Сборник по Любовь и глубокий космос

200 год до нашего времени — Ты с ума сошёл? Это же ребёнок! — массивный, покрытый перламутровой чешуей хвост поднимается, с силой ударяя по пенистым волнам берега, обрызгивая Дракона морской водой. Сайлас рычит, раздражённо, гортанно, и рев этот вскарабкивается от живота к горлу, пропитанный глубоким негодованием перед чужой глупостью. — Человеческий ребёнок, глупая ты рыба. Он подступает, и под его широкой когтистой ступнёй, под твердой кожей, разогретой от гнева, твердеет песок. Рафаэль же, будучи более милосердным, злится сильнее, скользкой перепончатой рукой прикрывая голову маленького мальчика, стараясь спрятать его от гнева такого могучего и грозного существа, как Сайлас. Ребёнок жался к его мокрому, холодному телу, по колено зайдя в воду. Красное от слёз лицо едва виднелось из-за ширмы волнистых волос Бога, но даже так Сайлас видел, как дрожит это отродье. — Но он всё ещё детёныш, Сайлас! Ты что, убьёшь ребёнка? Из широко раздутых ноздрей выходит пар, и Сайлас терпеливо выдыхает, выпрямившись во всю свою королевскую стать, стараясь держать контроль перед всепоглощающей яростью. Он ненавидел людей. Всех без исключения. По его мнению, эти твари — иначе он их не называл — недостойны жизни. Зачем спасать тех, кто губит других? Природу, жизни, даже самих себя. В чём смысл помогать и спасать тех, кто сам себя истребляет? — С каких пор ты стал жалеть человечество? Или забыл, кто именно вылавливает из моря женщин и детей твоего народа? Забыл, что они делают с нашим потомством? Рубиновые глаза горели, но он старательно оставался в узде, слушая, задаваясь вопросом: почему эта безмозглая рыба ему, чтоб его, дорога? Потому что у этого придурка, внезапно возомнившего себя святым, половина его сердца, и он не хочет, чтобы она разбилась. — Это делают взрослые, — Протестует он, и пальцы его, нежные, мягкие, ласкают пряди на затылке взволнованного мальчишки, аккуратно, трепетно, опасаясь напугать столь юную душу ещё сильнее. — Ты предлагаешь убить щенка волка в стае обученных волкодавов. Это неправильно. Рык выходит сквозь зубы, но Сайлас всё же находит в себе степенность, расслабляясь. Голос его, всё ещё недовольный, но более спокойный, звучал хрипловато, то ли от стужи ночного воздуха у моря, то ли от злобы: — Он сам станет волкодавом, когда вырастет. — Хвост бьёт затвердевший песок, разбивая гладь свежего стекла на колючие осколки. — Он станет охотником и убийцей, как все люди вокруг этих земель. А ты хочешь сохранить жизнь тому, кто в будущем станет для нас проблемой. — Или он положит конец войне. Что, если он станет тем, кто свергнет Императора? — Море за его спиной, до этого бушевавшее, успокаивается, словно почуяв спад спора и ссоры двух Великих. — Каждая жизнь ценна, Сайлас. Нельзя разбрасываться чужими душами как жребиями. В тот раз Сайлас уступил Рафаэлю... К сожалению. Возможно, убей он мальчишку, на одного охотника стало бы меньше, и его жизнь не была бы прервана чужим клинком — в попытке защитить того, чьи волны убаюкивали его беспокойный сон долгими ночами... 2048 год нашего времени Это была небольшая кофейня на краю города. Шум мегаполиса раздражал, тревожил, и Рафаэль не мог привыкнуть к потоку этой бесконечной суматохи вокруг. Всё выводило из себя, злило, нервировало, и кофе уже не казался таким вкусным, как минуту назад. Он остыл, скис, и молоко покрылось какими-то комками, некрасиво расплывшимися по поверхности тёмной глади напитка. Стакан он отставил, неизменно морща нос, даже не пытаясь казаться дружелюбным сегодня. Не тот день. Не то настроение. Годовщина, всё-таки. И сердце, ко всему прочему, беспощадно болело, сжимаясь в какие-то колючие тиски, отдавая импульсом в живот, в руки. Всё тело ломило, скручивало, не переставая бил озноб. Но вместо тёплой кровати он отдал предпочтение прогулке по городу... — Действительно, — Шепчет, складывая из расписанной собственными узорами салфетки незатейливое оригами. — «Глупая рыба». Самолётик, хлипкий и неустойчивый, вылетает со второго этажа, с веранды, где он сидел, криво пикируя куда-то в лужу у аллеи со скамейками. Зрелище печальное... Чем-то напоминает его самого. Жить с этой мукой, болью, сдавливающей рёбра, подобно неудачному полёту бумажки — в финале всё равно упадёт в лужу. — Всё же пора домой. Том будет ворчать. Зачем я вообще его нанял? — Бурчит себе под нос, как делал последнюю сотню лет, вставая. Пальто мягкое, перинестое, удачно садится на широкие плечи, и он невольно касается носом воротника, вдыхая отголоски духов, специально подобранных однажды. Единственный парфюм, способный передать хотя бы подобие запаха его... Хотя нет. Не был он его. Всё дело в разделённом напополам сердце, а не в настоящих чувствах. Ему бы вернуть свой кусок и всё станет... Вскрик. Его собственный. Болезненный, громкий, такой, что бьёт куда-то в затылок, пробирая изнутри. В глазах плывёт, и он едва успевает ухватиться пальцами за перила, не упав, находя опору. Пульсация в висках бьёт, сводит скулы, и он выдыхает с хрипом, словно внезапно всё внутри сжалось в один общий кокон. Эта агония длилась секунду, но этого хватило, чтобы ноги подкосились, не в силах удержать вес тела. Лиловые глаза, найдя фокус, щурятся и... Это было странное чувство. Как если бы вы долго собирали пазл, и наконец нашли последнюю, потерянную в бардачке дома деталь. Он стоял внизу. Почти в конце аллеи. Грубые, шершавые пальцы ласково вытирали слёзы какого-то мальчишки. Совсем ещё ребёнка. Рафаэль не слышал, но, судя по невнятному шевелению губ, его кто-то обидел из старших. Мужчина рядом хмурится, продолжая успокаивать нерадивое дитя так, словно говорил с маленьким котёнком, не знающим, куда приткнуть свой мокрый носик после потери материнского тепла: неловко, хмурясь, выглядя угрожающим, но пытаясь унять чужой страх неумелыми попытками. Это был он. Сайлас. Белые волосы и алые глаза. Рога и чешуя исчезли, но этот взгляд, эта стать... Их легко узнать даже здесь, в этом искажённом технологиями мире, где найти покрытый дикими деревьями лес — чудо. И он... его Дракон... Успокаивал человеческое дитя. Тех, кого когда-то презирал, ненавидел. Тех, кого однажды пожалел Рафаэль и это стало самой большой ошибкой в его прошлой жизни. Отвратительно. Почему он ведёт себя так с теми, кто уничтожил его? ...Что ж. Даже если это он, тот некогда Великий Король Гор, то сейчас вся эта власть и сила ушли в забвение, оставив перед Рафаэлем всего лишь человека с кусочком его сердца внутри.