэтому молчит, как и подобает изувеченной кукле.              Туже. Шелковая петля входит в кожу. Еще чуть туже. Готово — Сону забывает, как дышать. Смех передает право голоса асфиксии. Мучительные судороги роняют на кровать с высоты молчаливого полета. Дуло пистолета нацелено в глотку. В трахее застряли шесть пуль — седьмая на подходе. Не смей ухватиться проклятым языком за воздух перед выстрелом! Умри в вакууме вместе со словами.              Чуткий слух подводит — в предсмертной тишине звуки расщепляются на белый шум. Сону не заметил, как белое среди белого мелькнуло перед глазами. Ладонь пахнет мылом. Ладонь зажимает рот — крепко, но аккуратно. Привычно спокойный голос доктора Лорана непривычно беспокоен. Фальшь недовольно передергивает плечами. Ее тактику предали за долю секунды — пациент важнее гордости.              — Дыши. Дыши носом. Вдох-выдох. Вдох-выдох.              Слюна стекает на подбородок, просачивается между пальцами доктора Лорана. Воздух начинает поступать в легкие за мгновение до искусственного дыхания.              — Вот так. Давай, вдох-выдох, вдох-выдох, — доктор Лоран одобрительно кивает и отстраняется, но беспокойство опускается на коленку — гладит. — Умница. Продолжай дышать.              Взволнованный взгляд сталкивается с поплывшим. У неловкости не осталось сил, чтобы торопливо отвести глаза. Сону просто продолжает осоловело смотреть на доктора Лорана, который кажется незнакомцем. Недоверие лихорадочно ощупывает шею — шелковой петли нет. Добрый доктор спрятал ее под воротничок белого халата. Новый вздох приносит облегчение с привкусом горечи. Еще не отмучался, еще живой! Музыка — однолюбка. Игра не закончится на середине песни. Таковы правила роковой любви.              Доктор Лоран вытирает ладони о карманы помятого халата, ласково убирает длинную прядку со лба и неохотно встает с кровати. Задумчивая пауза — будто ожидание просьбы остаться рядом. Упертый баран! Сону не просит и не говорит спасибо. Немота скупа на благодарность. Пациент продолжит молчать вопреки доброте доктора. Пациент по-своему оберегает доктора — инфекция цветет на языке кровавым гибискусом. Добровольно распахнутый рот — преднамеренное убийство. С Сону достаточно жутких обвинений. С Сону достаточно и шести пуль. На седьмую до сих пор не хватает духу.              Прилежное поведение вместо благодарности. Пациент поднимается с кровати вслед за доктором и послушно садится в кресло напротив. Пациент готов слушать с плотно сомкнутыми губами. Внимательно и чутко.              Доктор Лоран устало потирает виски и вздыхает. Кофе уже успел остыть, плохие новости мерзнут на дне стакана — замораживают себя до того момента, когда смогут прозвучать подлее. Ножи в спину прилетают всем вне зависимости от статуса, возраста, титула, диагнозов и прочих маркировок. Так уж повелось.              — Юн Сону, поговори со мной, — это даже не просьба — мольба. Чуткий слух улавливает нотки обреченности в тихом голосе.              Растерянность усиленно хлопает ресницами. Кажется, персональное лечение становится слишком личным. Уши успевают почувствовать быстрее сердца — с Сону говорят не как с пациентом, а как с обычным человеком. Диагноз шлепается на пол — второсортный довод. Доктор давит его начищенной туфлей, словно букашку.              — Может, хотя бы так… — короткая пауза. — Вот, — доктор Лоран торопливо достает блокнот и ручку из кармана халата и кладет на стол, — напиши, если не можешь говорить вслух. Надежда в светло-карих глазах — ребенок, выпрашивающий у родителей котенка. Сону всегда нравились котята.              Молчание перетекает в тягостные минуты. Смелость пристально следит за передвижением секундных стрелок, пока робость берет в руки ручку. Доктор Лоран замер — настала его очередь не дышать. Сону пишет короткое «песня» в блокноте и показывает на ухо.              Доктор Лоран озадаченно хмурится и сбивчиво бормочет:              — Поч… Почему… Почему тебя так волнует эта песня? — брови продолжают ползти вверх в непонимании. — Нет, подожди, — непонимание ставится на паузу глубоким вздохом. — Да, я знаю, что это та самая песня… но… но при чем здесь я? Песня не виновата. Я не твой сумасшедший фанат. Это просто хорошая песня.              Сону качает головой — отчаянно, упрямо.              — Ты только не нервничай. Меня не хватит еще на один приступ. Не хватит, чтобы сдержаться и не… — Доктор Лоран умолкает на полуслове. — Не суть.              «Прекратите» — чернила пачкают белый лист. Белый халат пачкает раздражение.              — Юн Сону! Расскажи мне о своих чувствах, страхах, переживаниях, а не о чертовой песне! Чего ты к ней прицепился? Я хочу тебя вылечить!              Удар кулаком по столу не пугает. Сону пугает совсем другая сила. У проклятий сладкий вкус, но в конце концов он превращается в бесконечную горечь. Сону ли не знать… Шесть выстрелов, шесть трупов. Один звук.              — Я хочу тебя вылечить не от сумасшествия. Ты не сумасшедший. Ты травмированный. Помоги мне. Забудь о песне, о фанатах — подумай о себе.              Тотальное отрицание очевидного накаляет воздух. У напряжения высокая температура и горячечный бред. Ручка царапает страницы неубедительными предостережениями вместо убедительного диагноза. В палате двадцать четыре не хватает нужной буквы для весомости опасений пациента.              Искреннее «пожалуйста» игнорируется статусом доктора. Настойчивые просьбы летят в урну использованными пластырями. Сону резко вскакивает с места. Раскаленный непониманием нерв рвется, словно струна на гитаре. Вспотевшие ладони — на плечи в белом халате, разъяренный взгляд — в глубину зрачка. В тишине тоже происходят скандалы.              — Тише, тише, — доктор Лоран поднимает руки. — Успокойся. Я просто продолжу тебя лечить, а ты продолжишь быть послушным, договорились?              Глухота вместо острого слуха, слепота вместо широко распахнутых глаз.              — Язык. Звук. Слова, — злость шипит презрительно и зловеще. — Вы уже попались.              — Наконец-то ты заговорил! Попался ты, Юн Сону. В твоих глазах прям огонь полыхает! Исключительное зрелище.              Самодовольная улыбка доктора Лорана хуже утренних таблеток — тошнит. Не хватает только восторженных аплодисментов для полного опустошения желудка.              Глупцы до последнего остаются на борту тонущего корабля. Крысы не умрут первыми от заражения — инстинкт самосохранения не даст обмануться красотой слов. Крысы слушают страхом.              — У тебя красивый голос. Зачем петь лишь в пределах ночи? — прохладные пальцы подцепляют подбородок — фиксируют яростный протест немого без немоты. — Споешь для меня, Сону?              Щелчок! — мелодичный свист поверх собственного голоса Сону доносится из кармана белого халата. К старому добавляется новое. Доктор Лоран и Сону вздрагивают синхронно, словно тень и ее хозяин. Горячечный бред не боится безумия. Горячему не свойственен леденящий ужас. В огне исчезают остатки рассудка. Настоящая любовь не имеет симптомов. Прохладные пальцы на подбородке обжигают. Логика потеряна.              Кажется, клетке становится мало одной птички. Кажется, клетка слишком привыкла к посетителям и разговорам.              — У меня для вас плохие новости, доктор.              Криво улыбнувшись, Сону выхватывает диктофон из кармана и разбивает вдребезги. Шесть пуль отскакивают от пола осколками пластика. Седьмого выстрела не будет.              Музыка громко смеется у исписанной кровью стены в комфортабельной палате психиатрической клиники.              — Не переживай, Сону, по такому случаю я куплю новый, — доктор Лоран бросает безразличный взгляд на останки диктофона.              Ладонь соскальзывает с подбородка. Запах паленой вишни вместо мыла оставляет ожог на коже. Сону сжимает зубы — молчание снова зашивает рот алыми нитками. Жаловаться на экстремальные методы лечения уже слишком поздно.              Заражение — песня, которую никак не можешь выкинуть из головы. Паразиты жадно поедают мозг вилкой из гитарных струн.              Кто-то взводит курок.