Сборник по Любовь и глубокий космос

— Простите, сэр, я… Вас не помню. Мы знакомы? Мы знакомы… Были. До аварии. И я бы отдал всё на свете, чтобы не выкрикнуть тебе в лицо те гнилые слова, вызвавшие такую гримасу боли, от которой даже моё прогнившее насквозь сердце заныло. Прикоснуться, утешить, обнять… Дай мне намёк, шанс всё это вернуть, всё восстановить, забыть о тех муках, которые ты стерпела из-за моего дрянного характера. В её глазах отражалось нечто далёкое и туманное. Возможно, там, за пеленой травм, прячется наша первая встреча. Её дрожащее тело, опухшее от слёз лицо. В тот день мне не удалось пройти мимо… А стоило. Будь я умнее, ничего бы не произошло. Дай я ей денег, отправив в отель, сейчас бы она была цела, а моё сердце занято кем-то другим. — Сэр… Вы плачете? — Её голос, ласковый, беспокойный, тянулся к моему разуму, и тело реагировало, сдавливая лёгкие от нехватки воздуха. Блять… — Аллергия на запах больницы. — Встал я через силу. Остаться с ней? Нет… Нет. Мой вид её беспокоит. Лучше подождать там. На базе. Отошлю сюда близнецов, пусть присмотрят за ней, пусть порадуют своими тупыми шутками. И я действительно хотел уйти, прежде чем её худые, бледные от потери немыслимого количества крови пальцы схватились за край моего пиджака, сжимая. Она — как маленькая, потерянная в шуме мегаполиса девочка, найдящая среди серых лиц одно яркое пятно, — цепляется так отчаянно, так жадно, даже если не может вспомнить причин этого состояния. — Ты… — Запнулась, так смешно сведя брови к переносице, очевидно растерявшись от смешения собственных чувств. — Вы куда? — На работу. — Искать крысу, посмевшую навредить той, кто вообще не должен был участвовать в моей грязи. — Нужно работать. — Вы вернётесь? С такой надломленной надеждой говорить подобное… Боги. За что меня так наказывают? Неужели я настолько плохой человек? Глупости. Это милосердие. Будь я хуже, они бы её убили, но нет. Она жива… Спасибо. Не знаю, кого я молю, но спасибо. Ненавижу вас, но… — Вернусь. Завтра утром… Хорошо? Кивнула… Дурочка. Безмозглая. Тянется ко мне, как мотылёк на свет. Думает, пади, что я не знаю, не вижу, не обращаю внимания на её слова и признания… А нет. Видимо, идиот здесь только я.

Двадцать два часа назад. До настоящего времени.

У Сайласа был скверный характер. И дело не в стойкости или бравде его слов и поступков, просто… С ним нелегко. Особенно если ты не часть его «стаи», как бы плоско и грубо это ни звучало. Это не тот человек, который легко примет у своих ворот чужака, нет… К нему следует подступать медленно, степенно. Как к дикому зверю — с холодным рассудком и отвагой, не ожидая мгновенных объятий и ласки. Отношения с ним— как игра в карты: затяжная партия с тысячью исходов. Там нет точного расчёта, скорее уж азарт и удача. Я поняла это не сразу, но даже так научилась угадывать его настроение, мысли, поступки… Особенно тяжело было в те вечера, когда его дрянная натура замыкалась в себе, прячась от мира в стальной кокон без щелей и окон. Как пробиться сквозь толстую кожуру броненосца? Нажать на правильное место между шеей и телом. У Сайлуса примерно такая же история — найти точку и давить, ковырять, выискивать. Конечно, его это раздражало, но даже сквозь пелену негодования он позволял подойти ближе. Хотя, я всё ещё считаю себя полной дурой, раз мне хватало сил и терпения двигаться к нему даже наперекор северным ветрам, упрямо желая прикоснуться к этой покрытой шрамами душе. Фу… Звучит как-то приторно. Отвратительно. Слишком нежно для нашего дуэта. Особенно неприятно было слушать об МС. Иногда Сайлас пил… Не до беспамятства, но его сознание куда-то уплывало после третьего бокала, и он позволял себе лишние откровения. Мне нравилось — и по сей день нравится — тешить себя мыслью, что дело было во мне. В том, как я влияла на него, как он доверял мне, ощущая комфорт, хотя, по сути, наверное, ему просто хотелось с кем-нибудь поговорить. А тут я. Влюблённая, простодушная иноземка. Впрочем, даже о МС он говорил не полно, не масштабно. Его истории напоминали калейдоскоп с кучей разноцветных стекляшек, смешанных в одну затейливую фигуру: легко разбить, развеять, сложить новый силуэт. Её имя он произносил задумчиво. Иногда нежно, иногда грубо, и от первого кололо сердце. Глупо ревновать к любви подобного рода. Да и не любовь это вовсе — оковы, цепи, сковывающие и не дающие взлететь, как чёртов поводок на дворовой собаке. А он терпел… Или ему нравилось ощущать зависимость от кого-то. Видеть туманную цель на горизонте: недосягаемую, но желанную. Я до сих пор помню наш первый диалог об этом… О ноше, о судьбе, о невозможности выбраться из глубокой ямы. Поэтому я многое ему прощала. Слишком многое…

***

Близнецы сидели в моей комнате, протирая свои метательные ножи моим одеялом. Наглости им, конечно, не занимать. Пара голодных галок, увидевших во мне кусочек сливочного сыра. Курлычут рядом, дёргают, подбивая на авантюры. Впрочем, если бы не их взбалмошный характер, я бы могла сойти с ума в слишком холодном пейзаже Зоны 109. Они как пара огней в тёмном лесу — греют, держат на земле, не давая окончательно сдаться и замёрзнуть. Иногда мне кажется, им и самим надоели терзания Сая, а во мне они увидели… надежду? Ладно, нет, слишком уж пафосно это звучит, если говорить собственными устами. А от них такого комплимента ждать не стоит, максимум — «Дурачка». И то, нежное окончание — скорее роскошь, чем база. — Это плохая идея. — И выгнать бы их из спальни, пока этими ножами все простыни мне не изрезали, так нет, — жалко. Похожи на уличных котят, как на таких злиться? — Это гениальная идея! Никто ничего не поймёт, а ты получишь авторитет у Босса. Авторитет в глазах Сайласа я потеряла ещё в ту ночь, когда почти не отсосала ему, пьяному, в его же спальне. Едва ли этот баланс вселенной теперь можно восстановить. Но близнецов я слушала крайне внимательно, примеряя на себя столь бестолковую ситуацию: — Вы предлагаете мне самостоятельно пойти на поиски «крысы». Я похожа на самоубийцу? — Ты похожа на отчаявшуюся. — Спасибо, Киран… Мы всегда с тобой были поразительно близки. — Всё проще. — В следующий раз, Люк, бей брата не в бок, а в глаз. Для моего личного успокоения. — Мы сделаем вид, что ты поехала на поиски. Скажем Боссу, он разозлится, а когда мы «найдём» тебя, ты уже будешь лежать в больнице! С потерей памяти. И вот тогда станет ясно, как он на самом деле к тебе относится. Иногда закрадывается мысль, что в прошлой жизни эти двое мечтали писать сценарии для турецких сериалов, но судьба так неблагосклонно привела их в мир преступности и крови. — Если он узнает, нам всем конец. — Не узнает. Ты же хорошая актриса, да? Нет… Я была дерьмовой актрисой. И вся идея казалась мне ужасной, но… Кажется даже эти двое устали от странной погоней Сайласа за невидимой нитью.

***

Всё же мне начинает казаться, что судьба существует. Она извращённая, сложная, ветвистая и просто необъяснимая. Её дорожки тонкие, тернистые, и, пробираясь сквозь череду преград, ты неизменно вгоняешь в кожу занозы, однако по её велению так или иначе приходишь к нужной точке. Единственное твоё решение — путь, а не исход. И пусть звучит это непрезентабельно, с какой-то стороны даже жестоко и грубо, но всё остаётся на своём месте: есть точка, к которой ты должен прийти. Хотя, вероятно, точек несколько, и Судьба, будь она картой, меняла бы свою траекторию подобно лестницам Хогвартса. Слишком уж сложно об этом сейчас думать… Я попала в аварию. Не случайную, не глупую. Согласилась на план близнецов, дура. От безнадёги, наверное, но села в авто, инсценируя свой уход, направляясь в больницу, с которой, вроде как, договорился Люк… Не знаю, что именно он сказал или сделал для этого, да и не важно. …У Сайлуса много врагов. И много тех, кто с радостью его предаст. Иначе объяснить это я не могу. Было больно… Блять. Как же было больно. Ноги сдавило частью проминавшегося от удара внутрь капота, и я с трудом выползла из машины, искорёженной, разбитой. Это была фура, какой-то грузовик, въехавший мне в бок, отчего машина, перевернувшись, скатилась с утёса на берег сточной реки. Я… испугалась смерти. Впервые, наверное, за долгое время меня опоясал страх чего-то неизвестного. Я всегда боялась умереть. Иррациональный ужас окутывал с ног до головы каждый раз, стоило подумать о неизбежном, и из глаз, солёными каплями, лились слёзы. Сейчас, лёжа на земле, в тумане своей глупости и потока неправильных решений, мне было так же страшно. Так же отчаянно… Как в детстве, когда, проснувшись от кошмара, звала маму, умоляя никогда не умирать. Все дети так делают… Цепляются за подол материнского халата в нелепый цветочек, заливаясь истерикой в отчаянной просьбе не бросать, не покидать этот мир, клянясь придумать эликсир бессмертия. Пузырёк с вечной молодостью. Это приходит внезапно. Так же, как и осознание старения. Удивительно, что я начала думать об этом, лёжа в грязи, теряя кровь, с трудом успев набрать номер скорой помощи больницы, до которой так и не добралась самостоятельно.

***

И вот… больница. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я пришла в себя, разбуженная неприятным зудом в сгибе локтя, от иглы капельницы. Я никогда не видела Сайласа таким… Даже не знаю, как описать. Мой словарный запас не так велик, но… Он был холоден и, как мне показалось, напуган. Если на этом лице вообще способен отражаться страх. А ещё… Кажется, впервые за всё время, что мы знакомы, он смотрел на меня так нежно, так благоговейно и с таким отчаянием, словно действительно боялся потерять. Это длилось меньше мгновения, но мне хватило и этих скользких секунд, чтобы выдохнуть с облегчением. Только вот, наверное, врать об амнезии было глупостью. Но что сделано, то сделано. Назад уже не свернуть.