Дурак

«Дурак» Это слово не было ее последним. И даже предпоследним. И даже пред-пред-пред… После него были собрания и тактические совещания, после него были сборы, неловкие шутки на грани фола и боевые кличи. После него были длинные заклинания, крики и стоны боли. После него было многое. Но запомнил он только это одинокое, полное горечи и тоски. Дурак. Теперь он ничего не мог вспомнить, кроме этого ее отрывистого, грубого, засевшего где-то в районе гланд, слова. Ни выражения ее глаз, ни шелка волос, ни мягкости губ. Даже запах, привычный, родной, близкий, не сохранился в его памяти. 'Мелисса лимонная» — надпись на пузырьке с экстрактом, непонятно как уцелевшем в дорожной сумке. Сухие, как факт, руны. Эфиры, растворяющиеся в воздухе, молекулы водяного пара и масла. Химические соединения, разлагающиеся и умирающие в первом порыве ветра. Не ее запах. Не ее голос. Не она. «Дурак» Шон обхватил ладонями остывшую, кажется, несколько часов назад, кружку и попытался вспомнить хоть что-то. Ее голос, ее взгляд, смешинки в бликах зрачков. Хоть что-то, что позволило бы ему сдвинуться с места и начать… Если не думать, то хотя бы дышать ровнее. Не смог. Перед глазами стояло кровавое месиво. То, что еще недавно было его ученицей, его подругой, его лю… — Шон? Теплая ладонь легла на плечо. Ноздри щекотнул знакомый запах соли и моря. Тиану. — Как ты? Шон пожал плечами. Что ему было ответить? Добро восторжествовало, мир очистился от скверны Хашурга и теперь вольные народы Гелианы смогут вздохнуть спокойно. Орки не повержены, нет, они будут плодиться и впредь, продолжая покорять степи и совершать набеги на приграничные города, но теперь они лишены своего бога, лишены силы и власти. Их магия — злобное кровавое шаманство — не исчезла, но потеряла свою остроту и мощь. Больше не будет скверны, не будет черных алтарей, не будет распятых и искалеченных жертв. Сегодня — уже вчера, поскольку ночь давно перевалила за двенадцатый час — была последняя. Наверное, он должен быть рад. — В норме. Тиану ему не поверил — сел рядом, на соседний стул, притершись плечами. Наклонил голову, попытавшись взглянуть в глаза. — Шон, ты… Не молчи. Поговори со мной. Пожалуйста. Тебе нельзя молчать. Шон чуть скривил уголки губ. Говорить не хотелось — в горле стоял ком, а за глазами жгло так, будто он смотрел несколько часов на солнце. Он не плакал, нет, и вовсе не потому, что не хотел показаться слабым. Просто там, у алтаря, у обезображенного до неузнаваемости тела, он, кажется, навсегда потерял способность чувствовать что-то, кроме апатии и сожаления. Слезы были бы выражением эмоций, были бы показателем того, что он жив. А он, кажется умер. Там. Вместе с ней. И теперь пустая оболочка, пустотелый фантом, просто занимала его место за столом в галаренской резиденции. — Шон, я… Скажи хоть что-то, друг. Не замыкайся. Не надо… так. Наверное, его сейчас бы смог понять только Аскани. Аскани, любивший Тим больше жизни. Аскани, потерявший последнего кровного родича и пусть уже не невесту, но близкого и родного человека. Аскани, упавший в обморок от истощения и не успевший своими глазами увидеть последнюю битву. Аскани, мирно спящий целительским сном в Ларране. Аскани, не знающий ничего. Аскани, просто думающий, что они, наверное победили и теперь все хорошо. — Шон… — Завтра, — прохрипел Шон, кое-как собрав силы, — Я ему скажу. Завтра. Но ты должен быть рядом, иначе он сойдет с ума. Подстрахуешь? Друг сжал его ладонь своей, чуть дернул. — Шон, ты не должен… — Должен. Это я виноват. Сам знаешь. Она была моей ответственностью. Моей ученицей, моей… Я должен был ее спасти. Не справился. Теперь — должен рассказать. Сам. Тиану придвинулся еще ближе, раскрыл руки и обнял его за плечи, потянув на себя, заставляя ткнуться макушкой под подбородок. Сжал крепко-крепко. — Не надо, — попросил друг тихо, — Не вини себя, она… Она ведь сама… — Она — дура. А я… Я дурак. Тело Шона дернуло против его воли, в груди зарокотал страшный истеричный смех. — Я дурак, Тиану, — заговорил он, срываясь на едва слышный шепот, — Дурак. Кретин. Идиот. Самонадеянный болван. Придурок последний. Если бы я… Если бы я сказал ей тогда, она бы… Она бы не сделала этого. Не пошла бы вот так умирать. Если бы я просто сказал ей правду, если бы только признался, что тоже ее… Но я струсил. Решил, что умнее. Дурак. Его теперь трясло, будто от мороза. В теплом свете свечи, поставленной на стол и уже успевшей прогореть на половину, он чувствовал себя застрявшим в снегах путником, объятым метелью. — Шон… Голос друга был тихим и грустным, а Шона распирало изнутри. Не смех, нет, страшный звериный вой сорвался с его губ, и Шон согнулся, почти свалившись со стула. Грохнула об пол чашка, разбиваясь. Хлынули по полу потоки остывшей тайры, в тусклом свете казавшиеся почти черными. Он этого почти не услышал. В ушах звенело тихое «Дурак» А горло драл нечеловеческий крик. В этом крике одним единственным словом было протяжное, мучительное «почему». Тиану держал его, не утешая и не прося успокоиться. Не давал упасть окончательно, но и не вытаскивал с края. Знал, наверное, что не справится. Шон кричал, и кричал, и кричал, и кричал. Один. Без дракона и ворона, умерших, кажется вместе с ним. Стены дома шатались, срывались двери, развоплощались, стирались в пыль предметы интерьера. Летали в воздуха осколки стекол, и только защищённый магией каркас кое-как держался, не давая крыше упасть им на головы. Он этого не видел. Он никогда не кричал так, как теперь. Раньше, даже когда он видел чужое горе, даже когда пропускал его через себя в ментальном контакте, он думал, что смог бы справиться и не с такой потерей. Все ведь просто. Был человек — нет человека. Страдают люди не от факта потери, не за чью-то потерянную жизнь, а от того, что жалеют себя. Он думал, что даже потеряв близкого друга, сможет сохранить рассудок и холодное мышление — ведь на войне гибли все, и ему не впервой было принимать на душу боль. Когда-то давно, кажется, в прошлой жизни он сказал Аскани, что жалеть себя — не продуктивное занятие и заставил через силу заниматься делом, а не хандрить. Тогда он думал что понимает горе мальчика и помогает ему. Думал о том что если ему самому придется столкнуться с подобной потерей, то он сумеет если не спокойно пережить, то хотя бы достойно выстоять. Что сможет работать, что сумеет переждать, по уши в делах, пока боль не станет меньше. Ошибся. Дурак. Сейчас он не мог себя заставить даже руку поднять — так и сидел, дрожа в объятиях друга, безвольный и сломленный. Смерть Тим — ее героическая, отчаянная, альтруистическая и успешная попытка спасти их и избавить мир от грязи темного бога — сломала его, как внезапная сель трухлявую плотину. Быстро, резко, беспощадно. Навсегда. Он замолк резко — отказали от перенапряжения голосовые связки. Теперь в доме было тихо — только эхо и дрожащие на полу осколки стекла хранили память о его вопле. Тиану все так же держал его в объятиях, чуть покачиваясь и тихо, не раскрывая рта, напевая. — Отпусти, — просипел Шон, — Хватит. Тиану разжал руки, но не отстранился. Опустил голову, поставив свой подбородок ему на макушку. — Ты сделал все, что мог, — тихо сказал друг, — Ты был с ней рядом. Ты любил ее. Ты не мог помешать ей. Шон не стал говорить, что мог бы потому что спорить об этом с Тиану было бесполезно. Друг любил его и поддерживал, но не понимал всей многогранности их отношений с Тим. Шон мог бы остановить ее. Мог бы не разрывать их первый и единственный поцелуй. Мог бы не отворачиваться, не прятаться за долгом и ничего не значащими приличиями. Мог бы согласиться с ней, признать, что да, он дурак, причем полный, а после сказать, что любит её, и что никому и никогда не позволит играть с ней как с игрушкой. Мог бы сказать что даже если она не любит его, как он ее, он всегда будет рядом, просто потому что дорожит ей, и что вступать в отношения — это хорошо, но ему важнее, чтобы она была счастлива и спокойна. Мог бы поцеловать. Мог бы не дать ей пойти в ту ночь в храм всех богов. Мог бы сцепиться даже с богами, охраняя ее жизнь и свободу. Мог бы остановить, перенести наступление на орков. Мог бы проследить за ней. Мог бы узнать о ее глупом самопожертвенном плане. Мог бы не дать ей вырваться из строя и, взобравшись на алтарь, принести последнюю, добровольную жертву, что уничтожила бога ненависти и боли. Мог бы… Мог бы. Но не сделал. Не ответил, не признался, не остановил, не вступился, не спас, не сказал, что… — Завтра, — повторил Шон и кое-как поднялся на ватные ноги, — Завтра. Приходи к Аскани вместе со мной, хорошо? Тиану поджал губы, но кивнул. — Все, что ты захочешь, друг. Шон покачал головой и поплелся в сторону своей комнаты. Разрушенная мебель щепками и осколками впивалась в босые, не защищенные щитом ноги. Ему больше не были нужны щиты — зачем беречь тело, если душа — мертва? Он ничего не чувствовал. Ни о чем не думал. Ничего не хотел. Дурак.