Под кровавым светом луны раскрываются цветы

      Дорога тянулась узкой, извивающейся тропой вдоль пологих зелёных холмов, словно нить, прошитая по мягкой ткани пейзажа. Полдневное солнце поднялось высоко — яркое, плотное, почти ослепляющее. Его свет ложился на мир густыми, беловатыми слоями, делая тени короче, чётче, словно вырезанные ножом. В воздухе стояла прозрачная, сухая тишина; пахло нагретой травой, терпкой пылью и камнем, вобравшим в себя целое утро.       Насекомые гудели где-то вдалеке — лениво, мерно, будто этот звук удерживал равновесие дня. Ветер пробегал по склонам, задевая жёсткие стебли, которые покачивались, царапая друг друга, создавая шелест, похожий на приглушённый шёпот.       Отряд двигался привычно — размеренным, уверенным шагом.       Суйгецу, как всегда, насвистывал что-то неразборчивое, щёлкая пальцами по ножнам меча, словно отбивая ритм собственных мыслей. Карин тихо бормотала себе под нос о скачках чужой чакры: о слабом, едва ощутимом импульсе далеко впереди, о колебаниях на обочине тропы. Джуго плёлся последним, широкий, тяжёлый, глядя в землю так, будто боялся встретиться взглядом с миром вообще.       Саске шёл впереди. Выпрямившийся, прямолинейный, словно сама дорога. Его шаги были чёткими и спокойными, но в каждом угадывалось напряжение хищника, который видит цель дальше, чем остальные. Солнце блестело на его волосах, ступни мягко касались земли — почти бесшумно, как всегда.       Рядом, чуть сбоку, держась так, будто между ними была незримая граница, шёл Сакуя. Он выбрал расстояние, с которого можно говорить, но не приближаться слишком. Ветер трепал его нежно-розовые волосы, подсвечивая их мягким перламутром. Бледная кожа почти сияла под солнцем, а тёплые карие глаза время от времени поднимались на Саске, выхватывая его профиль — строгий, резкий, знакомый до боли. Каждый такой взгляд задерживался дольше, чем стоило бы; Сакуя тут же отводил глаза, будто боялся, что кто-то, особенно он, увидит.       Саске чувствовал на себе взгляд — не острый, не требовательный, а мягкий и тёплый, как солнечный свет сквозь листья. Он не оборачивался, но знал, что Сакуя смотрит. И эта осознанность, тихая, упрямая, заставляла его шаги становиться чуть медленнее, будто он невольно подстраивался под того, кто шёл рядом. Учиха не понимал до конца, что именно его в этом раздражает, а что — успокаивает.       Сакуя же ловил каждое его движение, каждый поворот головы, каждый короткий вдох — почти инстинктивно. И чем больше замечал, тем сильнее старался скрыть собственную реакцию. Дистанция казалась спасением и наказанием одновременно.       Он чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тёплое, неправильное — тревога, нежность, страх, всё намешано так тесно, что невозможно отличить одно от другого. Это чувство двигалось, как волна, поднимаясь от солнечного сплетения к горлу. Он не хотел этого. Не позволял себе. Не сейчас. И тем более не с ним. Но всё равно шёл рядом, как будто его шаги сами выбирали путь.       Саске заговорил внезапно — так, будто слова вырвались помимо воли:       — Почему после Итачи наши пути разойдутся?       Он не смотрел на Сакую, но вопрос был брошен прямо, резко, словно камень в гладь воды. Голос звучал привычно ровно, но под этой ровностью трепетало напряжение — тихое, живое, почти уязвимое. Сакуя уловил его не сразу, будто невзначай заметил мельчайшую трещину на идеально выстроенной маске.       — Почему? — повторил он, осторожно. Его голос стал чуть ниже, хрипловатей, будто он проверял, нет ли подвоха, скрытого лезвия в этих простых словах.       Саске остановился так резко, что Сакуя по инерции сделал ещё шаг вперёд, а потом и он замер.       Солнце ударило по открытому месту, осыпалось бликами по волосам Саске; тёплый ветер тронул тёмные пряди, взъерошив чёлку и смягчив резкость его силуэта. Он повернулся медленно, уверенно, будто этот поворот был решением, от которого уже нельзя отступить.       Глаза. Глубокие. Тёмные. Спокойные на поверхности, как ночная вода. Но в их тени теплилось что-то другое — тёплое, хрупкое, будто неаккуратно спрятанное, нечто живое, недосказанное, почти нежное. Сакуя не видел в них такого раньше или же просто не замечал. И от этого внутри у него дернулся воздух, будто кто-то провёл пальцами по слишком тонкой струне.       — Почему ты не можешь просто… продолжить путь?       Он не сказал «со мной». Не произнёс. Но слова всё равно прозвучали. Они повисли между ними тяжёлыми, плотными, как тёплый воздух полудня. И смысл, не оформленный вслух, вспыхнул так ярко, что почти ослепил.       Сакуя молчал, карие глаза расширились едва заметно, как будто он не ожидал услышать именно это. В груди болезненно толкнулось сердце: слишком резко, слишком живо.       Он сделал пару шагов вперёд, будто пытаясь уйти от разговора и от того, что поднялось внутри. Под ногами хрустела сухая, выжженная солнцем пыль; камешек сорвался с края тропы и покатился вниз, постукивая о камни и исчезая в зарослях низкой жёсткой травы. Воздух дрогнул от жара, словно над дорогой стоял тонкий, едва заметный мираж.       — Потому что… — он замолчал, и в этом молчании было больше смысла, чем в словах. Пальцы чуть дрогнули, будто он хотел жестом ускорить мысль, но остановил себя. — Там, в том поселении, осталось много. Много того, что… дорого.       Он сказал это почти ровно. Без надрыва, без попытки вызвать жалость. Но голос всё равно предательски сорвался на полтона — короткой, хрупкой нотой. Сакуя сжал пальцы в кулак, как будто хотел удержать внутри то, что подступало к горлу. В груди что-то болезненно сжалось: резкая вспышка памяти. Лицо, которое больше никогда не улыбнётся. Тёплый голос, который он слышал теперь только во сне. Тень утраты, всегда идущая на шаг позади.       Саске знал. Знал достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. И поэтому он не спрашивал. Не давил. Только смотрел — коротко, оценивающе, но в этом взгляде была тяжёлая, молчаливая признательность: я слышу.       Он уже собирался идти дальше — тело чуть подалось вперёд, плечи напряглись, как будто он вот-вот сделает шаг.       Именно в этот момент Сакуя коротко усмехнулся. Усмехнулся так, будто хотел стряхнуть с себя налипшие эмоции, как пыль с одежды. Низко, хрипловато, почти устало, но с той самой хитрой, острой ноткой, которую Саске узнавал всегда.       — Что, боишься, что без меня не справишься? — лениво бросил Харуно.       Саске прищурился. Не резко — чуть, едва заметно. Тень от ресниц легла на глаза, делая взгляд глубже, темнее. Уголок губ дернулся, почти неуловимо. Это был тот странный микс эмоций, который он редко позволял себе показывать на людях: лёгкое раздражение, зацепленная гордость и… что-то ещё. Тихое, мягкое, как слабый отблеск тепла, которое он пытался спрятать.       — Не льсти себе, — сухо отозвался Саске. — Если я к чему и привык, то скорее к тому, как ты вечно лезешь не в своё дело.       — А, — Сакуя чуть наклонил голову, будто действительно задумался. Свет скользнул по его бледной шее, по розовым прядям, — Тогда, выходит, я полезная привычка.       Саске закатил глаза — резко, с почти слышимым раздражением. Но уголок губ предательски дрогнул, как будто эмоция, которую он пытался спрятать, всё же пробилась наружу. Плечи у него чуть расслабились — незначительно, почти незаметно, но Сакуя это заметил. Он замечал всё, что касалось Саске.       Жаркое полуденное солнце давило на их спины, воздух дрожал над дорогой, плывя волнами, а ветер, пахнущий сухой пылью и травой, принёс тонкий, ленивый голос:       — Вы двое… — протянул Суйгецу сзади, растягивая слова так, будто ему хотелось насладиться моментом. — Если ещё немного так пофлиртуете, я серьёзно начну думать, что вам стоит комнату снять.       Он поравнялся с ними, закинув руки за голову, меч болтался на спине, поблёскивая под солнцем. Белые волосы трепал ветер, а связка бутылок на его поясе тихо звякнула, будто подтверждая его слова.       — Нет, серьёзно, — продолжил он, весело щурясь. — Вы оглянитесь на себя со стороны. Один ходит и смотрит на другого так, что можно траву поджечь. Второй — делает вид, что его всё раздражает, но стоит только Сакуе пару слов сказать, как у Саске плечи расслабляются. Расслабляются, Карин, ты это видела?! Этот товарищ вообще когда-нибудь расслаблялся раньше?!       Карин закатила глаза куда выразительнее, чем даже Саске мог бы.       — Господи, Суйгецу… — вздохнула она, опуская голову в ладонь. — Ты можешь заткнуться хотя бы раз в жизни?       — Не могу, — гордо заявил он, — потому что если я не скажу правду, то кто её скажет? Вот, смотрите: — он ткнул пальцем между Саске и Сакуей. — Один прёт всегда рядом, будто привязанный. Второй его не отшвыривает, хотя это Саске, он бы любого другого уже трижды сжёг взглядом. Они даже разговаривают, как старая женатая пара. Ну? Где я не прав?       Саске даже не обернулся, только чуть замедлил шаг, и этого оказалось достаточно, чтобы воздух вокруг ощутимо охладился.       — Хочешь — я помогу тебе молча идти дальше?       Его голос прозвучал тихо, ровно, почти лениво, но в этой ленивости таился стальной крюк. Суйгецу почувствовал это как удар по инстинктам: тело само выдало короткий, невольный шаг назад, словно пытаясь выйти из радиуса хищника.       — Ладно-ладно, понял, без шуток, — он вскинул руки, но сделал это слишком быстро. — Мир, Учиха.       Улыбка, правда, так и не исчезла — слишком широкая, чуть волчья. В глазах блеснула искра, но не опасная, а озорная: он наслаждался этим маленьким риском, как обычно.       Сакуя двинулся вперёд, словно ничего не услышал, плечи чуть дрогнули — не от смеха, скорее от желания скрыть его. Он фыркнул негромко, почти на выдохе, губы скользнули в сторону едва заметной усмешки. Было видно, как он пытается сохранить серьёзный вид — подбородок чуть напряжён, взгляд прямой, почти колючий… но уголок губ всё равно поднялся, предательски, как будто сам решал, что ему плевать на самообладание хозяина.       Тонкие тени от прядей волос падали на его глаза, скрывая выражение, но по лёгкому движению бровей, по дыханию, по расслабленному шагу было понятно: эта короткая перепалка разрядила что-то внутри него, что тянуло вниз последние полчаса.       К вечеру, когда солнце уже крошилось о край скал, показались первые тёмные силуэты строений — заброшенная база Акацуки, о которой ходили упорные слухи. Маленькое поселение на самой окраине Страны Огня: несколько перекошенных домов, втиснутых между массивами камня, словно их туда сжало чьё-то огромное, равнодушное давление. Воздух здесь стоял тяжёлый, сырой — пахло отсыревшим деревом, железом и чем-то давним, забытым.       Стены старых построек были испещрены трещинами, будто кожа древнего существа. На камне виднелись тёмные вмятины, оставленные взрывными техниками, выбоины от кунаев, следы ожогов — здесь когда-то дрались отчаянно и жестоко. Под ногами хрустел мусор: битая черепица, обугленные обломки, какие-то оборванные тросы. Даже ветер, застрявший между скалами, дул осторожно, будто боялся потревожить призраков.       Первым молчание разрезал Суйгецу. Он вытянул плечи, потянулся, поморщился — дорога вымотала его, но привычной ухмылки он не потерял:       — Ты уверен, что он здесь? — усталость в голосе смешалась с ленивой насмешкой. — Мы уже облазили прошлые базы, и везде одно и то же — пыль и паутина. — Он ткнул ногой покосившийся ящик, и тот развалился, подняв тучу серой пыли.       — Здесь следы свежие. Его чакра чувствуется, — тихо, но резко сказал Учиха. В голосе — неуверенность и упрямая вера, переплетённые так тесно, что их было невозможно различить.       Карин резко остановилась. Её волосы, взъерошенные дорогой, упали на лицо, и она раздражённо откинула их назад. Узумаки щурилась, словно пытаясь рассмотреть то, что ускользало от чувств.       — Я не чувствую чакру Итачи, — сказала она, поджав губы. — Только остатки. И то — слабые, давние. — Карин провела ладонью по виску, будто пытаясь прогнать боль или сомнение. — Может, ты ошибаешься.       Саске всё так же шёл вперёд, не сбавляя шага, будто вся дорога была лишь прямой линией между ним и целью, которую он не позволял себе потерять. Плечи напряжены, пальцы чуть сжаты в кулак. Учиха шёл так, словно каждый шаг — необходимость, иначе он развалится.       — Он оставляет следы специально, — произнёс Саске глухо. — Хочет, чтобы я шёл за ним.       Впервые за долгое время Сакуя поднял взгляд от земли. Он слегка приподнял бровь, уголок губ дернулся в ленивой, почти небрежной ухмылке.       — Серьёзно? — тихо, с ядом, который он даже не старался скрывать. — Значит, всё это время он просто играет с тобой?       Саске дёрнул головой, бросив на него взгляд — холодный, как сталь после закалки, но где-то в глубине на миг мелькнуло раздражение, усталое и человеческое. Как будто его задели не слова — сам факт того, что Сакуя заметил то, что он предпочёл бы скрыть.       — Если хочешь — возвращайся, — бросил Саске резко, коротко, словно пытаясь отрезать всё разговором.       Сакуя остановился на мгновение, и это было почти незаметно, но достаточно, чтобы почувствовать, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Он вздохнул, выравнивая дыхание, и снова пошёл, догоняя его. Язвительность в голосе усилилась:       — Вернуться? Серьёзно? — Он фыркнул. — Ты сам меня позвал, забыл? Или теперь удобно делать вид, будто я сам увязался?       Саске сжал губы, но не ответил. Его шаги стали чуть быстрее, будто он хотел уйти от разговора — или от тех чувств, что поднимались слишком близко к поверхности.       Сакуя бросил взгляд в сторону, скрывая то, что не собирался показывать никому — особенно ему. Изначально он не хотел идти сюда. Не хотел снова влезать в поиски, в эту мрачную одержимость следами Итачи. Он сказал себе, что это не его дело. Что ему всё равно.       Но когда Саске пришёл за ним — мрачно, скупо, почти не глядя — что-то внутри неприятно кольнуло. Он так и не смог это назвать. Не признал. И сейчас, пока ветер трепал его плащ, а сырой воздух давил на виски, он чувствовал то же скрытое напряжение, из-за которого всё это время продолжал идти рядом. Не потому, что должен, а потому, что сердце, то самое, чужое и мешающее, не позволило остаться.       — Просто спрашиваю, — уже спокойнее сказал Сакуя, хотя под кожей всё скреблось. — Потому что если он действительно ждёт… то явно не разговора.       Слова повисли в воздухе тяжелее, чем пыль. На этом разговор оборвался. Саске не сказал ни слова — только его спина стала чуть жёстче, будто от удара.       Они нашли постоялый дом у самой окраины заброшенного поселения — низкое, перекошенное здание с тусклым светом, пробивающимся через замутнённые оконные стёкла. Доски на крыльце скрипели под ногами, а старый фонарь над дверью потрескивал, будто вот-вот погаснет.       Когда дверь открылась, на пороге появилась сухонькая старушка с прямой спиной и взглядом, привыкшим не пугаться шиноби. Она осмотрела их внимательно — не дружелюбно, но и без страха, словно уже давно ничему не удивлялась.       — Комнаты есть, — сказала она коротко, хрипловато. — Две наверху, одна на первом этаже.       Суйгецу тут же зевнул, демонстративно широко, будто разговор касался не условий ночлега, а погоды.       — Я с Джуго, — заявил он, махнув рукой. — Он не храпит, в отличие от некоторых.       Суйгецу бросил косой взгляд на Сакую, будто намекая конкретно, но достаточно размыто, чтобы потом сделать вид, что это шутка.       Карин фыркнула, резко вскинув подбородок. Её красные очки блеснули в свете лампы.       — Я — отдельно. Ни с кем. И не смейте даже пытаться заглядывать, ясно?       Суйгецу тихо прыснул, но ничего не сказал — у Карин был опасный взгляд в такие моменты.       Саске лишь кивнул. Он выглядел уставшим, но собранным — та усталость, что прячется глубоко, почти незаметно. Однако взгляд его на миг задержался на Сакуе, будто неосознанно, словно он уже заранее знал, какой будет результат.       — Тогда остаётся одна комната, — произнёс Учиха спокойно.       Сакуя скрестил руки на груди, усмехнувшись уголком губ — тихо, почти лениво, но с характерным для него уколом.       — Конечно. — Он наклонил голову, словно рассматривая Саске с новой стороны. — И угадай, кому достанется честь разделить ночлег с великим мстителем.       Саске чуть дернул бровью — едва заметно, но этого хватило. Его голос прозвучал ровно, но под ледяной поверхностью чувствовалось раздражение.       — Если не нравится — спи снаружи.       Он прошёл мимо, не оглянувшись, будто разговор уже закончен. Но по тому, как чуть напряглись его плечи, было ясно: слова Сакуи попали куда надо.       Харуно проводил его взглядом, тихим, совсем негромким, но отнюдь не добрым:       — Ох, не переживай. Я постараюсь не задушить тебя подушкой, если вдруг ты решишь храпеть.       Суйгецу прыснул уже в голос:       — Ну всё, романтика в воздухе! Я ж говорил!       Карин шлёпнула его по затылку:       — Перестань нести ерунду. И вообще, хватит лезть куда не надо.

***

      Комната, что досталась им, была небольшой и почти пустой. Старые татами скрипели под ногами так, будто жаловались на чужаков. Вечер за окном тянулся длинной синей полосой, воздух проникал внутрь прохладой и запахом сырости, дождевых следов и лёгкой металлической ноты — той, что появляется перед бурей.       Свеча на низком столике дрожала, будто от каждого их движения, золотистым светом вытягивая тени на стены — длинные, искривлённые, похожие на чьи-то вытянутые руки.       Саске стоял у окна, спиной к комнате. Плечи прямые, но будто сжатые чем-то невидимым. Он смотрел в темноту — слишком пристально, слишком неподвижно, словно пытался разглядеть там ответ, который не давала реальность.       Сакуя устроился у двери, раскинувшись намеренно небрежно. Он лениво потянулся, не показывая ни усталости, ни мышечного напряжения, будто эта тесная, чужая комната была ему совершенно безразлична. Но глаза его то и дело скользили по силуэту Саске, выхватывая едва заметные детали — то, как тот напряг запястье, то, как вдох задержался на долю секунды.       В комнате установилось тяжёлое молчание — вязкое, почти ощутимое. Оно давило на грудь, тянуло за горло, будто сама тишина требовала слов, которых никто не хотел произносить.       Сакуя отвёл взгляд, разглаживая складку на полу, и вдруг выдохнул — раздражённо, тихо. Это решение он принял не сразу: оно давалось ему сложно, как что-то против собственной природы.       — Слушай… — произнёс он, чуть тише обычного. — Я понимаю, что всё это для тебя важно. Твоя… — он запнулся, выбирая слово, — твоя месть. Итачи. Поиски.       Сакуя сжал пальцы, будто его собственные слова мешали ему.       — Я понимаю. Правда.       Саске слегка повернул голову, но не обернулся полностью.       Сакуя продолжил, с лёгкой, почти невесомой усмешкой — привычной, но сейчас куда мягче:       — Но я… не могу не язвить. Вот такой я. Не чиню́ это, не собираюсь.       Молчание снова сгущалось, но уже другое, не острое, не режущее. Скорее — осторожное.       И лишь после паузы, когда свеча тихо щёлкнула воском, Саске заговорил. Голос его был спокойным, но в нём слышалась тихая нотка, которую он, возможно, сам не замечал:       — Честно говоря… — Учиха не взглянул на Сакую сразу, будто слова давались трудно, — я думал, ты не пойдёшь.       Сакуя поднял бровь, быстро и слегка издевательски:       — Куда? — лениво спросил он. — В деревню-призрак или в твоё маленькое турне по следам Акацуки?       Саске повернул голову полностью, бросив на него короткий, но внимательный взгляд.       — Со мной, — сказал он просто. Никакой напыщенности — только усталость и ещё что-то — отдалённое, едва уловимое, похожее на разочарование или на то, что он бы отрицал до последнего.       Сакуя фыркнул, на этот раз уже привычно колко, снова надевая своё бравадное выражение, как маску:       — А я и не собирался. — Он перекинул ногу через другую, устраиваясь ещё расслабленнее. — Просто кому-то же нужно следить, чтобы ты не влез в драку, из которой не выйдешь.       Но под его спокойствием чувствовалось другое — то самое волнение, которое он никогда не признает.То, что привело его сюда, хотя он уверял себя в обратном.       — Значит, ты здесь как нянька? — холодно бросил Саске, почти не моргнув. В голосе тонкая сталь, резкая, как лезвие.       Сакуя усмехнулся шире, будто его это нисколько не задело, хотя в груди что-то дернулось.       — Называй как хочешь. — Он пожал плечами легко, небрежно. — Если тебе так легче, пусть будет нянька.       Лунный свет скользнул по комнате, словно тонкая серебристая ткань, накрывая всё мягкими, холодными бликами. Свеча на низком столике давно догорела — остался лишь тонкий дымок, тянущийся в сторону открытого окна. В воздухе пахло расплавленным воском и ночной прохладой, вкрадчивой, почти влажной.       Саске прищурился слегка, тень от его ресниц легла на скулы, делая взгляд глубже, темнее, словно он не просто смотрел, а вскрывал слои, которые Сакуя годами лепил вокруг себя, слой за слоем, тщательно, почти ритуально.       В его голосе не было ни насмешки, ни раздражения — только спокойная, пугающе точная прямота.       — Ты всегда прячешься за этими насмешками, но что на самом деле ты чувствуешь? — тихо сказал он.       Тихо… но будто ударил.       Фраза упала между ними, как клинок, и пауза, что родилась вслед за ней, дрогнула — тонкая, острая, опасная, как натянутая струна, готовая сорваться от малейшего движения.       Сакуя… замер.       Мир будто качнулся, потерял опору, и в следующую секунду его пронзило, как молнией. Горячая, резкая волна взметнулась от поясницы вверх, пробежала по позвоночнику, обожгла кожу под одеждой. Пальцы дрогнули, будто их только что окунули в ледяную воду. Дыхание сбилось, грудь сжало так сильно, что воздух стал хрупким, как стекло.       Он смотрел на Саске, слишком близко, слишком долго, и не мог заставить себя отвести взгляд. В зрачках отразилась собственная растерянность, и это испугало ещё сильнее. Такое ощущение, будто кто-то сорвал с него защиту одним точным движением.       Ему внезапно стало страшно — до боли в горле, до пустоты под рёбрами, потому что всё происходящее было слишком настоящим.       Его маски — насмешливые, лёгкие, играющие; ленивые ухмылки, за которыми он привык прятаться; колючий, быстрый сарказм, спасавший в любую неловкость — всё это слетело. Не сорвалось даже, просто растрескалось и осыпалось, как тонкое стеклянное покрытие, не выдержавшее жара.       Лицо Сакуи дрогнуло. Он открыл рот, пытаясь выдать привычную колкость, поднять бровь, изобразить несерьёзность… но голос предал его раньше, чем он произнёс хоть слово.       Он выдохнул — коротко, с надрывом, как человек, который слишком долго держал эмоции взаперти и вдруг понял, что больше не может. Его плечи едва заметно опустились. Пальцы, до этого напряжённо сжатые в кулаки, медленно разжались, будто он сдавался, отпуская то, за что цеплялся из последних сил.       — Я… — Сакуя отвёл взгляд в сторону. На мгновение. На какие-то жалкие доли секунды, достаточные лишь для того, чтобы выдать всю глубину его хаоса. Он искал опору — в стене, в дереве рядом, в тени, в земле под ногами — хоть что-то, что выдержит его правду. Но ничего не нашёл.       И когда снова поднял глаза на Саске, в его взгляде не осталось ни колючих слов, ни привычной уверенности. Только открытая, болезненная честность, страх и надежда, от которой перехватывало горло.       — Я волнуюсь за тебя.       Фраза прозвучала так тихо, будто он произнёс её на выдохе, боясь собственных слов, будто признавался не Саске, а самому себе.       Пауза. Пустая, тягучая, наполненная чем-то, что давило на виски и заставляло сердце стучать слишком громко.       Сакуя чуть наклонился вперёд — едва заметно, как если бы тело само тянулось к тому, от кого разум пытался удержать дистанцию. Губы дрогнули, пальцы вновь сомкнулись, но уже не от напряжения — от отчаяния.       — Нет… — почти шёпотом. Его голос был таким хрупким, что казалось: чуть громче — и он сломается. — Ты мне нравишься.       Тишина после этих слов была оглушительной. Тяжёлой. Осязаемой. Настолько плотной, что если бы протянуть руку, она бы обожгла кожу, как воздух над огнём. Казалось, сама реальность задержала дыхание, ожидая, что Саске скажет или сделает дальше.       А Сакуя стоял перед ним, открытый, честный, беззащитный, в первый раз за долгое время. И это пугало его сильнее, чем любой враг.       Саске застыл, будто его ударили по голове. Не физически — хуже. Точно в то место, которое он годами оберегал, прятал, защищал за каменными стенами из рассудка и дисциплины.       Взгляд его дёрнулся, расширился на долю секунды — крошечное движение, почти незаметное для любого другого. Но для Сакуи это было громче любого крика, громче, чем если бы Саске отшатнулся или вытащил клинок. Это было настоящим потрясением.       Линия его плеч дрогнула, едва заметно опустилась, словно тонкая трещина прошла по идеально выверенному равновесию, которое держало его годами. Как будто что-то внутри него сдвинулось, ослабив привычный контроль.        Он впервые за долгое время выглядел… растерянным, по-настоящему. Не маской, не притворной паузой ради тактического выигрыша, а искренне, как человек, которого застали врасплох там, где он не умеет защищаться. Даже дыхание в нём сбилось — едва уловимо, но Сакуя почувствовал это, как собственный пульс. Саске будто забыл, как дышать, как удерживать лицо, как существовать в мире, где прозвучали слова, которые он никогда не позволял себе услышать.       Тишина, долгая, слишком долгая, впивалась в кожу, давила на виски, щекотала под рёбрами неприятным напряжением. В ней было слишком много сказанного, слишком много несказанного, слишком много того, от чего хотелось одновременно спрятаться и шагнуть навстречу.       Сакуя первым не выдержал. Он передёрнул плечами; движение вышло нервным, резким, как у кота, которому провели рукой против шерсти. Плечи тут же снова поднялись, выдав его внутренний холод и желание закрыться. Его пальцы дрогнули у бедра, согнулись, и кулак чуть сжался — так, будто он пытался удержать внутри что-то, что уже рвалось наружу. Слова, эмоции, страх, дурную надежду — всё вперемешку.       — Всё. Отстань. — голос сорвался. Колючий, как наждачная бумага, но в этой резкости слышалась дрожь, которую он не успел спрятать. Именно она и выдала его. — Это не имеет никакого смысла.       Он резко отвёл взгляд, слишком резко, почти обиженно, будто удар пришёлся не по Саске, а по нему самому. Сакую обдало волной собственного бессилия, от которой стало ещё жарче и стыднее.       Волосы рухнули вперёд, закрывая лицо, висок, шею — каждый сантиметр, который он только что непозволительно открыл. Он спрятался так, как только мог: за челкой, за линией плеч, за бешено сжимающимся в груди сердцем.       Он развернулся — слишком быстро, почти спотыкаясь о собственное движение. В нём не было обычной хладнокровной точности; наоборот, всё вышло взъерошенным, беспорядочным, как у человека, которого встряхнули чем-то слишком личным, слишком болезненным.       Он хотел уйти. Хотел оборвать мгновение, которое стало слишком большим, слишком хрупким, слишком настоящим. Мгновение, которое он боялся куда сильнее любого врага.       Сакуя сделал шаг, будто пытаясь сбежать от собственных слов. От ответа, которого ещё не услышал. От взгляда, который мог изменить всё.       Но уйти он не успел.       Тёплая ладонь Саске легла ему на запястье — не хватая, не удерживая силой, а лишь касаясь. Осторожно, бережно. Пальцы скользнули к коже так плавно, что Сакуя поначалу даже не понял, что произошло. Но тепло — это тихое, живое, человеческое тепло, ударило в него быстрее осознания, будто кто-то прижал к раскаленному металлу мягкую ткань, будто в него втекло что-то тёплое, ломающее хрупкий баланс, который он пытался удержать.       И он замер. Так резко, словно его приковали к земле, остановив в шаге от спасения или катастрофы — он уже не был уверен, что из этого ближе.       Саске стоял за его плечом, но прикосновение делало расстояние почти иллюзорным, будто между ними не было ни воздуха, ни пространства.       — Идиот, — прошептал Саске. Не ядовито, не резким упрёком — слово получилось мягким, слишком мягким, почти… нежным. Такое, каким оно никогда — никогда — не звучало из его уст.       От этого у Сакуи внутри всё сжалось так резко, что перехватило дыхание.       Пальцы Саске чуть сильнее сжали его запястье, но не чтобы удержать. Нет. Это было подтверждение. Сигнал. Ровный, осторожный, как сердцебиение, которое пытаются скрыть, но не могут.       Что-то важное.       Что-то хрупкое.       Что-то, что нельзя разрушить громким словом или резким движением.       Саске наклонил голову ближе, и когда заговорил, голос стал тише — шёпот, который будто касался кожи уха. Но именно от этой тишины он звучал куда честнее, чем любые громкие признания.       — Это взаимно.       Слова ударили Сакую так сильно, что он внутренне качнулся, хотя тело оставалось неподвижным. Саске стоял слишком близко, опасно близко. На той самой тонкой грани, где даже воздух между двумя людьми начинает подрагивать, нагреваясь, словно от ладони, протянутой к свечному пламени. Граница между ещё можно отступить и слишком поздно.       Он всё ещё держал его запястье — мягко, но уверенно, так будто говорил этим касанием больше, чем всеми словами. Сакуя чувствовал пульс в пальцах Саске — или, может, это билось его собственное сердце. Разобрать было невозможно.       И когда Саске подтянул его чуть ближе — буквально на полшага, на сантиметр дыхания — движение было почти незаметным, но для Сакуи оно прозвучало внутри, как удар. В рёбра. В дыхание. В сердце.       Саске наклонился — медленно, настолько медленно, что это было мучением. Каждое движение давало Сакуе шанс сделать шаг назад, оттолкнуть, разрушить момент, спрятаться, но он не двигался — не мог, потому что это было именно то расстояние, которого он боялся. И которого хотел.       Его лицо было уже рядом, слишком рядом. Настолько, что Сакуя чувствовал тепло его дыхания на щеке, невидимый ток напряжения, бежавший между ними, как нить, натянутая до предела.       И Сакуя резко повернул голову в сторону. Рывок вышел резким, нервным, почти паническим, будто он внезапно обжёгся о кожу, о взгляд, о близость, которая стала слишком реальной.       — Стой! — выдохнул он, дёрнувшись так, будто сам себя напугал. Голос сорвался, проскользнул вверх на неожиданную ноту. — Вообще-то… э-э… спать пора! Да!       Слова вылетели из него так громко, так нелепо, что даже густая ночная тишина в комнате споткнулась на мгновение.       Саске заморгал. Медленно. Очень медленно. С тем характерным выражением, когда он просто не верит в происходящее, но слишком спокоен, чтобы поднять голос.       — Правда? — спросил он сухо. Тон был ровным, но в паузе между словами слышалось: «Ты серьёзно?» — Вот сейчас ты решил вспомнить о сне?       — Да, вообще-то! — огрызнулся Сакуя, даже не пытаясь убедить. Он резко уткнул взгляд куда-то в сторону — в стену комнаты, в складки ткани одеяла, в пыльный воздух. Что угодно, лишь бы не Саске. Будто эта счастливо неразговорчивая стена была шедевром архитектуры, достойным восхищения.       — Сон — важная составляющая здоровья шиноби. — Он заговорил громче, быстрее, будто пытаясь завалить пространство словами, чтобы заглушить биение собственного сердца.       Саске вскинул бровь.       — Ага, невероятно убедительно, — прокомментировал он спокойно, настолько спокойно, что от этого становилось только хуже.       Учиха отпустил запястье Сакуи — мягко, без резких движений. Но взгляд его задержался. Тёплый. Пронзительный. Слишком внимательный. И от этой внимательности у Сакуи загорелись уши.       Он отступил на шаг, потом на второй — движения рваные, неуклюжие, будто Сакуя пытался притвориться невозмутимым, но каждый мускул выдавал обратное. Он держал спину прямо, подбородок — высоко, но это театральное «я абсолютно спокоен» ломалось на каждом шаге, потому что ноги дрожали. Предательски, едва заметно, но дрожали, будто после длинного бега, хотя он сделал всего пару коротких шагов.        Дыхание сбивалось, цеплялось за рёбра, хрипло поднималось к горлу, пытаясь найти себе место в его бурлящем внутри хаосе. И чем дальше он отходил, тем яснее становилось — он не убегает от Саске. Он убегает от себя.       Через несколько минут они уже лежали в кроватях. Теоретически. На практике — Сакуя ворочался так, будто пытался выкопать тоннель в матрасе и сбежать через него в другую страну. Он переворачивался на левый бок. На правый. На спину. На живот. Снова на бок. И снова.       Одеяло то сдёргивал, то одергивал обратно, то закутывался, словно кокон, то вылезал наружу, будто ему внезапно стало жарко. Ткань шуршала, кровать поскрипывала, а воздух в комнате становился всё более натянутым.       Саске, который сначала терпел молча, наконец издал звук. Тихий. Но в этом тихом выдохе было столько смерти, усталости и раздражения, что любой нормальный человек тут же бы притворился тряпкой и перестал дышать.       — Ты можешь. Перестать. Шевелиться? — спросил он таким голосом, будто его терпение сейчас истечёт кровью.       — Не могу! — Сакуя прошипел в ответ, тоже раздражённо, но намного более взвинчённо, как кот, которому наступили на хвост. — Меня переполняют эмоции, если тебе так уж интересно!       — Да уж, заметно, — мрачно бросил Саске, и даже в темноте было слышно, как он закатил глаза.       Пару секунд он молчал. Таких тяжелых секунд, что Сакуе казалось — сейчас Саске возьмёт подушку и просто… решит проблему самым прямым и древним способом.       А потом с очень выразительным, очень громким вздохом Саске сдёрнул своё одеяло в сторону, встал и подошёл к его кровати. Тень заслонила слабый свет от свечи, и Сакуе на мгновение показалось, что на него надвигается сама тьма.       Саске молча лёг рядом, очень рядом. Так близко, что матрас чуть просел, и Сакуя качнулся к нему, едва удержавшись, чтобы не столкнуться носом с его плечом. Он замер на месте, как маленький, нервный зверёк, на которого внезапно направили фонарь.       — Ч-что ты делаешь?! — выдавил Сакуя шёпотом, который прозвучал громче крика.       — Пытаюсь спасти своё собственное психическое здоровье, — буркнул Саске устало.       — Не заметно.       Прежде чем Сакуя успел снова дёрнуться, Саске просто потянул его к себе — легко, уверенно, одним цельным, выверенным движением, будто делал это не впервые, словно это было самым естественным, самым логичным действием в мире. Рука легла ему на талию, тёплая, уверенная. Тяжёлая ровно настолько, чтобы чувствовалась, но не давила. Пугающе спокойная, как будто Саске был уверен в том, что делает, на сто процентов.       Сакуя чуть не задохнулся. Не от того, что воздух перекрыли — нет. От того, что внутри вдруг стало столько эмоций, что грудь не выдержала, будто сердце забилось быстрее, чем лёгкие могли работать.       Тело отозвалось раньше сознания: мышцы под рукой Саске напряглись до дрожи, будто он действительно собирался умереть прямо сейчас. Уши вспыхнули, дыхание сбилось, колени под одеялом подогнулись так, будто он пытался стать компактнее, спрятаться, исчезнуть.       — Ты— ты— отпусти—! — выдохнул он высоким, совершенно неконтролируемым голосом, который предал его хуже любого признания.       — Нет, — сказал Саске спокойно. Даже слишком спокойно. Тон был ровный, твёрдый, с такой чёткой, уверенной точкой в конце, будто её высекли из гранита. — Ты хотя бы перестал дёргаться.       Сакуя судорожно вдохнул, захлопал глазами, запутавшись в собственных руках и одеяле.       — Да я сейчас умру тут от стыда! — голос у него сорвался на истеричный шёпот, будто он боялся, что громкий звук заставит мир рухнуть.       Саске фыркнул — коротко, почти насмешливо, но в этом была странная теплинка, от которой Сакую только сильнее тряхнуло изнутри.       — Отлично. — Пауза. Спокойная, убийственно самодовольная. — Хоть будешь лежать спокойно.       — Ты невыносимый! — Сакуя пытался отодвинуться, но рука на талии удерживала его мягко, без усилия, но так, что двигаться было бессмысленно.       — Зато эффективный, — заметил Саске, чуть подтягивая его ближе, так что между ними не осталось ни миллиметра пустоты.       Тепло его тела накрыло Сакую со всех сторон. Плечо Саске оказалось возле его ключицы. Дыхание — рядом с ухом. Сердце — неприятно громкое, стучащее слишком близко, будто спрашивающее: «И это тебя смущает?»       Сакуя зажмурился так резко, что морщинка появилась между бровей. Его пальцы цепко вцепились в край одеяла, словно оно могло спасти его от собственной паники. Щёки горели, дыхание дрожало, а внутри всё стало мягким, неустойчивым… почти болезненно тёплым. И чем спокойнее лежал Саске — тем сильнее разваливался сам Сакуя.       — Если ты собираешься так дышать мне в грудь всю ночь… — начал Саске лениво, будто это была не жалоба, а попытка вывести его на очередную реакцию.       Сакуя вздрогнул так, что едва не уткнулся ему ещё ближе. Щёки вспыхнули мгновенно — ярко, болезненно, предательски.       — Заткнись, — пробормотал он, голос дрогнул, как у человека, который не знал, куда деть себя, свою неловкость и собственную физиологию. — Заткнись, пожалуйста…       Красный. Как помидор.       Саске тихо рассмеялся, очень тихо. Почти неслышно, но у Сакуи мурашки побежали по шее от этого звука. Смех прозвучал коротко, тепло, будто Саске, этот каменный, холодный гений, позволил себе роскошь быть живым, мягким.       — Спи, идиот, — сказал он, и в этих словах было столько мягкой странной нежности, что Сакуя на мгновение потерял способность думать.       — Ты первый идиот, — буркнул тот автоматически, но уже без привычной колкости. Слово получилось не оскорбительным, а… почти робким.       Он уже не вырывался, не дёргался, не пытался вывернуться, как уж на сковородке. Его тело всё ещё горело от смущения, но сопротивление растворилось, будто стало бессмысленным бороться с тем, что успокоило его сильнее любой медитации.       И через пару секунд, сам не понимая как, сам не веря что делает, он уткнулся носом в Саске. Прямо в его грудь. В тепло. В запах ночи, огня, стальных пластин и чего-то неуловимого, что пахло только Саске.       Ткань слегка колыхнулась от его дыхания, и Саске чуть сдвинул руку на его талии — едва заметно, так, что можно было бы назвать это случайностью. Но не было сомнений: он притянул его ближе.       Сакуя замер. Сердце билось быстро, как у пойманной птицы. Грудь сжимала приятная тяжесть. Мир вдруг стал узким — маленьким коконом из тепла и чьей-то ладони, лежащей у него на талии. И впервые за ночь, впервые за очень долго, его тело перестало дрожать. Перестало метаться, скакать, кричать внутри.       Но эмоции… Эмоции, наоборот, только усилились. Растеклись под кожей горячей волной, наполнили грудь до самого горла. Смесь стыда, нежности, страха, радости, смущения, надежды — взрывная, невозможная, оглушающая.       Он не знал, что с этим делать. Не умел. Не был готов. Но в этот момент, в этом тепле, в этом тихом ночном полумраке, в тяжёлом ровном дыхании Саске, впервые в жизни ему не хотелось ни убежать, ни спрятаться, ни оттолкнуть.       Ему хотелось остаться.

***

      Утро было холодным и влажным. Сизый туман стелился по земле, цепляясь за обугленные сваи и низкие, почерневшие стены бывших домов. Серое небо висело так низко, будто нависало тяжёлой плитой, готовой обрушиться в любую секунду. Воздух пах дождём, мокрой землёй и едким дымом от догорающих костров — запахом заброшенности, который впитывался в кожу.       Саске коротко бросил, даже не оборачиваясь:       — Разделимся. Проверим окрестности.       — Как всегда, — недовольно буркнул Суйгецу, но Саске его уже не слушал. Сквозь туман его силуэт растворился быстро, как тень, спешащая выполнить свою собственную судьбу.       Сакуя задержался на задворках развороченного поселения. Под ногами хрустели обугленные ветки; между поваленных досок местами блестели лужи, отражая блеклый свет. Он наблюдал, как остальная команда расходится в разные стороны, словно призраки, рассыпающиеся на ветру.       «Поиски Итачи… Сколько ещё заброшенных баз, сколько пыли, сколько этой тягостной тишины?»       Мысль впилась в голову, как заноза. От неё не избавиться. Он раздражённо пнул камень — тот громко отскочил, ударился о стену и умолк. Звук напомнил Сакуе, насколько пусто вокруг.       Думать о Саске было тяжело. Непрошено, внезапно, но каждый раз — мучительно. Щёки вспыхивали предательским жаром, стоило только вспомнить, как тот смотрит на карту, как слегка прикусывает губу, когда размышляет…       Почему именно он? Почему сейчас?       Сакуя выдохнул, пытаясь унять стук сердца, и направился вдоль заросшей тропы. Шаги утопали в мокром мху. Ветер тихо шевелил листьями, будто шептал что-то тревожное.       И вдруг Сакуя застыл. В пяти шагах впереди, между стволов, розоватым пятном среди серого утреннего света стояла девушка. Белый плащ колыхался на ветру, а яркие волосы будто сами светились на фоне тумана. Её силуэт был слишком знакомым — болезненно, до дрожи. Грудь Сакуи сжало. В голове пронеслось тысяча вопросов, но тело двигаться отказалось.       — Сакура, — произнёс он тихо, почти опасаясь, что видение исчезнет.       Она обернулась. На мгновение кажется, что даже ветер замер. Её глаза расширились — смесь удивления, недоверия и… облегчения?       — …Сакуя?!       Её голос дрогнул, будто она увидела призрак. От этого дрожь пробежала и по его коже. Он выдохнул и усмехнулся, но усмешка вышла натянутой — больше защитной.       — Ну вот. День только начался, а я уже встретил семейство. Не хватало ещё родителей для полного набора.       Сакура шагнула вперёд. Медленно, но в каждом её движении чувствовалась сдержанная сила. Кулаки дрожали, и эта дрожь передавалась воздуху — чакра, плотная и густая, словно нагретый воздух над огнём, расходилась волнами.       — Где ты был всё это время?! Где Саске?! — её голос сорвался, будто накопившаяся тревога прорвала дамбу.       Он чуть приподнял плечи, как человек, которого ничто не способно всерьёз взволновать:       — Много вопросов сразу. Ты всегда так начинаешь диалог?       — Не шути! — крикнула она, и под её ногами хрустнул камень, будто не выдержав напряжения в мышцах. — Ты знал, где он! Ты с ним, да?!       Сакуя скривил губы в ухмылке:       — А если и так? Соскучилась?       — Не смей… — её голос дрогнул так, что по его спине прошёл холодок. — Не смей так говорить со мной!       На миг его глаза потемнели — мелькнула грусть, настоящая, хрупкая. Но он быстро спрятал её под привычной маской спокойствия.       — Всё та же, Сакура. Сначала чувства — потом здравый смысл.       Она рванула вперёд. Движение было резким, как удар грома. Земля под её ногами треснула ещё до того, как она оттолкнулась — настолько сильным был рывок. В одно мгновение она разрезала дистанцию, превращаясь в размытое пятно розового и белого.       Сакуя едва успел отпрянуть. Его тело выгнулось дугой, он отступил назад, скользя по влажному мху. Кулак Сакуры прошёл всего в сантиметре от его лица — и всё же этого было достаточно, чтобы воздух вокруг ударил, как плеть.       Удар не попал, но его сила обрушилась на землю. Почва под её кулаком разорвалась, как бумага — яростный взрыв камней, пыли и корней взметнулся вверх. Трещины разошлись широкими линиями, уходя в стороны, будто от эпицентра небольшого землетрясения.       Сакуя присвистнул — коротко, даже восхищённо:       — Ух ты. Не помню, чтобы ты любила калечить.       — Замолчи! — Сакура бросилась вперёд, и второй удар обрушился на него, как расколотый молот.       Третий последовал сразу же — ещё быстрее, ещё яростнее. Она двигалась так, будто каждое движение выточено годами ярости и боли. Её злость не делала её неуклюжей — наоборот, давала чудовищную точность. Каждый удар рассекал воздух с плотным, хлёстким звуком.       Сакуя скользил от неё, будто сама земля под ним подстраивалась. Не отскакивал — уходил, плавно, гибко, как будто стелился в сторону. Каждый шаг — скольжение, каждый поворот — едва уловимое смещение.       И вокруг него начал подниматься ветер. Лёгкие, почти незаметные потоки воздуха скользили вокруг его рук и плеч. Он направлял их движением запястья, едва заметным взмахом веера. Потоки расширялись, отклоняя удары Сакуры в сторону. Там, где её кулак должен был встретить его плечо, воздух сгущался и уводил удар мимо. Там, где её нога могла бы пробить ему рёбра — едва ощутимая воздушная волна смягчала импульс и толкала траекторию прочь.       Он не отвечал ни одним ударом. Только уходил. Только защищался. Потому что если он ударит её хоть раз, то будет ненавидеть себя за это.       — Ты серьёзно думаешь, что справишься? — его голос оставался ровным, почти мягким, будто он разговаривал не с человеком, который пытается его разбить, а с кем-то, кого давно не видел.       — Хочешь узнать, чему я научился за эти годы?       — Замолчи и дерись! — Сакура сорвалась криком, в котором было больше боли, чем злости.       Он перехватил её запястье, и на мгновение всё замерло. Но не от близости — от ярости, которую он почувствовал под её кожей. Сакура дрожала, не от страха — от бешенства. С её волос на его щёку упала холодная капля дождя, и он только сильнее почувствовал, насколько она взвинчена.       Сакура рванулась, вырывая руку — резким, почти болезненным движением. Он немедленно ослабил хватку, иначе мог бы повредить ей сустав. Её нога ударила без предупреждения — мощно, точно, на уровне рёбер.       Сакуя оттолкнулся назад, скользнул по влажной земле, увеличивая дистанцию. Веер в его руке тихо щёлкнул — он держал его как щит, а не как оружие.       — Я не хочу драться с тобой, — выдохнул он. Теперь его голос звучал уже не устало — резко, жёстко. Как у человека, который пытается остановить безумие.       — А я хочу! — выкрикнула Сакура. Глаза горели. — Потому что ты предал деревню!       Он нахмурился, будто эти слова ударили по нему сильнее, чем её кулак мог бы.       — Ты до сих пор злишься? Никого я не предал. Я ушёл в отставку.       Сакура моргнула — на секунду. Ошеломлённо. Словно услышанное противоречило всему, что она себе накрутила. Но эта секунда растворилась в её ярости. Она снова рванула вперёд, уже не раздумывая, действуя по инерции эмоций. И бой вспыхнул снова.       — Ты врал! — закричала она, обрушивая удар сверху.       Сакуя отбил его веером — коротким, чётким движением запястья.       — Ты бросил всех! — удар слева, низкий.       Он ушёл в сторону, воздух возле веера вздрогнул от резкого взмаха.       — Ты даже не попрощался! — прорычала она, пробивая землю кулаком.       Пыль взметнулась вверх столбом. Камни разлетелись. Земля дрогнула. Сакуя снова не ответил. Он только уходил от ударов, ловил их на веер, скользил боком, пропуская её мимо себя. Он выглядел так, будто уходит от лезвий — близко, но без страха. Но теперь в его движениях читалась усталость. Глухая, накопленная годами. Сакура же, наоборот, разгонялась — её удары становились всё более отчаянными.       В какой-то момент он выдохнул резко, оттолкнулся от земли и запрыгнул на невысокую ветку дерева. Листья дрогнули под его весом. Он смотрел сверху — на разбитую землю, на сестру, стоящую в центре разрушений, со сжатыми кулаками и тяжёлым дыханием.       — Если продолжишь в том же духе, — сказал он, и голос его стал твёрдым, почти командным, — мне придётся тебя усыпить.       В этих словах не было угрозы. Не было злобы. Была только вынужденная резкость.       — Попробуй! — крикнула Сакура и метнула в него кунай.       Он взмахнул веером, отражая бросок — лезвие ушло в сторону, но непредсказуемо. Мелькание бумаги. Печать.       — Чёрт… — только и успел выдохнуть.       Взрыв сработал прямо у Сакуры. Глухой грохот разорвал лесную тишину. Волна отбросила её назад, словно тряпичную куклу. Она ударилась спиной о ствол дерева, кора треснула, плащ разорвался, и тонкая дорожка крови стекла по щеке. Сакура обмякла, потеряла сознание и сползла вниз, оставив на коре тёмный след.       Сакуя зажмурился, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Плечо жгло — осколки земли, поднятые взрывом, порезали кожу. Он вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и попытался выдать что-то похожее на усмешку:       — Какая же ты упрямая… — голос сорвался на шёпот. — Всегда была такой.       Он стоял над ней пару секунд — слишком долго, учитывая опасность. Но не мог заставить себя просто развернуться и уйти сразу.       «Я её не тронул. Это она сама… кунай же её. Она сама виновата.»       Мысль вспыхнула резко, почти раздражённо. Но в груди всё равно неприятно тянуло. Это была не просто сестра — это была часть прошлого, часть его семьи, хоть и ненастоящей, от которой он пытался уйти, но которая снова догнала.       «Ну вот, молодец, Сакуя. Отличная работа.»       Он развернулся резко, словно пытаясь вырваться из собственных мыслей, и скрылся среди ветвей. Жёстко, без оглядки. Но шаги его стали тяжелее, чем обычно.       Лес встретил его влажной тишиной. Запах сырой земли, мха, тумана. Ветер шевелил верхушки деревьев, и этот шелест казался громче собственных мыслей.       Он шёл быстро, почти на бегу. Сердце стучало всё ещё в бешеном ритме недавнего боя, а внутри клокотало раздражение — на неё, на себя, на ситуацию.       «Сакура поблизости — значит и остальные… Какаши… даже этот чёртов Наруто может быть неподалёку. Проблема за проблемой.»       Он сжал веер так сильно, что суставы побелели.       «Надо рассказать Саске. Срочно. Он должен знать, что она здесь. Если Сакура добралась, то и команда может быть рядом. А они, чёрт возьми, не простят ему ни его путь, ни меня.»       Корни деревьев цеплялись за ноги, ветки били по плечам, но он не замедлялся. И вдруг всё вокруг дрогнуло. Сначала — как будто воздух стал тяжелее. Потом — резкий толчок чакры, похожий на удар молотка по груди. Сила, знакомая до боли — холодная, сосредоточенная, острая.       Сакуя остановился как вкопанный.       — …Саске.       Имя сорвалось с губ само. Его чакра расколола пространство, как раскат грома над головой. Сакуя не стал думать. Он сорвался с места — ветки хлестали по лицу, плащ рвался на сучьях, дыхание сбилось. Каждый шаг приближал его к источнику силы. И чем ближе он подбирался, тем сильнее и тревожнее пульсировал этот гул, будто лес сам чувствовал, что что-то сейчас должно случиться.