Под кровавым светом луны раскрываются цветы

      Лес не шумел — он задыхался. Воздух стоял густой, неподвижный, словно его забыли разогнать между стволами. В нём висел тяжёлый запах гари, сырости и чего-то ещё — едва уловимого, но тревожного, как предчувствие беды. Листва не шелестела; она лишь изредка вздрагивала, когда где-то далеко прокатывался глухой удар, и тогда по ветвям пробегала короткая судорога, будто лес пытался стряхнуть с себя это напряжение и не мог.       Сакуя остановился на ветке. Не потому, что сомневался, потому что чувствовал. Где-то впереди воздух был другим, более плотным, заряженным.       Он медленно поднял голову. Сквозь переплетение ветвей небо казалось тусклым, грязновато-серым, и на его фоне резко метнулись тени — стая птиц, сорвавшихся с криком. Их движение было рваным, паническим, и этот звук, резкий, надломленный, неприятно отозвался внутри.       Сакуя вдохнул и почти сразу пожалел об этом.       Гарь царапнула горло, осела на языке горькой пылью. Влажная земля подмешивала к этому запаху тяжёлую, гниловатую ноту. Всё вместе давило — не давая ни вдохнуть глубже, ни выдохнуть спокойно.       Но главное было не это.       Чакра.       Она ощущалась не просто рядом, она была впереди, как холодный источник, от которого тянуло ледяным сквозняком. Узнаваемая до последней нити.       Саске Учиха.       Сакуя не искал направление, ему не нужно было. Это чувство тянуло его, как натянутая струна, не давая остановиться, не позволяя даже подумать о том, чтобы замедлиться.       — Тц… — коротко выдохнул он, и это было больше похоже на попытку сбросить напряжение, чем на звук раздражения.       Он сорвался с ветки. Движение получилось резким, почти жёстким — так двигаются, когда внутри уже слишком много всего, чтобы сохранять плавность.       Лес встретил его сопротивлением. Ветви хлестали по плечам и рукам, цеплялись за одежду, тянули назад. Листья липли к коже, скользили по лицу, оставляя прохладные, влажные следы. Корни под ногами выпирали из земли, как искривлённые пальцы, и каждый шаг требовал точности, но Сакуя не смотрел под ноги, он бежал, не выбирая дороги, потому что дорога была только одна. Вперёд.       Ещё один взрыв. Ближе.       На этот раз свет не просто вспыхнул — он прорезал лес. Оранжево-жёлтая вспышка на долю секунды залила всё вокруг, и тени стали резкими, ломаными, чужими. Стволы деревьев вытянулись, будто их исказило, и в этом коротком свете всё выглядело нереальным, как сон, который вот-вот оборвётся.       Но он не оборвался.       Удар докатился следом — глухой, тяжёлый. Земля под ногами едва заметно качнулась. Сакуя стиснул зубы и ускорился. Чакра впереди стала сильнее, холоднее, острее. Саске Учиха.       И рядом — другая. Она не просто отличалась, она раздражала. Слишком резкая, слишком беспорядочная. Она не текла, как должна была, она рвалась, вспыхивала, рассыпалась на отдельные импульсы, как если бы кто-то раз за разом швырял в темноту горящие угли. В ней не было ни ритма, ни спокойствия — только навязчивое, почти болезненное присутствие.       Сакуя невольно нахмурился. Это было неправильно, опасно.       Когда деревья резко расступились, он почти не успел затормозить. Поляна ударила по глазам. Земля была изуродована. Кратеры рваные, чёрные разрывали её, уходя вглубь, как открытые раны. По краям ещё тлели обугленные комья земли, и от них поднимался тонкий дым, лениво стелющийся по воздуху. В некоторых местах почва была вспучена, словно её вывернули изнутри, и там ещё дрожало тепло, ощутимое даже на расстоянии.       Воздух здесь был другим. Каждый вдох отдавался сухостью в горле.       В центре стоял Учиха. Неподвижный. Слишком. Его силуэт казался почти вырезанным из пространства, чётким, напряжённым. Катана в руке ловила слабый свет и отдавала его тусклым бликом. Плащ был прожжён в нескольких местах, ткань потемнела, местами ещё тлела, и от неё поднимался едва заметный дым.       Но главное — глаза. Шаринган. Он не просто светился, он давил. В этом взгляде не было колебания, не было сомнения. Только холодная сосредоточенность, от которой становилось не по себе.       Напротив него — человек, незнакомый. Сакуя задержал на нём взгляд лишь на секунду, и этого хватило, чтобы почувствовать отторжение. Слишком лёгкие движения, слишком широкие жесты.       Вокруг него кружили белые фигуры — птицы, если можно было так их назвать. Они двигались странно: беззвучно, плавно, почти красиво… и от этого становилось только хуже. В их хрупкости чувствовалась ложь. Чакра от него била волнами, рваными, неровными, как будто он сам не удерживал её в рамках.       — Искусство — это взрыв! — выкрикнул он.       Голос прорезал воздух — громкий, восторженный, почти радостный. Он не подходил этому месту. Не подходил этим кратерам, этой гари, этой тяжёлой тишине между ударами.       Сакуя приземлился рядом с Саске, тихо, почти мягко, но внутри у него не было ничего мягкого.       Он на мгновение задержал взгляд на нём — быстро, почти незаметно. Отметил напряжение в плечах, линию руки, сжатую слишком сильно, едва уловимую неподвижность, которая всегда означала одно: всё уже зашло слишком далеко.       Жив. Но этого было недостаточно, чтобы стало легче. Сакуя чуть сместился вперёд, инстинктивно, почти не думая, так, чтобы занять пространство между ним и этим чужим.       Он выпрямился. Плечи расслаблены, но это была ложь. Внутри всё было натянуто до предела, даже дыхание стало короче.       Сакуя усмехнулся, едва заметно, уголком губ.       — Обычно, — произнёс он негромко, — если человек так громко кричит про своё «искусство»…       Харуно сделал паузу, короткую, но в ней повисло всё — жар воздуха, запах гари, дрожь земли, чужая чакра, давящая со всех сторон.       — …значит, ему очень нужно, чтобы его услышали.       И тишина после его слов стала ещё тяжелее.       Незнакомец дёрнулся, резко, почти болезненно, как если бы слова Сакуи коснулись не слуха, а чего-то глубже.       — Чего?! — голос его сорвался, и в этом коротком вскрике было больше раздражения, чем угрозы.       Сакуя даже не сдвинулся. Он стоял чуть впереди Саске, чувствуя спиной его присутствие — холодное, напряжённое, как натянутая струна, готовая в любой момент сорваться. Это ощущение не давало расслабиться ни на секунду. Наоборот, заставляло держаться ещё жёстче, ещё ровнее. Он медленно окинул незнакомца взглядом, не спеша, слишком внимательно, словно пытался разобрать его по частям: движения, позу, выражение лица, эту странную, дергающуюся чакру, которая не давала покоя, раздражала, как назойливый звук, от которого невозможно избавиться.       — Ну серьёзно, — протянул он лениво, но эта ленивость была выверенной, нарочитой, почти холодной. — Ты взрываешь всё вокруг, кричишь про искусство каждые пять минут…        Сакуя чуть склонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к чему-то внутри.       — Это бой… — пауза, короткая, но вязкая, — или попытка заставить мир восхищаться тобой?       Воздух между ними будто стал плотнее. Незнакомец сжал зубы — это было видно даже на расстоянии. В лице его что-то дёрнулось, исказилось, и на мгновение вся эта восторженность треснула, обнажив что-то более резкое, почти болезненное.       — Ты ничего не понимаешь в искусстве, сопляк!       Сакуя едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, только холод.       — А ты, — тихо ответил он, — явно понимаешь в нарциссизме.       Сбоку, почти неслышно, Учиха закатил глаза. Это движение было таким коротким, таким едва заметным, но в нём чувствовалась усталость, не от слов, от ситуации.       — Сакуя.       Его голос прозвучал ровно, слишком ровно, без лишних оттенков.       Харуно повернул голову, медленно, с самым невинным выражением лица, на которое был способен — чуть приподнятые брови, расслабленный взгляд, почти лёгкая тень удивления.       — Что?       — Не вмешивайся.       На секунду между ними повисла тяжёлая тишина. Сакуя смотрел на него чуть дольше, чем нужно, слишком внимательно, будто пытался увидеть что-то за этим спокойствием — трещину, слабость, хоть намёк на то, что всё под контролем, но не нашёл. И это раздражало.       — Я? — он чуть приподнял брови ещё выше, почти оскорблённо. — Вмешиваюсь? Я просто стою… — он лениво развёл рукой, — и культурно оскорбляю твоего противника.       — Очень помогает.       Слова Саске прозвучали сухо, без тени сарказма — и от этого сарказм в них ощущался ещё сильнее.       Сакуя тихо выдохнул, будто принимая это как должное.       — Я стараюсь поддерживать тебя эмоционально.       Где-то впереди громко и резко скрипнули зубы. Этот звук будто царапнул по нервам.       — Вы двое меня игнорируете?! — голос незнакомца сорвался, стал выше, резче. В нём уже не было прежнего восторга — только раздражение, за которым пряталась почти детская злость.        Сакуя перевёл на него спокойный взгляд, почти равнодушный.       — Немного, — честно ответил он.       И в это же мгновение что-то изменилось, не в словах, в воздухе. Он сгустился, сжал пространство. Одна из белых птиц дёрнулась, резко, неестественно, и рванула вперёд. Слишком быстро, слишком прямо.        Учиха исчез. Не шагнул — исчез, оставив после себя только короткое смещение воздуха. И почти сразу — вспышка. Молния разрезала пространство резкой, ослепительной линией. Она ударила точно, холодно, без лишнего движения, и белая глина разошлась, будто была живой.       Взрыв всё равно произошёл, глухой, тяжёлый.       Сакуя оттолкнулся назад, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Горячая волна ударила в лицо, обожгла кожу, заставила на мгновение зажмуриться. Воздух стал густым, почти вязким, и в нём звенело — тонко, неприятно, как после сильного удара. Он прикрыл лицо рукой, ощущая, как по коже проходит жар, как в груди учащается дыхание, как напряжение, вместо того чтобы спасть, только сжимается сильнее.       Бой начался по-настоящему.       Дым стлался низко, тянулся по изрытой земле, заполняя собой каждую впадину, каждую трещину, и сквозь эту мутную пелену силуэты казались зыбкими, будто растворялись в горячем воздухе, ещё дрожащем после взрыва.       Сакуя медленно выпрямился, чувствуя, как по коже всё ещё проходит остаточное тепло, как в груди чуть неровно ложится дыхание, и, прищурившись, всмотрелся вперёд, туда, где в дыму угадывалась фигура противника.       — Всё ещё считаешь это искусством? — крикнул он, чуть повышая голос, чтобы перекрыть гул в ушах и треск догорающей земли, и в его тоне сквозила уже не столько насмешка, сколько намеренное, холодное давление. — Пока это больше похоже на истерику с пиротехникой.       Ответ не заставил себя ждать: резкий, почти сорвавшийся крик прорезал воздух, и в нём было слишком много раздражения, чтобы оставаться просто бравадой.       — Заткнись!       Сакуя чуть склонил голову, будто прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, что за ними стояло, и в уголках его губ появилась тонкая, почти лениво-жёсткая усмешка.       — Значит, всё-таки попал, — произнёс он тише, но так, чтобы его всё равно услышали, и в этих словах не было сомнения, только спокойная уверенность.       В тот же момент воздух рядом едва заметно сместился, и Саске оказался рядом настолько внезапно, что Сакуя невольно ощутил короткий, почти рефлекторный толчок внутри, мгновенно подавленный привычкой держать себя в руках.       От него тянуло тем самым холодом, который не имел ничего общего с температурой, но ощущался гораздо отчётливее, как напряжение, доведённое до предела и удерживаемое только силой воли.       — Ты серьёзно собираешься продолжать его провоцировать? — произнёс он негромко, и именно эта сдержанность делала вопрос жёстче любого окрика.       Сакуя повернул к нему голову, задержав взгляд чуть дольше, чем требовалось, словно пытался уловить не слова, а состояние, скрытое за ними.       — Это работает, — ответил он так же тихо, почти буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.       — Он становится опаснее.       — Зато смешнее.       И на это, почти вопреки всему, уголок губ Саске Учиха едва заметно дрогнул, как если бы это было неосознанное движение, мгновенно подавленное, но всё же существовавшее.       Сакуя поймал этот момент сразу, без усилия, так же естественно, как ощущал движение чакры или изменение воздуха перед атакой, и это короткое, почти неуловимое изменение отозвалось внутри странным, тёплым сдвигом, который тут же пришлось задавить, потому что бой не оставлял места ни для чего лишнего.       Он отвернулся первым, возвращая внимание вперёд, и почти сразу почувствовал на себе взгляд — пристальный, настороженный, лишённый прежней показной лёгкости.       Незнакомец смотрел прямо на него, прищурившись, и в этом взгляде уже не было театра, только раздражение, цепкое и острое, как тонкая игла, которую невозможно игнорировать.       В следующую секунду он рыкнул что-то нечленораздельное и резко хлопнул ладонями, и белая глина в его руках пришла в движение с неприятной, почти живой пластичностью, вытягиваясь, скручиваясь, собираясь в знакомые уже формы.       Чакра вокруг него вспыхнула рвано, неравномерно, и от этого становилось только тревожнее.       — Раз вы так хотите стать частью искусства… хм… я покажу вам настоящее произведение! — выкрикнул он, и в его голосе восторг теперь смешивался с откровенной злостью.       Птицы сорвались в воздух одновременно, поднимаясь резким, скоординированным движением, и на мгновение пространство словно втянуло в себя воздух, прежде чем всё снова пришло в движение.       — Справа, — коротко бросил Саске Учиха.       Но Сакуя уже двигался, не дожидаясь слов, потому что тело отреагировало раньше мысли.       Веер раскрылся с тихим щелчком, почти неуместным в этом грохоте, и поток ветра рванул вверх, закручиваясь в плотную спираль, подхватывая дым, пепел и мелкие обломки, разрывая серую пелену и обнажая летящие цели. Его движения оставались плавными, почти текучими, словно он не отражал атаку, а вёл свой собственный, отдельный ритм, в котором каждый шаг, каждый поворот кисти, каждый взмах имели точный, выверенный смысл.       Несколько птиц разорвало прямо в воздухе, и только спустя мгновение последовали глухие, сдержанные взрывы, отдающиеся жаром, который уже не сбивал, но напоминал, насколько близко всё это происходит. И даже сквозь этот жар, сквозь шум и движение, ощущение напряжения не ослабевало, оно лишь сжималось сильнее, становясь плотнее, тяжелее, как предвестие чего-то, что ещё только должно было случиться.       Птицы сорвались почти одновременно, словно подчиняясь единому импульсу, и, резко изменив направление, устремились к Саске, плотной, сжимающейся дугой, в которой уже угадывалась неизбежность удара, неотвратимость взрыва, готового разорвать пространство в следующую же секунду.       Сакуя не колебался и не смотрел на них дольше, чем требовалось для понимания траектории, потому что тело уже действовало раньше мысли, и сложенная печать была не столько решением, сколько продолжением движения, выработанного до автоматизма в тех боях, где промедление стоило слишком дорого.       — Лунный щит.       Слова прозвучали негромко, но в них была чёткость, словно они несли в себе не звук, а действие, и почти сразу перед Учихой развернулось полупрозрачное сияние, мягкое, серебристо-голубое, с глубиной, напоминающей ночную воду, в которой отражается луна, и это свечение не ослепляло, а, напротив, казалось тихим и устойчивым, как нечто, существующее вне хаоса.       Удар последовал мгновенно, и птицы врезались в барьер с той же безжалостной скоростью, с какой летели, но вместо того чтобы прорваться, их взрывы рассыпались по поверхности щита, превращаясь в россыпь света и глухих вспышек, которые скользнули по сиянию и исчезли, оставляя после себя лишь тяжёлый, прокатившийся по воздуху отклик.       Саске Учиха раздражённо выдохнул, и в этом выдохе чувствовалось не облегчение, а почти досада, потому что он видел всё происходящее задолго до удара, различал в глине пульсацию чакры, угадывал момент детонации, и защита, возникшая перед ним, казалась излишней, почти навязанной.       И всё же его взгляд, вопреки этому раздражению, невольно задержался. На Сакуе. Тот двигался среди дыма, вспышек и рваных потоков воздуха с такой лёгкостью, что эта лёгкость выглядела почти неправдоподобной, словно бой существовал для него в иной плоскости, где каждая атака вписывалась в заранее заданный ритм, а каждое движение становилось частью этого ритма, не нарушая его, а продолжая.       Его шаги не сбивались о разрытую землю, не спотыкались о края кратеров, потому что он не просто обходил их, он словно предугадывал их ещё до того, как касался поверхности, и потому двигался не по земле, а над ней, почти скользя.       Ветер отзывался на него, поднимался, закручивался, ложился под его жесты, и лунная чакра, мягко мерцающая на пальцах, казалась чем-то чуждым этому месту, слишком чистым для этой гари и разрушений.       Розовые волосы метались в потоках, глаза оставались сосредоточенными, и в этой сосредоточенности жило то упрямство, которое Саске Учиха знал слишком хорошо, чтобы не замечать.       Он задержался на этом чуть дольше, чем позволял бой. И этого оказалось достаточно.       Следующая атака вошла в пространство раньше, чем он полностью вернул внимание, и только привычка, доведённая до предела, позволила ему не пропустить её окончательно.       — Не отвлекайся! — голос Сакуи прорезал шум боя, и одновременно с этим веер с тихим, почти режущим свистом рассёк воздух, сбивая очередную птицу в сторону прежде, чем она достигла цели.       — Это ты отвлекаешь, — ответил Саске, и в его голосе прозвучало сухое раздражение, за которым, однако, угадывалось нечто более сложное, не сводящееся к простому недовольству.       — О, прости, что слишком красив в бою, — отозвался Сакуя с той же лёгкостью, которая казалась почти неуместной среди грохота и жара, но именно этим и цепляла, выбиваясь из общей напряжённости.       На это даже противник на мгновение замер, и в его движении возникла короткая, едва уловимая пауза, как если бы сказанное выбило его из ритма, разрушило привычную схему восприятия.       — Что у вас за отношения вообще?! — вырвалось у него с раздражением, в котором теперь отчётливо слышалось недоумение, почти искреннее, и потому ещё более резкое.       Сакуя не обернулся и не отвёл взгляда от движения впереди, продолжая держать пространство под контролем, и лишь чуть повёл плечом, сопровождая это движение лёгким поворотом кисти, в котором уже рождался следующий поток ветра.       — Токсичные, — ответил он невозмутимо, и в этом спокойствии было больше вызова, чем в любой попытке спровоцировать напрямую.       Учиха рванулся вперёд прежде, чем противник успел завершить движение, и это было не просто ускорение, а почти мгновенный разрыв дистанции, в котором тело опережало намерение, а намерение — саму возможность реакции; в его руке вспыхнуло чидори, ослепительно яркое, почти болезненное для взгляда, и воздух вокруг задрожал, наполнившись сухим, режущим треском молнии, от которого сжималось пространство.       Незнакомец успел только в последний момент, рванув вверх на своей огромной глиняной птице, и этот рывок выглядел не как рассчитанное уклонение, а как инстинктивное спасение, продиктованное тем самым хаотичным импульсом, который пронизывал всю его чакру.       — Хватит! — взревел он, и в этом крике уже не было ни тени прежнего восторга, только злость, сорвавшаяся с поводка. — Вы оба действуете мне на нервы!       Чакра вокруг него вспыхнула резко, почти судорожно, словно её больше не удерживали в рамках, и это вспышка была не просто усилением, она была предвестником чего-то более опасного, более разрушительного.       Сакуя почувствовал это раньше, чем успел увидеть. Это ощущение пришло мгновенно, ударив изнутри, как резкое падение, от которого на долю секунды перехватывает дыхание, и он уже знал, что сейчас произойдёт, даже не поднимая взгляда.       — Саске… — произнёс он тише, чем собирался, и в этом звуке впервые за всё время проскользнуло нечто, близкое к тревоге.       Противник раскинул руки широко, почти торжественно, и над лесом начала формироваться масса, которая не имела права существовать так быстро, так грубо нарушая привычный ритм боя; она росла прямо в воздухе, собираясь из белой глины, уплотняясь, вытягиваясь, и чем больше становилась, тем сильнее ощущалась её нестабильность.       Она была огромной. Слишком огромной для того расстояния, на котором они находились. И в этой громадности чувствовалась не сила — избыток силы, не удержанной, не оформленной, готовой вырваться наружу и уничтожить всё без разбора.       Улыбка на лице незнакомца растянулась шире, и в ней уже не осталось ничего человеческого, только странное, болезненное наслаждение происходящим.       — Искусство — это… ВЗРЫВ!!!       Слова разорвали воздух, и в тот же момент сердце Сакуи провалилось куда-то вниз, словно под ним внезапно исчезла опора, оставив после себя пустоту и холод.       — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно, уже двигаясь.       Сакуя шагнул вперёд, занимая позицию перед Саске, и в этом движении не было колебания, потому что решение уже было принято, ещё до того, как оформилось в мысль.       Веер раскрылся в обеих руках, и этот жест, обычно лёгкий, почти изящный, на этот раз был резким, жёстким, наполненным напряжением, которое передавалось в чакру.       — Лунный щит!       Свет вспыхнул вокруг них мгновенно, развернувшись не тонкой преградой, а настоящим куполом, плотным, тяжёлым, серебристым, словно отлитым из света, и в этом сиянии было что-то не просто защитное, а упрямое, сопротивляющееся самой идее разрушения.       В следующую секунду земля задрожала.       Сначала едва колыхнулась.       Потом сильнее.       Воздух сжался, и взрыв, ещё не достигший их, уже давил, уже проникал внутрь, заполняя собой всё пространство.       Сакуя стиснул зубы, чувствуя, как техника требует больше, чем он готов отдать без последствий, и как поток чакры уходит из него слишком быстро, слишком резко, не давая возможности выровнять контроль. Щит держался, но это было не устойчивое удержание — борьба.       Он чувствовал, как по поверхности проходят первые искажения, как напряжение собирается в отдельных точках, как свет начинает дрожать.       Слишком много.       Слишком мощно.       И хуже всего было то, что он знал: этого уровня контроля у него ещё нет.       По краям купола начали ползти трещины, тонкие, светящиеся, словно линии на стекле, которое вот-вот разлетится под давлением.       — Не выдержит… — выдохнул он хрипло, уже не пытаясь скрыть напряжение.        Учиха понял мгновенно, без дополнительных слов, потому что в таких ситуациях объяснения были лишними. Он сложил печати быстро, точно, и чакра ударила в землю тяжёлой, плотной волной, от которой даже воздух на мгновение стал вязким.       — Техника призыва.       Пространство исказилось, и из вспыхнувшего облака дыма возникла гигантская змея, её тело было массивным, тяжёлым, с тусклым блеском чешуи, а дыхание — горячим и раздражённым, словно её вырвали из покоя без предупреждения.       — Опять ты, Учиха, — начала она с явным недовольством, поворачивая голову.       — Открой пасть, — перебил её Саске холодно, не давая договорить.       Змея замерла, и в её взгляде мелькнуло не просто удивление, а почти оскорблённое непонимание.       — ЧТО?! — вырвалось у неё, и в этом вопросе уже чувствовалось, что времени на объяснения не будет.       Саске Учиха схватил Сакую за запястье прежде, чем тот успел даже осознать движение, и сделал это с такой резкой, почти холодной решимостью, в которой не было ни объяснений, ни сомнений, а только точный расчёт того, что времени на обсуждения больше не осталось.       В следующий же миг пространство вокруг них сжалось, исказилось и словно провалилось внутрь самого себя, и оба оказались уже внутри пасти гигантской змеи, где воздух был густым, тёплым и странно замкнутым, будто сама реальность на секунду перестала существовать за пределами этого убежища.       Мир снаружи взорвался.       Даже сквозь плоть и чешую, сквозь защиту и искажение пространства, ударная волна пробилась внутрь глухим, тяжёлым грохотом, который ощущался не слухом, а всем телом сразу, как если бы сама змея на мгновение превратилась в резонатор этого разрушения.       Её массивное тело резко повело в сторону, и пространство внутри содрогнулось так сильно, что Сакуя инстинктивно потерял равновесие и, не успев удержаться, вцепился в плечо Саске, ощущая под пальцами напряжённые мышцы и ту жёсткую собранность, которая не позволяла ему пошатнуться даже в таких условиях.       Несколько секунд после этого тянулись странной, вязкой тишиной, в которой не было ни взрывов, ни движения, ни даже привычного давления чакры, и от этого молчания становилось только тревожнее, потому что оно казалось не спокойствием, а паузой перед следующим ударом.       Затем внутри змеи раздалось крайне раздражённое, почти оскорблённое шипение, в котором чувствовалась боль и злость одновременно, и этот звук был настолько живым, что на мгновение разрушал ощущение безопасности.       — НЕНАВИЖУ Учих…       Саске устало прикрыл глаза, словно эта фраза была ему давно знакома и уже не вызывала ни удивления, ни особой реакции, и произнёс почти ровно, с той сдержанной сухостью, которая всегда сопровождала его спокойствие:       — Ты выжила.       Ответное шипение стало ещё яростнее, и в нём уже не было ничего, кроме чистого негодования.       — ЭТО НЕ ОТМЕНЯЕТ ТОГО, ЧТО ВЫ ЗАСУНУЛИ МЕНЯ В ЦЕНТР ВЗРЫВА!       Сакуя, всё ещё не до конца пришедший в себя после резкого перехода и звона в ушах, нервно кашлянул, пытаясь скрыть короткий, почти непроизвольный смешок, который возник на грани усталости и абсурдности происходящего.       — Технически… мы тоже были внутри, — произнёс он с той осторожной интонацией, с которой обычно говорят вещи, способные только ухудшить ситуацию.       Ответ пришёл мгновенно и с новой волной раздражения, в которой уже не оставалось никакого терпения:       — НЕ РАЗГОВАРИВАЙ СО МНОЙ, ЧЕЛОВЕК С ВЕЕРОМ.       На этот раз Саске не ответил сразу, и вместо этого медленно повернул голову к Сакуе, и в этом взгляде было нечто неожиданно спокойное, почти проверяющее, как если бы он убеждался, что тот действительно цел и находится здесь, а не остался где-то в этом взрыве.       — Ты в порядке? — произнёс он тихо, и в этом вопросе не было формальности, только прямое, сдержанное внимание.       Сакуя моргнул, ощущая, как постепенно возвращается ощущение пространства, как пепел всё ещё осыпается где-то снаружи, как звенит в ушах остаточный шум взрыва, и как странно резко ощущается чужое присутствие рядом, когда всё остальное на мгновение исчезло.       — Да, — ответил он наконец, чуть тише, чем обычно, словно проверяя собственное состояние. — А ты?       Саске Учиха задержал взгляд на нём на долю секунды дольше, чем требовалось для простого ответа, и в этом молчании было что-то непривычно прямое, почти лишённое привычной дистанции.       — Теперь да.       Змея издала тяжёлый, почти страдальческий звук, в котором слышалась не столько боль, сколько искреннее сожаление о собственном существовании в компании этих людей, и с раздражённым, протяжным шипением бросила фразу, которая прозвучала особенно отчётливо в замкнутом пространстве её пасти.       — Меня сейчас стошнит от вас обоих.       Когда они наконец выбрались наружу, переход из темноты и тесноты в открытое пространство оказался почти болезненным, потому что воздух ударил в лицо холодом, пеплом и запахом выжженной земли, а сам лес выглядел так, будто по нему действительно прошёлся конец света, не оставив после себя ни привычных звуков, ни живого дыхания природы.       Деревья стояли обугленные, лишённые коры и формы, будто их вырвали из самой идеи жизни, земля дымилась тонкими серыми струйками, и в этом дыме медленно кружился пепел, оседая на всё вокруг как безмолвный след недавнего разрушения.       Сакуя спрыгнул на обломок камня, задержавшись на мгновение, чтобы почувствовать под ногами устойчивую поверхность, и сделал глубокий вдох свежего воздуха, который после всего пережитого казался почти чужим, резким и слишком чистым.       — Никогда больше, — произнёс он мрачно, с таким усталым окончанием фразы, словно в неё уже была вложена целая клятва, не требующая дополнительных объяснений. — Никогда. Больше. Не полезу. Внутрь змеи.       Саске Учиха выбрался следом так же спокойно и собранно, как и всегда, словно взрыв, теснота и разрушение внутри гигантской призывной твари были для него лишь очередным рабочим эпизодом, и, даже не сбив дыхание, равнодушно заметил, глядя на Сакую:       — Ты был внутри меньше минуты.       Сакуя бросил на него тяжёлый взгляд, в котором усталость смешивалась с раздражением, и ответил почти без паузы, не пытаясь скрыть собственное отношение к произошедшему:       — Мне хватило.       И в этот момент их разговор прервал резкий, узнаваемый крик, в котором уже заранее чувствовалась привычная энергия возвращающейся группы.       — Саске!       К ним уже бежала Карин, и её шаги были быстрыми, почти нервными, словно она проверяла состояние мира через скорость собственного приближения, а следом, чуть более неторопливо, подошли Джуго и Суйгецу, оценивая взглядом выжженную территорию, которая ещё недавно была лесом.       — Вот это бахнуло… — присвистнул Суйгецу, задержав взгляд на дымящихся руинах, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько привычная ирония. — Вы реально прикончили того психа?       — Он сам себя прикончил, — сухо ответил Саске, не меняя выражения лица и даже не утруждая себя лишними пояснениями.       Карин в тот же момент оказалась рядом с ним так быстро, будто всё это время держала дистанцию исключительно из уважения к взрывам, и, резко оценив его состояние, почти панически выдохнула:       — Ты ранен! Быстрее, укуси меня, восстановишь чакру!       Сакуя устало потёр шею, наблюдая за происходящим с тем выражением лица, в котором уже смешались остаточная усталость, недоверие и стойкое ощущение, что к подобным ситуациям привыкнуть невозможно в принципе, сколько бы раз они ни повторялись.       Саске молча взял Карин за руку и укусил её без лишних слов и пауз, словно это было таким же обычным действием, как вытащить клинок или сложить печать.       Карин издала короткий звук, подозрительно похожий на счастливый, почти восторженный писк, который резко контрастировал с выжженной тишиной вокруг.       Суйгецу скривился, наблюдая за этим с откровенным отвращением и усталой привычкой.       — Фу. Опять это.       Учиха отпустил Карин, словно завершил незначительное действие, и почти сразу же повернулся к Сакуе с той спокойной, но не допускающей возражений уверенностью, которая обычно означала, что обсуждение уже закончено, даже если его ещё не начинали.       — Ты тоже.       Сакуя даже не сразу моргнул, словно на секунду не поверил, что эти слова действительно были адресованы ему, а затем медленно, с усталой интонацией, в которой уже накопилось слишком много пережитого за последние минуты, выдохнул:       — Нет.       — У тебя почти нет чакры, — так же ровно заметил Саске Учиха, не повышая голоса и не делая из этого ни угрозы, ни просьбы, а просто констатируя факт.       — Я всё ещё сказал «нет», — отозвался Сакуя, чуть сильнее выпрямляясь, как будто сама принципиальность могла компенсировать истощение.       Карин на мгновение замерла, переводя взгляд с одного на другого, и в её лице появилось осторожное, почти растерянное выражение, как у человека, который внезапно оказался в ситуации, где правила поведения перестали существовать.       — Э-э… вообще-то я против… — начала она неуверенно, но не успела договорить.       — Какая разница! — раздражённо отрезал Сакуя, резко повернув голову в её сторону, и в этом голосе впервые за всё время прозвучало не столько усталое раздражение, сколько откровенное возмущение. — Это странно!       Суйгецу тут же оскалился, наблюдая за сценой с тем выражением, в котором уже смешались любопытство и привычная насмешка, словно происходящее для него было не опасной ситуацией, а очередным поводом для развлечения.       — О, а вот это уже интересно, — протянул он, явно не собираясь вмешиваться.       — Заткнись, — мгновенно бросил Сакуя, даже не удостоив его взглядом.       Саске тем временем сделал шаг вперёд, и это движение было настолько спокойным и уверенным, что в нём не осталось ни тени сомнений, будто решение уже принято и не подлежит обсуждению.       — Сакуя, — произнёс он ровно, и в этом обращении не было ни давления, ни просьбы, только факт присутствия.       — Нет, — повторил Сакуя, хотя в голосе уже начала проскальзывать усталость, которая делала сопротивление менее убедительным.       — Ты еле стоишь.       — Я прекрасно стою, — ответил он автоматически, почти упрямо, и в подтверждение собственных слов действительно попытался удержать равновесие чуть дольше, чем следовало, но тело предательски качнулось вперёд, выдавая накопившееся истощение.       Джуго молча отвёл взгляд, словно счёл происходящее слишком странным даже по меркам всего увиденного за день, и предпочёл не вмешиваться вовсе.       Учиха тяжело, почти незаметно вздохнул, и в этом вздохе не было ни раздражения, ни терпения, только короткое принятие неизбежного, после чего он без лишних слов шагнул ближе и, не оставляя Сакуи времени на реакцию, спокойно, но уверенно схватил его за запястье, резко притягивая к Карин.       — Саске, не смей… — успел выдохнуть Харуно, но фраза оборвалась на середине, потому что сопротивление оказалось запоздалым и уже не имело значения.       В следующий момент он был вынужден сделать то, чего категорически не хотел, и всё это произошло настолько быстро и безэмоционально, что само событие выглядело почти абсурдно на фоне выжженного леса и остаточного дыма.       Повисла мёртвая тишина, в которой не было ни шуток, ни раздражения, ни даже привычного движения чакры, и от этого молчания ситуация стала только более неловкой и тяжёлой, чем любой взрыв до этого.       Сакуя тем временем медленно отпустил руку Карин, словно только сейчас до конца осознав, что именно произошло, и, подняв взгляд, с абсолютно шокированным выражением лица повернулся к Саске, в котором смешались неверие, усталость и остаточное ощущение абсурда, не отпускавшее его после всего пережитого.       — …Ты только что сделал это насильно, — произнёс он медленно, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри это явно давалось ему с трудом.       — Ты бы продолжил спорить, — спокойно ответил Саске Учиха, не меняя выражения лица и не придавая ситуации ни малейшей эмоциональной окраски, будто речь шла о чём-то совершенно бытовом.       — Конечно бы продолжил! — тут же вспыхнул Сакуя, и в его голосе прозвучала смесь возмущения и искреннего непонимания, как если бы сама постановка вопроса была оскорбительной.       — У нас нет времени, — так же ровно заметил Саске Учиха, не позволяя разговору уйти в сторону и даже не пытаясь смягчить формулировку.       — Это не аргумент для… для… ЭТОГО! — Сакуя запнулся, подбирая слова, которые могли бы хотя бы приблизительно описать происходящее, но в итоге лишь сильнее подчеркнул, насколько нелепой ему казалась ситуация.        Учиха при этом выглядел совершенно невозмутимо, словно всё произошедшее не выходило за рамки обычной боевой практики, и в этом спокойствии было что-то особенно раздражающее, потому что оно не оставляло пространства для эмоционального сопротивления.       Суйгецу уже откровенно смеялся, не скрываясь и не пытаясь сдерживаться, наблюдая за ними с тем самым выражением человека, который внезапно получил слишком хороший материал для шуток.       — О боже, вы реально как старая супружеская пара, — протянул он, явно наслаждаясь эффектом своих слов.       — Я убью тебя, — безэмоционально ответил Сакуя, и в его голосе не было ни вспышки, ни угрозы, только усталая констатация намерения, произнесённая почти автоматически.       — Видишь? Уже семейные ссоры, — тут же парировал Суигецу, продолжая улыбаться так, словно только что подтвердил свою теорию.       Карин всё ещё держалась за руку Саске, не отпуская её так, будто сама не до конца понимала, как реагировать на произошедшее, и её взгляд метался между ними с выражением, в котором странным образом смешивались смущение, растерянность и что-то очень близкое к восхищению, от которого ей самой, возможно, становилось ещё хуже.       Сакуя шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу так, словно пытался стереть с него весь накопившийся за последние минуты абсурд, усталость и остаточные эмоции, и только после этого заговорил уже более собранно, возвращая себе ту серьёзность, которая обычно проявлялась в моменты, когда шутки переставали работать.       — Вообще-то… — начал он медленнее, чем обычно, словно подбирая слова не только для смысла, но и для того, чтобы наконец вернуть разговор в реальное русло. — Я хотел сказать кое-что важное до того, как меня насильно втянули в ваши странные ритуалы восстановления.       Учиха ответил почти сразу, без лишнего давления в голосе, но с той краткой, холодной определённостью, которая всегда означала готовность слушать только то, что действительно имеет значение.       — Говори.       Сакуя на мгновение отвёл взгляд в сторону выжженного леса, где дым ещё медленно поднимался над землёй, а воздух оставался тяжёлым и горячим, и его выражение лица постепенно изменилось, становясь более жёстким, собранным, лишённым привычной иронии, будто вместе с словами он переключался в совершенно другой режим восприятия.       — Я видел Сакуру, — произнёс он наконец, и в этом имени не было ни эмоций, ни сомнений, только факт, который он счёл важным.       Саске едва заметно замер, и это движение было настолько тонким, что со стороны его можно было бы и не заметить, если бы не то, как резко изменилась сама атмосфера вокруг него, словно пространство на долю секунды стало плотнее.       — Она была недалеко отсюда, — продолжил Сакуя уже ровнее, фиксируя взгляд на линии леса, где дым сливался с тенью деревьев. — И мы с ней сражались.       Карин удивлённо моргнула, словно не сразу уловила смысл сказанного, и в её голосе прозвучала растерянность, смешанная с привычной ревнивой настороженностью.       — Твоя сестра?       — Ага, — коротко подтвердил Сакуя, не вдаваясь в детали, которые сейчас только утяжелили бы разговор.       Суйгецу присвистнул, оценивающе переводя взгляд с одного на другого, и в его голосе прозвучала привычная насмешка, за которой, однако, угадывалось искреннее любопытство.       — Семейка у вас, конечно…       — Команда номер семь где-то рядом, — продолжил Сакуя, игнорируя комментарий так, словно тот не заслуживал даже минимального внимания, и его голос стал ещё более собранным, потому что теперь речь шла уже не о личном, а о времени и угрозе. — Если они идут по нашему следу, времени мало.       Саске Учиха медленно отвёл взгляд в сторону, туда, где сквозь дым темнел лес, и в этом движении чувствовалась не задумчивость, а уже принятый внутренний выбор, который не требовал обсуждения и не допускал альтернатив.       Имя «Итачи» словно повисло в воздухе невысказанной тенью, тяжёлой и плотной, как всё, что не было произнесено вслух, но уже определяло направление пути.       — Тогда идём быстрее, — холодно сказал Саске Учиха, и в этой фразе не было ни сомнений, ни паузы, только окончательное решение.       Сакуя посмотрел на него в этот момент чуть дольше, чем следовало бы, и впервые за всё время, несмотря на усталость и дымящийся вокруг выжженный лес, он ясно почувствовал нечто странное, почти тревожное, поднимающееся внутри вместе с осознанием того, что этот путь уже выбран и не будет изменён, и от этого на душе у него впервые стало действительно волнительно, потому что в этом спокойном, непреклонном решении Саске не оставалось места для обратного шага.