Часть 1
31 декабря 2025 г., 15:02
Клим Келлер, сын старшего из семьи Келлеров – бывших контрабандистов девяностых, стал моим сводным братом зимой наступающего две тысячи тринадцатого года.
"Мой милый новогодний подарок", который я получил после боя курантов и президентской речи. Мечтая о машинке на радио-управлении, я никак не ожидал того, что вместо нее на меня будут глядеть его диковатые черные глаза. До сих пор не знаю, стоило ли мне расплакаться или обозлиться в первую очередь?
Я все еще хорошо помню это мгновение, какой разной реакции удостоились наши будущие "родители" после такой ошеломительной новости. Недоумевающий я, подавившийся детским шампанским, вставшим где-то в горле, и он, томно сказавший мне "будь аккуратнее". Он, улыбнувшийся мне своей кошачьей ухмылкой через салаты, мясную нарезку и бутылку красного вина, что пила моя мама.
– Вижу, что ты удивлен, но... – мама, что вывела меня за руку в кухню и постукивала ребром ладони по спине, чтобы остановить приступ кашля и слез, хлынувших на глаза от натуги, все приговаривала мне, что я должен что-то там "понимать". – Но ты уж постарайся стать Климу хорошим братом. Не расстраивай меня, слышишь? Это шанс... Ну же, Фимушка, заканчивай кашлять и пошли за стол скорее. Еда уже вся остыла пока мы тут с тобой успокаиваемся.
– Не... хо... чу... – еле слышно пробормотал я, пока новый приступ не захватил меня с головой, а мама не всадила мне очередной удар меж лопаток.
Я дышал с трудом, но мне все хотелось сказать, что это действительно лишь удивление.
Это не была неприязнь, которой я еще не успел обрасти или притянуть за уши как правду. Однако невозможно было представить себе вариант, в котором каждому из нас пришлось бы по душе такое сожительство и неожиданное внутрисемейное сплочение. И все же вот оно, прямо на ладони. Кривое, уродливое, страшно нестерпимое изменение, выбившее меня из колеи. Я и не представлял, что огня боятся потому, что он сжигает собой все, а не потому, что он непокорный и властвующий перед любым иным разрушением.
Считаю, что все же потому и не был так уж и категорично против, если бы в моей жизни и жизни моей матери появился кто-то третий. Что страшного может быть? Подумаешь, в самом деле? Разве это большое дело: впустить в жизнь или привязать к себе человека? И это после того-то, как я уже один раз пережил развод родителей и растерял связи со всей его линией родственников. Теперь же я мог бы научиться примирительному воссоединению утерянного родителя и приобретению старшего брата, даже если и таких, как эти самые Келлеры.
Все это хотелось объяснить матери, которая вдруг отдернула от меня руки и свирепо вздохнула всей грудью, когда я выдохнул в последний раз и втянул носом всю сырость. Теперь, я понимаю, как ужасающе это могло быть. Она, и без того встревоженная, кажется, расценила все это по-своему, не дав мне и шанса на справедливое оправдание.
Неожиданно полоснув меня кухонным полотенцем по затылку, так подло и со спины, она прижала меня, дрожащего и тяжело дышащего, свободной рукой к умывальнику и зло прошептала, как змея:
– Слышать даже ничего не хочу! Я уже все сказала! Какой же ты тупой! – так же быстро отпустив и отпрянув, мама, больше ничего не говоря, бережно повесила полотенце на крючок, совсем рядом с моей головой. Близость ее ладони и фантомное тепло встревожили меня каким-то впервые испытанным чувством – раньше она никогда не причиняла мне физической боли намеренно. Постыдное наказание по неоправданной причине уязвило меня, и я даже повернулся к ней, чтобы взглянуть в глаза и увидеть в них хоть каплю переживания. В ее глазах, бывших точь-в-точь как мои, не было ничего, кроме раздражения.
Все это началось только после знакомства с отчимом. И гнусные обзывательства, которых я от нее никогда не слышал, и тычки по голове, не говоря о том, что мы больше не держались за руки в людных местах. Теперь я превращался в неприязненный буксир, который она тащила по переулкам за запястье. Мама сваливала на меня пакеты из магазина, которые я не мог нести, а только волочить по асфальту, и все это сопровождалось ее нытьем о моей слабости. Заикаться о том, что я был невысоким и щуплым, не в меру "маленьким" среди своих пацанов, даже не стоит. Синяки не проходили, а я изнутри наливался едким страхом, управляющим мной, как Создатель управляет всеми нами. Это злило меня до ужаса, как и невозможность осадить ее, препятствовать оскорблениям и побоям. Я все терпел. Ничего не понимал, но впитывал, не желая вызывать в ней бурю, сильнее предыдущей.
Тем не менее я не осознавал что точно произошло, пока не столкнулся с отчимом сам, еще пару месяцев назад, когда он вышел в старом багровом отцовском халате из маминой спальни.
– Здарова, солдат, – поздоровался он тогда, протянув мне свою огромную ладонь вперед. Улыбка так и съехала на один уголок губ, когда я вместо правой руки подал ему левую, и мы просто неловко переплелись конечностями, как червяки. Это было очевиднейшей моей глупостью. Я еще не знал как нужно было здороваться по-мужски, и он сразу это понял. Что во мне чего-то не хватает, чтобы замечать меня, разговаривать со мной, а не наставлять и приказывать, как он всегда это делал потом.
Мы разошлись по сторонам, но оба в тот день оставили друг о друге пренеприятнейшее впечатление, как я сейчас понимал. Так я его запомнил: неотесанный, живущий по понятиям, со скверным характером и неоправданным желанием заполучить всеобщее уважение. Страшный человек, выигравший доверие у матери.
Мой новый папа.
Он был бывший криминальный элемент, тяготивший своей присягой весь честной народ нашего маленького города. Кажется, все его знали. Знали и боялись связываться, все, кроме моей матери, естественно. Что именно стало определяющим фактором того, что вечно пьяный и глухой к слову "честь" приживала с ниткой и рублем в кармане, пришелся по душе моей разведенной, но не потерявшей достоинства матери, сказать трудно. Но и, справедливости ради, в расцвете кризиса никто не считал за подвальную романтику союз плохого парня с нычкой ворованной золотой кучи слитков, зарытых на деревенском кладбище под могилой молоденького лейтенанта второй мировой войны, и скромной бухгалтерши с прицепом. Нет, все же есть в мире понятные вещи, объяснимые сами собой.
Неясным оставалось только то, как я должен был делить свою жизнь, вполне мирную и степенную, вместе с ними? С ним и его не менее интуитивно пугающим, хотя и интересовавшим меня взрослым сыном.
Тяжело вздыхаю в сложенные одна на другую руки и пытаюсь приподняться с полусогнутых коленок, как помню. Холодно, липко от крошек, оставшихся на столе, и так обидно за то, что отругали не за что-то, а так, потому что накопилось и захотелось выплеснуть. Спина все еще ощущает на себе вибрацию удара и пока я переживаю маленькое падение своей старой судьбы, за соседней дверью раздаются веселые крикливые голоса и поздравления. Меня тошнит от этого и я сплевываю вязкую слюну с привкусом пюре, которое приготовила мама к новогоднему столу. Мое любимое, но теперь такое кислое и противное во рту. Сплевываю еще раз и умываюсь холодной водой из-под крана.
Я так и застываю, как дурак, с подрагивающими пальцами на кнопке крана с переключателем, когда вижу через щелку двери, как Клим наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица, стоя в стороне. Темнота практически скрывает парня, но я вижу очертания. Вижу и пугаюсь до чертиков.
Читаю по его губам выражение "маленькая тварь", пока он улыбается мне. Так же нахально и во весь рот, как и минутами ранее, а я совсем не чувствую себя от всего этого сокрушающего меня ощущения собственной ничтожности перед всеми сильными и безразличными ко мне взрослыми. Если бы я стоял в кругу этих людей, называющихся моей семьей, и им отдали бы приказ разорвать меня на куски, кто из них сделал бы это первым? Они бы накинулись на меня всей своей животной стаей?
И что дальше? Что со всеми нами сделают эти кардинальные изменения, о которых я никогда никого не просил? Будет ли этот ад хуже другого, того, в котором я пребывал с осознанием того, что человеческие отношения непрочны, а если поиграться буквами, то становящиеся легко "порочными". Ничего не будет как раньше и я стану другим человеком.
Клим ушел, оставляя меня одного еще на минуту, пока я не расслабился достаточно, чтобы вернуться. Я знал, что не стоит задерживаться, а в светлую залу с новогодним столом я должен зайти со счастливой улыбкой.
Мне было странно и дико, еще и хотелось все же заплакать...
А на следующий день они уже переехали к нам, устроив целую эпопею. Посмотреть здесь было на что: один другого хлеще подбитые мужики, будто вчерашние заключенные, а на самом деле приходящиеся друзьями отчиму, таскали то чемоданы, то коробки на наш четвертый этаж. И всего этого барахла было так много, что я удивился, когда Клим взошел, словно непобедимый рыцарь среди всех них на порог нового дома с одной лишь спортивной сумкой наперевес такому же маленькому пакету, куда уместилась вся его обувь.
Мне только и оставалось, что представлять в своих худших кошмарах, одолевших меня еще в новогоднюю ночь, пока мы вместе спали на моей кровати с братом, как мы будем существовать под одной крышей. Я уже сообразил, что мне никуда не деться от него, а ему – от меня, когда он прошествовал по периметру уже "нашей" с ним спальни, и довольно помычал. Комната и правда была велика, хватило бы места уместиться еще одному человеку, чем явно и решили воспользоваться, забывая о том, что мне тоже нужен свой тихий угол. Но где-то в глубине души я надеялся, что он будет разочарован мной еще сильнее и уйдет, может быть, останется жить на их старой с отцом квартире. Однако Клим лишь согласился с тем, что места хватит обоим, тем более, что тому скоро было поступать в университет и он "не станет меня сильно стеснять своим присутствием".
Клим не храпел и не болтал во сне, но был беспокойным, хотя его умиротворенное лицо не выдавало вообще никакой лишней мысли или негодования. Он так крепко спал, что не проснулся ни от громкого салюта под окном, ни от того, когда я неловко перелезал через него, чтобы сходить под утро в туалет, и все равно не удержавшись проехался бедром по его выставленной набок заднице. Даже когда так же неуклюже перелезал обратно и скромно устраивался рядом, стараясь не дышать и не касаться его даже локтем.
Клим же, наоборот, притянул меня к себе, практически навалившись сверху, вжимая в себя или, надо правильнее сказать, под себя, полностью укрывая мощным телом. Думаю, так он среагировал на появившееся тепло возле своего, по крайней мере, это казалось рациональным. Однако от охватившего меня кошмара я не чувствовал ни неловкости, ни излишнего стресса. Кто-то назвал бы это жестом протекции, но это не кто-то, а я, лежал под своим новоиспеченным старшим братом, который при желании мог свернуть мне шею как нефиг сделать. И все же, может быть, Клим не хотел ничего плохого? Кто знает, что случается с ним в жизни? Я не знал, и потому позволил случиться тому, что было нужно, игнорируя все странности.
Например, он поудобнее перехватил меня, переместившись ладонью с живота на ребра, а затем дотянулся и до сосков. Он мягко мял меня рукой где-то в районе груди и я все думал, что так он делает по обыкновению с подушкой, одеялом или игрушкой. Мысль о том, что Клим представлял на моем месте свою подружку, сиськи которой он мог бы перекатывать пальцами и дарить ей удовольствие, я старался отгонять всеми силами, чтобы не ухудшать своего и без того бедственного положения.
Проснулся я уже один, как раз от того, что в доме стало еще более шумно, чем вчера.
Я смотрел на брата, который в день переезда, спустя буквально пару часов от нашей первой встречи, взвалил на мою чистую кровать свою старую вонючую сумку с вещами и заявил, что не собирается давить ребра жестким диваном. А моя несильно вовлеченная мать, смотрящая на нас из-за приоткрытой двери и не сумевшая ничем возразить, только внимательно всмотрелась мне в глаза, пока я пытался искать в ней поддержки. Мы так и смотрели друг на друга, в полном безмолвии, пока она не убедилась в том, что я стал послушным, чтобы не отказывать "братцу" и ушла, прикрыв дверь за собой как путь к бегству.
Склонив голову, я сглотнул набежавший ужас где-то в пищеводе и позволил Климу спокойно расхаживать взад и вперед, исполняя все необходимые ритуалы при заселении. Разве что он только не бросил стопку соли через плечо, стоя на пороге, но был таков, когда заставил меня вздрогнуть, вытащив из-за моей спины уже "свою" подушку. Чтобы, конечно же, ударить меня ею по голове, заставляя очнуться, но, спровоцировав на деле только одно желание: отвернуться от себя с чувством непреодолимого стеснения.
Даже находиться рядом с братом было удушающе. Пока Клим разбирал свои скромные пожитки в шкаф, который нам пришлось разделить на две половины, не без труда, естественно, я подложил под спину другую подушку и плед, подпирая этой конструкцией стенку, соединяющую мою спальню со спальней матери и медленно, но верно впадал в уныние. Не спасало и то, что внезапные перемены застигли не только меня, но и маму, что заварила всю эту кашу. Кажется, все это тоже не доставляло ей возможности развернуться в личной жизни желаннее, пока есть я, а потому она была рада отдать бразды правления кому-то, кто смыслил куда больше в мужском-то воспитании. Невольно я слышал все, о чем говорили мои родители через стенку:
– Они поладят, это я тебе точно говорю.
– Клим не дурак, я сам его растил. Это твой – пиздюк, которому не хватает взбучки. Уж я ему покажу, сопляку...
– Стёпа... не говори ты так, прошу тебя!
– Пускай сначала подтянется за моим старшим, а там уже и мужиком станет.
Я надеялся, что сам Клим не стал подслушивать, что он сосредоточенно перебирал майки и трусы, а не имитировал бурную деятельность, пока мои слабости были вынесены напоказ. Условные, конечно. Я не считал себя юным слюнтяем или слабаком, но был не в пример брату, оказавшемуся старше меня на три года. Будто мало, а все равно такая пропасть между нами.
Интересовались мы разным, как и были разными, это я понял сразу. Помимо скачка в росте, у Клима к его возрасту образовались рельефные плечи после подтягиваний на домашнем турнике. Он – вчерашний школьник, у которого уже был набит сомнительного качества, но все равно цепляющий взгляд распятый ворон на задней стороне шеи, из карманов шорт выглядывал блок сигарет, которые толкал ему его же отец, а в голове – куча самоуверенности. Мне было не достать до его звезды, но я и сам был другим.
Я мечтал о свободе, а не о бесконечном заточении внутри обязательств перед обществом, родителями, миром и самим собой. Я хотел быть проповедником, но каждый раз сознаваться в этом было дурно. Мне казалось малодушием жить и хотеть чего-то не по справедливому закону, тогда как я укладывался спать из ночи в ночь своей светлой головой на подушку, с подложенной под нее библией. Я не знал, что стыд бывает не только от физического наказания, а и от психологического. Это я узнал гораздо позже, в не самых приятных обстоятельствах, но что уж теперь говорить? И все же, если бы мне нужно было подобрать слово, описывающее мое отношение к Климу и его жизни тогда, это было бы что-то похожее на "яд".
Клим отравлял собой все пространство вокруг, не оставляя возможности сохранить самость моей одинокой доселе берлоги. Расположившись, он также развесил под моим затравленным взглядом фотки голых женщин, прямо рядом с иконой Божьей Матери, что особенно его развеселило. Кинул на подоконник мерцающую ленту для красоты, давая ей мигать разными цветами, и уселся на мой стул, прикурив прямо в комнате. Обнаружив где-то ручку, полную синих текущих чернил, он начал медленно разрисовывать стол, гоняя сигарету от одного угла рта до другого. Хмыкая себе под нос, он сделал кривую завитушку, растянув ее лепестками и кругами, и все это, абсолютно не обращая на меня внимания. Скуренный бычок он пихнул в мой чистый, полупустой комод, чем вызвал у меня окончательный и бесповоротный кошмар.
Так началась наша совместная жизнь.
Хоть мы и жили всего ничего, я все же успел обнаружить за ним парочку моментов, серьезно отягчающих мое спокойствие и ощущение безопасности.
Мой брат не был свиньей, но и чистоплотным парнем его никто не обманулся бы назвать. Кровать, которую мы временно делили на двоих за невозможностью так быстро привезти и собрать новую, он не заправлял, это я вычислил, оказавшись с ним в таком близком вынужденном контакте уже четырежды, когда мы единогласно раздавили пару часов дневного сна в первый день и еще несколько ночей. Мало того, Клим еще и сбивал всю простынь, потому что много крутился и постоянно жал меня к стене своей крупной грудью. За столом, некогда моим, он по-прежнему оставлял чернила от ручек, а комоды заполнили бычки скуренных папирос, которые я выкидывал каждый вечер. Когда я принес ему банку от кофе, намекая, что это его новая пепельница, брат проигнорировал ее, так что очень быстро я смирился и с этим. Переделал ее под стаканчик для его ручек, что пришлось ему уже к самому сердцу. Он вообще любил покурить в комнате или крутить нычки, что ужасно раздражало меня, но со временем я свыкся и с запахом, и с остатками травы на полу. Я прощал ему быть несправедливым к моим просьбам, когда он возвращался из школы и курил косяки, смотря вникуда и выдыхая в открытое окно серый дым, пока я украдкой смотрел и учился, как нужно присасываться к кончику и сколько секунд он вдыхал никотин. Клим курил медленно, растягивал и смаковал, и, может, люди правда красивы в тот момент, когда они увлечены тем, что им нравится, как Клим увлекался курением, а я тем, что смотрел на него.
Впрочем, этот беспорядок касался не только нашей с ним комнаты. В ванной он оставлял бритву на видных местах, а иногда не брезговал взять и мою. Это я вычислил самым худшим, по моему мнению, образом: влетел в комнату, пока Клим принимал душ. Если быть точнее: сидел на краю ванной с широко разведенными ногами, держал себя за член одной рукой, а второй осторожно брил ниже ствола чуть темные завитые волоски. Остатки пены его геля для душа текли по пальцам и между них, которыми он удерживал себя, явно немного возбужденный – вероятно, перед этим он пару раз довел себя до подступающего оргазма. Я так и смотрел на него, пока он вуайерично занимался собой, не обращая ни на что внимания, как бы игнорируя слона в комнате, и это продолжалось бы дальше, если бы я не увидел край своей зеленой бритвы в кулаке. Тогда я не сказал ему ничего, потому что не знал как, и тихо вышел. С тех пор я перешел на одноразовые станки, почему-то каждый раз краснея, подмечая, что мою многоразовую он приватизировал себе, сменяя лишь лезвия на ней на новые.
Его кроссовки, всегда чистые и аккуратные, несмотря на его взбалмошный внешний вид местного утырка с улиц, всегда были свалены по центру коврика, да так, чтобы кто-то о них обязательно запинался и кричал "Клим!". Игральные карты с фотографиями девушек из журнала 2000 года выпуска, травянистый одеколон, работающее день и ночь радио и набор иголок для тату. С утра – крошки на столе, вечером – разбросанные носки, источающие противный запах мокрых кроссовок после бега. Он так же забрал мою любимую чайную кружку с корчащимся ослом из "Шрека" себе и пил из нее чай с двумя заварками и сахарным песком.
Часто Клим бывало и не ночевал дома, сбегая к подружкам в общагу и друзьям-спортсменам, которые теперь вились возле нашего подъезда и так же, как и он, лишний раз не упускали возможности подколоть меня тем, что я отказывался от пива и турников, на которых они висели, как глупые обезьяны и гулили в голос матершиные песни. Среди них Клим был старшим, поэтому никто не пытался ударить меня или отобрать деньги с обедов, но я чувствовал, что если бы не искаженная, но все же защита брата, я бы уже не единожды был опрокинут на асфальт головой. Мне и самому хватало ума не выводить их лишний раз из себя, но я старался оставаться внимательным к происходящему, когда по вечерам Клим безмолвно вырывался из своего круга стервятников и провожал меня до двери дома. Как только я уходил в квартиру и вжикал молнией куртки, он отворачивался и спускался вниз по лестнице, а я прикладывался ухом к двери и слушал как гремит за ним входная снизу.
Наблюдать за его поведением было единственным, что мне дозволялось, потому как никакой беседы мы с ним не вели. Ни деловой, ни будничной. Я даже думал, что он забыл мое имя, которое услыхал лишь краем уха в первый день знакомства, а с тех пор прошло две недели, если бы редко, но все же Клим не обращался ко мне полной формой имени. "Ефим, принеси стакан воды" или "Ефим, сегодня не вернусь, отцу передай". Всегда только просьба и никогда "Ефим, как дела? Как в школе? Расскажи мне про себя. Проведем вечер за приставкой или погуляем?" И как же мы, по мнению матери, должны были сблизиться?
Переезд Клима с отчимом совпал с рядом еще одного обстоятельства, принявшего отягчающий оборот в моей жизни.
Возвращаясь вечером с магазина, мы с мамой обнаружили котенка, забившегося в щель между дверью и стеной нашего подъезда. Конечно же, как только мы с ней переглянулись, она сразу поняла, что мы не уйдем без нее. Это явно была кошечка, это я понял по ее хорошенькой коричневой мордочке. С белой грудкой и цветными лапками она смотрелась донельзя мило и совсем еще маленькой, что мне сразу пришло в голову посадить ее в свою куртку, укутать в шарф и пригреть на шее, куда она начала впиваться своими когтями.
– Ефим, у тебя сейчас столбняк разовьется! Не прижимай ее к себе. Чумка! У нее же все когти в земле и грязи!
– Мама, никакая она не чумная, а очень даже милая.
– Ну у нас же даже корма нету, Фима!
– Я могу сварить для нее кашу, – упорствовал я, пока мама, нагруженная вещами, пыхтела впереди меня, поднимаясь к нам домой.
После небольших препирательств, мама позволила мне обмыть шерстяной клубок в нашей чистой ванне, покормить ее кашей и состроить у входной двери гнездо из старых тряпок. Чумка, как мы ее назвали, долго не думая, была чаще спокойная, но еще игривая по малолетству. Видимо, ее интерес к внешнему миру был так велик, что она не единожды убегала из дома, стоило только намекнуть бренчанием ключа в скважине, что кто-то скоро объявится на пороге. Никто сильно не переживал за нее, хотя я все равно беспокоился, поэтому по ночам молился и за нее, пока она звучно в тишине драла когтями коврик у входа.
Но, однажды, она пропала насовсем.
Чумка быстро выучила время моего прихода домой и никогда не запаздывала, чтобы съесть свою долю корма. А в один день она не пришла, что сразу заставило меня подумать о худшем. Но, если я и переживал, то не подавал виду, особенно, если брат был рядом. Это лишь насмешило бы его, будто я мамка-наседка, корпею над кошкой, которая, к несчастью, не нравилась всем в доме.
Выбежав на балкон, я стал вглядываться в окружающий нас двор, прямо так, как пришел, только разувшись. Быстро замерзая, но от переживания не ощущая мороза, я выглядывал во все глаза темный комок, надеясь, что она просто уснула где-то или загулялась, что бывает.
Подошедшего сзади Клима я тоже не услышал:
– Что ты там высматриваешь?
Я хотел соврать, но, почему-то, сказал ему правду, быстро выдохнув:
– Чумка не вернулась домой. Может, заблудилась? – я обернулся к нему с глазами, полными надежды на понимание, но это был бы не брат, если бы вдруг обнял меня и утешил своим теплом.
Клим неудивленно посмеялся, колко подмечая, что она скорее бы уже замерзла на морозе, чем заблудилась. Не забыл упомянуть, как наивно я стремился к тому, чтобы это было лишь страшным наказанием за обманутые ожидания и детскость, а не реальностью. Назвал меня "мелким придурком". Я не показывал ему своих слез, отвернувшись, зажимая потекший нос рукой.
Однако, вернувшись через час домой, откуда он спешно вышел сразу же после своих обидных слов, Клим подступился ко мне с новостью, что кошку он нашел. Но жить так, вневоле, ей не лучше. А потому нам нужно придумать кому отдать Чумку.
Этой ночью я спал один, пока Клим ушел гулять с товарищами, обнимая и целуя мирно спящую рядом кошку, которую я уже не хотел отдавать никому. Она лежала совсем рядом, на климовой подушке, а я все не мог на нее наглядеться, не принимая, что завтра утром ее заберет незнакомая семья. Со всеми ее вещами и игрушками и не останется ничего... От моей души тоже не остается уже ничего, думал я, пока не уснул, в подернутых небом серых тучах на рассвете.
Отдавая Чумку в чужие руки, я был ужасно раздосадован, хотя и внешне спокоен. Отчим, круживший коршуном за моей спиной, забрал вырученные с продажи кошки сто рублей и, засунув их поглубже в домашние треники, развеселился, больно хлопнув меня по плечу. "Бизнесмен растет!" Мама тоже добавила, что все мы сделали правильно, места нет и на корм денег не напасешься, а мне снова хотелось расстроенно завыть, будто у меня совсем нет стержня, терпения или другого выхода. Клим согласно кивнул. Все отобрали! Выбросив тряпки на улицу, в которых любила ворочаться Чумка, я проводил взглядом отчима, уехавшего тут же по внезапным делам – выпивать с друзьями в гараже, на самом деле, на вырученные средства.
С отчимом, говоря откровенно, ситуация складывалась не менее печальная, хотя и бодрящая в перерывах, когда его попросту не было на территории дома. Он, как и обещал, взялся за меня, будто подготавливал олимпийского чемпиона, а не мальчишку, который еще год назад не умел обслужить себя по-человечески и спал не в темноте, а с включенным ночником. Отчим управлял мной, подкидывал домашние обязанности, вроде "почини светильник" или "наточи ножи, друг об друга, заточку сам знаешь где взять" и так далее. Не могу сказать, что его отношение напрягало меня, но я волновался за то, каким жалким я бывало представлялся перед братом, который присутствовал при этом позоре, называемом словом "воспитание" и все улыбался и подначивал своего отца давать мне больше поручений, да и сам, вот, от него не отставал. Так я превращался в их зверушку, без когтей и клыков, без возможности сопротивляться указаниям, лишь выполняя все, что от меня так или иначе требовалось.
Я сходил с ума от того, что не имею ни дедушки, ни дяди, ни других братьев. Надежд на своего биологического отца я тоже не оставлял, и мне становилось все хуже с каждым днем, ведь я не знал, как было бы правильно по отношению ко мне. Хотя и чувствовал, что это не совсем приемлимо, когда тебя заставляют вставать на колени и вытирать губкой уже и без того начищенные каблуки деловых туфель отчима, пока его не удовлетворит их блеск. Кажется, даже к грешникам относились лучше, чем ко мне, в моем собственном доме самые дорогие мне, стало быть, люди.
Я думал, что школа жизни это такая школа закаливания, только вместо процедуры не холодные струи дождя или таз со льдом, а куда худшее средство – выбиваемая покорность. Не плетью, не зависимостью, а словами и поступками. Я казался себе заложником той ситуации, в которой оказался, и не мог просить за себя ни прощения, ни покаяния, ни помощи. Ждать этого было не от кого, что было очевидно. Всем было не до меня. Ни матери, ни бабушке, которая звонила и без того редко.
В особенности трудно приходилось мне по ночам, когда отчим громко обхаживал мать за стеной, пока она не утомлялась и не засыпала, неизвестно еще, не продолжал ли он делать с ней разные мерзости дальше, пока она спала, а мой брат... Становился все хуже и хуже в своих постельных привычках. Если первое время он продолжал лапать меня за грудь, наласкивая ее, пока я не начинал пыхтеть и ворочаться, потираясь неосозноваемо о сбившееся под нами одеяло, то теперь он делал куда более странные вещи. Это... заполняло все мои мысли за завтраком, пока я сидел на всех пяти уроках, пока возвращался домой на автобусе и плелся к нашему подъезду.
Клим, кажется, совсем потерял всякое бесстыдство, о чем, вряд ли, подозревал, будучи всегда спящим и безответственным, а ведь мне очень хотелось на него наругаться или лучше спросить почему он это делает. Почему же ему так нравилось заставлять меня смущаться и бояться его действий? Своей реакции на него... Каждое утро, пока мы вместе завтракали, пока сталкивались в очереди в туалет, пока я провожал его на вечернюю тренировку и подавал сумку в руки, как он просил, встречал и после, разогревая ему суп. Почему же? Ну почему он это делал?
И вот, что произошло... Его рука, неизменно горячая и ищущая мягкое местечко на моем еще неоформившемся как следует теле, стала забираться ко мне под пижамные штаны. Конечно, он не делал ничего плохого... Но в первый раз это казалось преступлением! Преодолевая пальцами линию талии, он прочертил ими по моему бедру и, нажимая уже всей ладонью, где-то совсем близко с лобком, подтягивал меня еще ближе к себе. И как я не пытался отстраниться, он хватал меня, возвращая задницей к своим бедрам.
Если я и учился чему-то, то учился быстро и как-то сразу понял, что не стоило противиться, а стоило только принимать все, что делал со мной брат. Во имя всеобщего блага.
Пока этой ночью я не посмел пошевелиться, а он, все так же держа за обнаженное бедро, вдруг схватил меня за член и прижался своей ладонью на всю его длину, вместе с этим уже знакомо притираясь своим пахом мне между ягодиц. Я почти вскричал и, если бы не подушка, в которую я испустил вздох, не знаю, как мы выкрутились бы из этой ситуации. Да и смогли бы мы? Пока я один знал об этом и больше никто... может быть, это было нормально. С этой минуты у меня появился секрет, который не стоило знать моему брату.
Но ладонь Клима, против всего естественного и благоразумного смысла, покоящаяся на моем взбудораженном внезапным прикосновением пахе, если задуматься, ощущалась очень даже приятно. Он ухватился как будто бы с нежностью, совсем без пошлости, просто держал меня за мой аккуратный небольшой член и дышал в шею, ничем не выдавая никакой насмешки или грубости. Все как и обычно. Мы могли бы спать дальше и так, никого не смущая происходящим, до самого будильника брата, если бы он не выдохнул горячее и не покрутился на боку, шевеля ладонью и, тем самым, заставляя меня испытать очень странное чувство. Он провел чуть сжатым кулаком по всей длине вперед и назад, подтягивая за собой мои трусы и обнажая головку сквозь резинку. И это ощущение, будто кто-то желает сделать тебе что-то очень приятное... Прямо как отчим делает с моей матерью? Я почувствовал себя очень больным, словно у меня горячка и я все это выдумал, но реальность была прямо под носом.
Малейшего касания оказалось так немного, чтобы понять, может, я и ошибся, что оно приятное? И я, не понимая до конца, что я творю, качнулся бедрами в его руку, сразу же ощутив усилившееся на своем члене давление, как будто он успел второй рукой и яйца мне пожать и покатать в руке, как мне это нравится.
Тогда я уже не смог остановиться и использовал руку брата до тех пор, пока на пике своего шального безумия меня не окатило мыслью того, что я делаю и с кем я это делаю. Я же прямо сейчас скольжу в мужской ладони собой, сам отпуская трусы пониже, чтобы соприкасаться с братом кожа к коже. Довожу себя до оргазма, пока мой брат спит и не подозревает, что я такой больной извращенец, которому хочется, чтобы его схватили покрепче и выдаивали до последней капли, зажимая кричащий рот.
Только в этот момент мне удалось замереть, хотя я был уже весь мокрый, текущий, такой заведенный, что мне не хватило лишь чуть-чуть. Еще немного, всего один, может быть, два толчка, пока брат так хорошо ласкает меня, так заботливо трет в тех местечках, где я люблю это больше всего. Мне так хотелось кончить от его руки, я так хотел использовать его, как и он использует меня. Каждую ночь. Чтобы он потеребил мои соски и сжал мои бока, натягивая на себя, чтобы я скользил спиной по его груди и его член также использовал мои ягодицы. Я невольно жалобно хныкнул прямо под его подбородком, ощущая, что хочу его еще, но сразу же прикусил себя за нижнюю губу, чтобы он не проснулся от звуков.
Я осторожно приподнял одеяло, чтобы убедиться, что я действительно сделал что-то грязное и белье мое было такое же липкое, но это и стало моей главной ошибкой.
Ни одно порно не сравнилось бы с тем видом, который предстал мне, подсвеченный гирляндой Клима, что мы включали на ночь. Его большая и ластящаяся ко мне рука поверх моего выскользнувшего из трусов члена, покрасневшего, ждущего разрядки, с каплями смазки на головке. Такой беззащитный, просящий тепла братских пальцев и правильных движений член, что я, не сдержавшись, все-таки кончил от одного вида на эту сводящую меня с ума картину. Прямо на его пальцы и на одеяло, что укрывало нас. И до тех пор, пока полное блаженство укутывало меня, я все терся и терся, втираясь в его запястье, как безумный. Я так и уснул, пригретый его губами возле своих ушей, с его горячим телом под боком и удовлетворяющими меня пальцами на мне же.
А проснулся я почему-то без одеяла, с голой задницей, весь липкий и один в кровати, раскинутый как звезда и, будто бы, все еще обласканный тенью тепла, что осталась от брата. Уткнувшись в его подушку носом, я, почему-то, кончил еще раз, окончательно измазавший всю нашу кровать, но чувствовавший себя наконец-то сытым.
И это катастрофическое происшествие теперь не отпускало меня в мыслях. Только за утренним чаем, который я никогда не пропускал, мне взбрело, что я совершил что-то абсолютно непостижимое ничьему адекватному уму. Я боялся, что он все понял, что Клим осознает до конца, какой я сумасшедший и глупый, "неполноценный", что не могу сдержаться и никакие рамки приличия не остановили меня, чтобы не кончить, как я хотел.
О моей сексуальной зависимости я старался много не думать. Еще в моменты раннего интереса к своему телу, я буквально не мог остановиться и спал, трогая себя в трусах везде, где только мог дотянуться. Я использовал свои руки, подушку, плед, и другие подвернувшиеся под руку предметы, которые холодили мне кожу или взрывали своим жаром. Мне нравилось дрочить себе в душе и в постели, облизывая перед этим солоноватую ладонь, прямо там, не снимая нижнего белья, чтобы кончить и попробовать на вкус свою сперму. Я быстро привык к своему вкусу, запаху, и вдоволь наигравшись с собой спереди, я стал искать попытку найти удовольствие и от игры со своим проходом. Стащив вазелиновое масло, я понемногу, но теперь уже мог ввести в себя аж целых три пальца. Но и этого, казалось мне было мало, хотя ничего другого я так и не смог больше придумать.
Все вечера в моей комнате я проводил так, но что делать с тем, когда в ней обосновался Клим, я не знал. Я уже не мог позволить себе запереться в ванной надолго, ведь людей в доме стало вдвое больше, как и естественных потребностей. Спали мы вместе. А большего случая мне так и не представлялось. Так что я изнывал, скулил по утрам, когда видел свой стояк, но чувствовал спиной взгляд брата, который вжикал молнией на джинсах и удалялся из комнаты по своим делам. При нем... я не мог. Но этот случай, видимо, лишь стал подтверждением того, что я больше не мог сдерживаться.
Возвращаясь из школы с уроков, я вновь оказался один, чему был несказанно рад. Мама пропадала на работе, которой всегда было непочатый край, как и отчим, работавший сменами, практически не появлялся днем, предпочитая будить меня по ночам громким топотом и разговорами на кухне пока чеферил до самого утра. Не говоря уже о брате. Даже час или два свободы, пока Клим не возвращался со второй смены, были раем. За это время, как правило, я успевал лишь выучить уроки, прежде чем он, с лету, кидал рюкзак в стену, чем постоянно пугал меня, заваливался внутрь и нарушал своеобразную тишину, по которой я стал безумно скучать за вынужденным соседством.
Сегодня же, я знал, что никто, а особенно брат, не вернется рано, а потому неспеша сделал уроки, выпил чай на кухне с завалявшимися шоколадными конфетами и уселся читать. Библия теперь хранилась под матрасом и я молился, чтобы ни листочка не выглянуло из ее убежища, чтобы не давать лишний повод над собой шутить. Я представлял себе, как бы это выглядело, если бы Клим обнаружил меня за чтением или молитвой, и как бы его разложило прям на полу или у стены от хохота или ругательств, хотя одно второму не мешало сочетаться и таким образом унижать меня все сильнее. Но этот день обещал мне долгожданное спокойствие и я ничего не боялся, доставая из закромов книгу, чтобы окунуться в мир, которому хотел стать равным.
Я думал, что молитвой, которой я освещал себя каждый день, перестану желать прелюбодеяния. И это даже помогало мне держаться, когда я знал, что есть божий завет и путь, которому я должен был следовать. Этот муж не наказывал меня, он принимал и делал меня миротворцем в своем собственном мире. Вера давала мне спасение, а я давно тонул, не зная, как могу вырваться из болота.
Осторожный стук в дверь заставил меня быстро спрятать книгу и, откликнувшись, ответить на просьбу матери войти ко мне.
– Заходи.
Мама выглядела чуть уставшей, но довольной, и я сразу стал ожидать, что она поделится со мной какой-то доброй новостью, которая обрадует и меня.
– Фимушка, к нам на выходных приедет Любашка с теткой. Я знаю как ты ее ждал, так что прошу тебя подготовить комнату и помочь мне убраться, если ты, конечно, не сильно занят.
Я не мог поверить своим ушам! Моему счастью просто не было предела и мама, улыбнувшись мне своей мягкой улыбкой, только сильнее расхохоталась, когда я взял ее за плечи и повел быстрее в гостиную, чтобы помочь с уборкой и найти спальные принадлежности.
Любашка приходилась мне старшей двоюродной сестренкой, с которой я очень любил проводить время. Она уже заканчивала девятый класс и, честно говоря, я был таким гордым за все ее успехи. Красавица, отличница, любимица всей семьи и подруга моего сердца. Мы были так похожи и так дружны всю жизнь, но виделись не так часто из-за их переездов, что я ужасно ждал каждой новой встречи. Скучал, тосковал, хотя мы, бывало, созванивались, когда находили время. И вот! Они завтра будут у нас, а это значит, что повода грустить и думать о разной ерунде у меня совершенно нет и быть не может.
Раздвигая диван, укутывая его одеялом с изображением мультяшного тигра и набрасывая подушек, я думал, что никто и ничто не сможет испортить мне настроение.
Но я так ошибался.
Не знал, чего мне будет стоить моя мимолетная радость.
А если бы знал, поступил бы я иначе?
Так и не нашел в себе сил признаться.
Вечером, когда вся семья была в сборе, а Клим в это время, вернувшийся немного позже обычного с пакетом в руке и некоторой задумчивостью на лице, вызвал у меня странное предчувствие. Он сходил в душ, сбрил волоски на щеках, неспешно выкурил два косяка под шипение старого радиоприемника и только тогда, когда я уже надумал улечься спать, чтобы приблизить завтрашнее долгожданное утро, он спросил, даже не смотря на меня:
– Кто из вас это будет?
Не понимая, к чему он клонит, я отпивнул оставшийся чай из чашки на полу, облизывая сладкие на вкус губы и посмотрел на него, явно ожидающего от меня ответа. Поразительно, что впервые он не звучал в вопрошающе-приказном тоне, скорее, немного предвкушающе? Мне казалось, что он, наконец, по-настоящему мною заинтересовался, а потому решил уточнить:
– Что?
Клим улыбнулся, оскалившись. Будто хотел сказать что-то такое, от чего бы мои уши зазвенели и повалили дымом, хлеще облака от его удушливых сигарет, но вместо этого передумал, пожевал язык во рту и спросил иначе:
– Твоя сестренка такая хорошая, а сосет она так же прилежно?
От удивления я даже разинул рот, думая, что мне послышалось или я только что впервые познакомился с явлением слуховой галлюцинации. Что же он такое говорит... Я не понимал совершенно.
– Брат, не говори такие слова, она ведь не такая... – пробубнил я, нахмурившись, не понимая, что за разговор мы ведем.
– Какая? Шалава? Все девчонки в ее возрасте уже оприходовали чей-то член. А она, значит, не такая? – рассмеялся Клим, блеснув своими хитрыми глазами на меня, явно потешаясь какой-то моей наивности, которую я честно отстаивал.
Моя сестра была доброй и честной. Она рассказывала мне все, доверяла любую страшную тайну, и мысль о том, чтобы она так... Да никогда! Злость, которая, как я думал, умерла во мне однажды, вдруг дико заревела внутри, вырываясь наружу. Я словно потерял над собой контроль.
– Забудь вообще, – неожиданно даже для себя осклабился я. Мне хотелось стукнуть его или кинуть в него кружку, чтобы та облила и поцарапала его до крови и синяков, хотя еще пару часов назад я умирал от чувства вины перед ним. Перед ним? Перед этой скотиной? Уму непостижимо! – Оставь ее, при чем она здесь?
– Как это при чем? – с нажимом в голосе проговорил Клим, приподнимаясь с насиженного места и двинулся в мою сторону. Я был так взволнован, что звук шаркающих стоп по старому ковру отозвался во мне ощущением схожим с тем, когда тебя облизывает шершавый кошачий язык. Неприятно. Я вздрогнул. И вздрогнул следом еще раз, когда брат приподнял меня двумя пальцами за подбородок, вглядываясь в лицо. Он был упрям и настойчив. – В доме появилась хорошенькая свежая дырка и ты думаешь, что я пройду мимо нее?
Я молчал, не зная, что должен сказать, ощущая, как по щекам расползается стыд, сдающий меня быстрее, чем любое другое действие. Это было невыносимо. Вырываясь из его хватки и опуская голову как можно ниже, я продолжал слушать его постыдные слова:
– Ее явно не отправят спать к предкам, у тех и своих желаний в избытке, – размышляет брат, загибая пальцы прямо перед моим носом, чтобы я видел и участвовал в его отвратительных предположениях. Мне казалось, что я все гнию изнутри с каждым его словом. – Остаемся только мы с тобой, братец. Представь, она ложится спать между нами и пока ей снится сон, я сдвигаю ее трусики и заставляю очень хорошо течь. Одними только пальцами. А потом я трахну твою милую сестренку прямо у тебя на глазах, как в порнухе.
Я зажмурился, заставляя себя выкинуть из головы все те ужасные картины, которые всплывали в сознании, не позволяя им пробраться в глубины самых мрачных моих фантазий. Это было дикостью. Ни с чем не сравнимое доселе отвращение, заполнившее меня изнутри, ненависть, кипящая где-то в груди, все это объединилось во мне такой сильной волной, что я почти взревел.
Я думал, что должен умолять его. Чтобы он не прикоснулся к ней, иначе он совершит все, о чем бы ни подумал. Любашка была единственным лучиком света во всей моей жизни, я не мог позволить ему притронуться и к этой части себя, что так бережно хранил. Не мог допустить этого!
– Клим, не надо! – громко произнес я, с каким-то горьким всхлипом протягивая свою просьбу, пока моя рука вцепилась в его запястье, удерживая, как будто бы, от совершения страшного греха. Я загнул все его пальцы в кулак и вжался в него лбом, буквально умоляя его. – Не надо делать ничего подобного! Не с Любой!
Не услышав от него никакого ответа я было подумал, что своим поведением только больше раззадорил его и он точно не станет слушать меня, какого-то там сопляка, даже не родного брата, а того, перед кем приходится играть в милость. Но Клим просто молчал, снова задумавшись о чем-то своем. Вместо каких-либо размышлений, которых я так ждал, он неторопливо взял меня за запястье и сжал так же сильно, как я его, причиняя явную боль, но я терпел, прикусив щеку до крови. Клим встряхнул меня, повалив на кровать, и наклонился надо мной, закрывая собой свет лампы и погружая все в какую-то устрашающую тень. Я не видел ничего, кроме его черных глаз, и не чувствовал ничего, кроме свистящего дыхания, попадающего по моим приоткрытым губам.
– Не хочешь? – наконец, в ответ, так же грустно промычал брат, имитируя мои несущественные попытки достучаться до него. – Может быть, ты сам хочешь быть первым у нее, м? Трахнешь ее первым, пока я задвину ей корень в глотку? Чтобы она подавилась, эта ма-а-аленькая шлюха, – он незамысловато толкнулся собой в мою задницу, намекая, что имеет в виду.
Мне стало еще омерзительнее, когда я представил, что такое он проделывал множество раз и я тоже просто единственный. Грязный, не имеющий никакого смысла для него, пользованный. Я же и им тоже использованный, неприличный, со мной можно только играть и насмехаться. Я ощущал, что нахожусь на грани нервного срыва.
– Клим! – в сердцах вскричал я, выражая в одном только зове обращение к той его части, что иногда бывала добра ко мне. Может, всего лишь единожды, но была!
За стеной крикнул отчим, чтобы я завалил свой рот. Никто не обратил на него внимания. Ничего не существовало кроме этого демона, заслоняющего собой все, абсолютно все, что у меня есть.
Я пытался увидеть в Климе что-то такое, что сжалилось бы надо мной, чтобы никто из нас не совершил того, о чем мы бы стали неминуемо жалеть. Это все большая ошибка! Он ведь был старше и умнее и я ждал, что он закончит все это глупой шуткой, на которую я повелся, как дурак.
Но брат не желал останавливаться, пугая меня все сильнее:
– А ведь ей будет приятно. Мы сделаем это вместе, согласен? Развлечемся все вместе, так сказать, по-семейному.
Клим уже не слышал меня и я уверился, что дело совсем плохо. Со страхом, все еще сжимая его руку, я подавлял в себе непрошенные слезы все сильнее, пока мой взгляд не уперся в область паха, нависающего надо мной брата. Я некстати заметил, как заинтересовано отреагировал его член на все эти пустые пугающие меня речи. И это пробудило во мне попытку отвлечь его, я даже не думал всерьез, действуя на бешеных эмоциях.
Не давая себе передумать, я схватил его за член, со слезами на глазах посмотрел на него снизу вверх, угадывая в потемневшем взгляде только мигающую красным цветом заставку слова "ПОБЕДА", когда сказал:
– Я буду вместо нее.
Клим перевел взгляд на мою руку и, толкнувшись в нее, хрипло переспросил:
– Что, что? Повтори?
– Я сказал уже, – пытаясь преодолеть смущение и злость на себя, я затараторил так нескладно и шустро, чтобы только донести мысль как можно быстрее и провалиться сквозь землю. – Что буду вместо нее. Чего ты хочешь? Чтобы я сосал? Ладно, допустим. Трахнуть меня хочешь? Делай все, что угодно, но не трогай мою сестру. Я согласен подставиться тебе, если ты попросишь, я буду просить, только, Клим, даже не смотри на нее. Пож-ж-алуйста.
Клим снова замер, прислушиваясь к тому, что я говорил. Приценивался, достаточная ли я плата на выдуманном аукционе его щедрости? Я прекрасно понимал, что получив такое своеобразное согласие, брат сорвал куш на все, что пожелает. Я не дышал, пока ждал вместе с ним, как тот принимает решение. Слезы, не дававшие мне разглядеть его лучше, все же сорвались дорожками вниз, и тогда я увидел то, что разрушило меня окончательно.
Так выглядело лицо человека передо мной, который знал, что добился своего. Все худшее, на что он был способен, пролетело в его мыслях, будто бы наяву и для меня тоже. Кошмарная кинопленка, которая больше смахивала на фильм ужасов, оказалась теперь моей жизнью. Я понимал, что больше не властен перед самим собой, что теперь он будет решать каждое мое желание и движение.
От переполняющих меня чувств я ощущал себя безвольным и пустым, совсем выжатым. Кажется, я давно готовился к тому дню, когда покорюсь судьбе, а мою судьбу, и ныне, писал этот самый человек, смотрящий на меня как на кусок мяса.
Клим осторожно скинул мою руку со своего паха и едва-едва, одними только костяшками стер с моей шеи упавшие на нее слезы. Я втянул носом сырость и он позволил мне самому хорошенько утереться и только после этого свободно вздохнуть. Усталость, накатившая на меня от переизбытка эмоций, и тревоги, в большинстве своем, совсем оставили меня без сил, поэтому я совсем не сопротивлялся, когда Клим вдруг приподнялся выше на согнутых руках и поцеловал меня, прикусив за губу. Я позволил ему невесомо огладить мои плечи пальцами, пока он лениво скользил языком у меня во рту, не встречая сопротивления. Мне даже... понравилось, как спокойно и тепло это было, после всего, что я только что пережил. Что в конце я и сам ткнулся в него небольшим поцелуем в подбородок, вызывая маленькое подергивание губ в сторону. Закрыв глаза, мне казалось, что все это делает кто-то, кто любит меня, несмотря на то, как это бредово... Все самое худшее осталось позади. Я подумал, что этот поцелуй означал согласие, и даже немного успокоился, совсем разморился.
Брат прилег рядом со мной, натягивая одеяло, и, немного подтягивая к себе, уснул вместе со мной, так и не выключив свет и дав недокуренной сигарете сгореть самой небольшими искринками в пустой кружке.
Утро же было не таким добрым, каким я его ждал. Кажется, все в доме были обрадованы, я и сам улыбался матери, но на душе скребли кошки. Вместо полезных дел и ее точных поручений, я только мешался под ногами, умудрившись что-то испортить, и в итоге она усадила меня под своим контролем помогать на кухне, пока отчим раскручивал и устанавливал раскладушку, которую он же и принес домой на днях. Клим, которому не удалось сгреться по тихой воде из дома, тоже был вынужден помогать. И это все только усугубило.
Я все посматривал украдкой на брата, который сидел рядом и с вынужденным несогласием резал вареные овощи, которые я для него чистил и подкладывал в тарелку. Он ничем не выдавал своей заинтересованности произошедшим с нами вчера вечером, спокойно обнял меня перед тем как встать и умыться, а теперь и уплетая периодически то, что он мелко шинковал и смешивал, что утешало и отвлекало меня от плохих мыслей, но я не мог доверять ему настолько, чтобы успокоиться. Я то и дело ерзал, поглядывал на часы и на руки брата, орудующие ножом в опасной близости со мной. Какой же он все-таки был большой по сравнению со мной... Когда же мама ненадолго вышла с кухни, Клим перестал нарезать картошку и повернулся всем корпусом в мою сторону.
– Перестань ерзать или я вдруг решу, что ты хочешь, чтобы я кинул тебя на стол и отъебал в задницу, которая все никак не угомонится, – прошептал он без единой эмоции в голосе, будто только что отвесил замечание о прогнозе погоды.
Я моментально раскраснелся от услышанного, поджимая нижнюю губу и опуская голову, будто был чем-то расстроен. Какое-то удушливое чувство действительно тут же подобралось мне под кожу и я невольно всхлипнул, задрожав. Рука брата, появившаяся в поле моего зрения, легла мне на открытое бедро, выглядывающее из-под хлопка домашних шорт, и успокаивающе потеребила. Прищипывая кожу в большую, а не мелкую складку, чтобы не причинить мне боль, Клим придвинулся, снова шепча мне на ухо:
– Успокойся, слышишь? Она же видит, что ты весь дрожишь, как осиновый лист, пока я нахожусь рядом. Нам не нужны вопросы и внимание. Разве что-то случилось? Отвечай.
– Нет. Не случилось, – пропищал я в ответ, скорчившись.
– Вот и перестань тогда трястись, как маленький, – Клим поцеловал меня куда-то между мочкой уха и шеей, и, когда я повернулся к нему лицом, избегая прикосновения, он поцеловал меня и в губы. Глубоко, с хлюпающим звуком, заставляя схватиться за его шею сзади, чтобы не упасть от головокружения куда-то под стол. Я несмело ответил ему, потому что не мог поступить иначе, и затянувшийся поцелуй перерос бы во что-то более сексуальное, если бы мы не услышали мамин голос, громко требующий сказать, нарезали ли мы салат для заправки, которую она практически домешала.
Клим, отпустивший меня и снова взявшийся за нож, больше не вызывал у меня такой тревоги и я окликнул маму, что мы неплохо справляемся. Она крикнула что-то нечленораздельно согласное, а потом еще через минуту появилась и сама, улыбнувшись нам. Я проводил глазами ее, легкую и воздушную, и горько сглотнул, ощущая во рту вкус губ брата и собственного разочарования в себе. Под штанами стало весомо тяжелее и это заставило меня еще только сильнее замкнуться, игнорируя болтовню брата и мамы рядом со мной.
После всех приготовлений нам осталось лишь дождаться гостей. Я снова ощущал довольное нетерпение, перебирая рубашки в шкафу, чтобы выглядеть солиднее перед любимой гостьей. Клим, улегшись на нашей кровати и, листая ленту приложения, иногда наблюдал за мной, чтобы выразить свое мнение о том, какие вещи я подношу к себе для примерки. Услышав его протяжное мычание, выражающее удовлетворение и согласие моему выбору, я накинул на себя синюю деловую рубашку и застегнул на все пуговицы под горло. Клим же участливо на мою просьбу помог застегнуть пуговицы на запястьях, так как сам я лишь неуклюже размахивал рукавами и никак не мог их подцепить. Оставляя небольшие поцелуи на моих руках напоследок, он уложил мои ладони себе на лицо и глубоко вздохнул. Невольно напрягшись, я вдруг подумал, что он, возможно, не имеет никакого злого умысла в том, чтобы прикасаться вот так. Вдруг это его способ сближения? Заставляя себя не надумывать лишний раз, я погладил его, осторожно проводя по закрытым векам и линии нижней челюсти, и это мгновение так сильно в последствии отпечаталось в моем сознании, что, кажется, ничего более личного с нами никогда до этого и не происходило.
Раздавшийся звонок в дверь оживил меня и, не дожидаясь, пока Клим двинется вслед за мной, я первым рванул открывать двери. Даже секунды до встречи ощущались как жалящие укусы пчел, которые я не мог терпеть. Когда, наконец, я увидел за распахнувшейся дверью Любу, я тут же набросился на нее с крепким объятием, ощутив, что она так же сильно стиснула и меня, что мы тут же рассмеялись от облегчения. Было так славно видеть ее, ощущать присутствие родного человека. Смотря на нее, я знал, что все решил для себя правильно и ни о чем уже более не смел сожалеть.
Пропуская внутрь дома сестру с тетей, я помог повесить их куртки с шарфами, услужливо подал ложку для обуви, а после наша веселая возня стихла, когда из комнаты наконец выглянул Клим. Атмосфера, скажу, не соврав, практически сразу же изменилась. Только я никак не мог понять, что именно стало следствием этого изменения – сам Клим или реакция Любы на него. Как же она покраснела и растерялась, когда взглянула на его сильные руки, сжимающие собой косяк двери сверху! Я знал, что он красовался и сам наградил его лишь едва заметным закатыванием глаз.
– Добрый вечер, дамы.
– Здравствуй, Клим? – с добродушным смешком и приветственной улыбкой обратилась тетя, пока сестра потеряла дар речи и растерянно взглянула на меня, не зная, как себя вести в компании взрослого и симпатичного, надо признать, парня. – Рада тебя наконец приветствовать. Надеюсь, что нам удастся вдоволь пообщаться.
– Само собой, – хитро подмигнул он, приглашая жестом зайти на кухню и поприветствовать мать. – Рад видеть и тебя, Любовь.
Любашка кивнула, изображая вежливость и озабоченность вниманием на лице и поспешила за своей мамой присоединиться к столу. Я же проводил брата настороженным взглядом, а он, в свою очередь, шкодливо пожал плечами, мол, "договор есть договор, но общаться с ней ты же мне не запретишь?" Он затронул мое предплечье, пока я проходил мимо, и усмехнулся себе под нос, когда я дернул плечом, не давая больше себя касаться.
Что-то злило меня во всем этом. Я подобрал вещи сестры и тети, доставив их в гостиную, и, в компании Клима зашел на кухню, где во всю происходил торжественный прием пищи.
– Сегодня за нами поухаживают аж целых двое мужчин, – посмеялась тетя, а я внутренне похолодел.
– Ефим поухаживает, а мне нужно будет отлучиться, – бросил Клим, усаживаясь на табуретку поближе к выходу. – Но пока я здесь, давайте тарелку, положу вам салат, который сам резал.
Тетушка посмеялась, передавая ему тарелку, пока брат густо шлепнул в нее мясной салат, отшучиваясь с ее расспросов о том, откуда у него такие отличные манеры. Манеры? Я скривил лицо, видимо, слишком очевидно, пока жевал свой салат, что мама подопнула меня под столом. Я хмуро ударился о ее не менее грозный взгляд и, желая все же избежать конфликта, тихо продолжил есть под неутихающую беседу. Пришлось игнорировать возрастающий в глотке рвотный рефлекс. Люба тоже молча ела, что было совсем на нее не похоже.
Выпив немного, всего по бокальчику, настроение стало еще лучше. Появилось желание уединиться и пообщаться с сестрой, что удалось сделать еще через час, пока все не перешли на чай и торт, а Клим благополучно выпорхнул с блоком сигарет за входную дверь. Друзья, мол, вызывали! На деле же у нас был уговор, пока Люба одну ночь спит со мной, он куда-то сматывается, не доставляя проблем.
– Фима, скажи, а Клим, он... один? У него и девушки нет, что ли? – я так сильно выпучился на нее, приподнимаясь в кровати, пока Люба сидела в ногах нашей с братом постели и расчесывала длинные волосы. Она остановилась, замерев, и в каком-то возбуждении и огорчении выдала, взмахнув расческой, поняв мое выражение по-своему. – Или есть? Блин! Вот черт!
– Да не знаю я, отстань. Лучше бы была у него постоянная девчонка. Он бы таким не был, может, – словно громовая туча отозвался я, упав обратно на подушки. – Какая разница? Он полный придурок.
– А мне он таким не показался, – снова застенчиво отозвалась Люба, будто пропустив мимо ушей мои слова. Я слушал, как она заносит расческу над кончиками волос и прикрыл глаза, успокоенный этим ощущением и знакомым запахом шампуня, который она распостраняла. – Так за мамой моей ухаживал, твою тоже, видно, сильно любит. Ну правда же? Хорошо он к девушкам относится, по-джентельменски.
– Ты сейчас явно кого-то другого имеешь в виду, а не Клима, – рассмеялся я, тут же ощутив, как Люба толкнула под одеялом мою ногу, что рассмешило меня еще сильнее. Надо же! Клим, да еще и джентельменом зовется!
– Ты, вот, себя так не ведешь со мной, а если б вел себя, как Клим, на тебя бы и девушки внимание обращать стали. Все только и делаешь, что домой сразу после уроков уходишь, когда же там мороженым угостить или в кино посидеть? Скучный ты. А Клим, он же понимает какое слово сказать, как улыбнуться, чтобы девушка перед ним сразу растаяла. С тобой же только окочуришься или засохнешь, такой ты никудышный в завоевании женских сердец.
Слушая Любу, я все никак не мог стереть улыбку с лица, несмотря на то, что она ругала меня и журила за черствость. Я был так несметно счастлив. Ну и что, что я такой? Ведь и такой же нужен кому-то. Маме, Любашке, Климу... может быть?
Я не то что бы так сильно хотел быть непременно таким уж нужным кому-то, но это было бы хорошо. Было бы хорошо к кому-то возвращаться, кого-то ждать, заботиться, стараться. Я хотел вырасти. Хотел помочь всем. Но еще больше – ждал и верил, что все будет со мной хорошо, если я вдруг найду кого-то, кого-то своего, кто хотел бы быть со мной, даже если я такой.
И, мне казалось, Люба понимает это.
Наша беседа исчерпалась: она оставила расческу на полу, собрала волосы в тугую косу и, разгладив складки на одежде, легла рядом со мной. Я приготовился ко сну, тишине и счастью, чтобы оно затопило меня по гланды и я в нем задохнулся, но то, что сказала сестра дальше, повергло меня в неописуемый ужас:
– А я бы, может, и погуляла с Климом... Знаешь, не только по-семейному.
Зажмурившись так сильно, как только я мог, я схватил себя обеими руками, чтобы не начать трястись и стучать зубами, чтобы она ничего не поняла... О чем, о чем она только думала?!
Я пошел на такие жертвы, лишь бы оградить их общение, старался вызвать неприязнь, но все это оказалось куда бессмысленнее. Даже Люба попала под какое-то странное очарование моего сводного брата, что стало весомой новостью... Но ведь я уже пожертвовал своей свободой, своей неприкосновенностью, частью своей гордости. Чтобы теперь понимать, что рыбка сама клюнула на приманку, и никакой помощи я оказать ей не могу. Глупая, глупая рыбка... А я – еще хуже.
– Перестань это, немедленно, – оборвал я ее, закручиваясь в одеяло, как гусеница, и запыхтел недовольно. Стараясь игнорировать нотки злости в голосе, я сказал четко и бескомпромиссно. – Ложись спать и не придумывай сказки, которые не должны стать реальными. Нечего тебе ловить с Климом. Другого парня найдешь. Нормального! Слышишь?
Любашка, успокоившись в ту же секунду, шаркнула совсем рядом, укрываясь вторым одеялом и задышала мне в макушку. Я нервно зажевал губы, не зная, как вынести это молчание между нами, как я должен был теперь извиниться за грубость и то, что вызвал у нее столько подозрений, которыми сестра не приминула со мной поделиться, но шепотом:
– Может, ты просто ревнуешь? Он ведь твой брат. Он – тоже мужчина. Я тебя не очень понимаю, Фима.
Я не знал, что должен был сказать. Как я должен объяснить ей то, чего не понимал и сам, чего боялся и старался вытравить из души, из самых страшных своих мыслей. Клим был моей худшей мыслью, худшим моим палачом.
– Люб, просто засыпай, ладно? Я не злюсь и не ревную... Но про Клима – брось. Просто послушай меня. Больше ничего не скажу. Спокойной ночи.
Она тяжело вздохнула и, больше не сопротивляясь, уснула, пожелав мне того же.
Смотря на ее лицо всю ночь, я понимал, что делаю правильно, желая оградить ее, заставляя думать не лучшие вещи о человеке, который точно еще более оставался неправильным. Самым запутанным звеном моей жизни, делающий ее кошмаром наяву, и я пока еще даже не знал насколько.
За ранним завтраком, на который мы все единовременно подтянулись, уже развернулась позиция о том, как же мы будем делить спальные места. Клим, тоже взявшийся не пойми откуда, прикрывающий исполосованную шею домашней кофтой и вяло хлебающий из чашки чай, был единственным, кто сохранял молчание. Я не знал, был ли это добрый знак или мне стоило бы быть на стороже? Тогда я спросил:
– А что, если мы уедем на дачу с братом? Вы поспите у меня и никто никакого не стеснит...
– Хорошая мысль, – протянул Клим, кивнув мне с радостной улыбкой. Мама тоже улыбнулась, откусывая от печенья небольшой ломтик. И тетя.
Не улыбалась только Люба.
– А что не так? Я могу поспать с ребятами, это что, проблема? Мы здесь всего ничего будем.
– Молодым незамужним девушкам не гоже спать в постели с мужчинами, даже если то их родственники, – заметила тетушка, на что Клим снова молчаливо улыбнулся, поддерживая, неизвестно, конечно, чьи больше мысли. Нельзя не упомянуть, что это звучало резонно. Однако не так очевидно для моей сестры, что вмиг стала мрачнее тучи, думая, что ее в чем-либо подозревают, что действительно было правдой. И брат, едва коснувшийся меня своей теплой коленкой под столом, тоже знал об этом, но все еще упорно оставался в тени принятия важного решения. Поэтому я оставил последнее слово за собой, ощущая, как к прикосновениям добавилась еще и рука, пощекотавшая меня по бедру.
– Это... правда. Решено. Мы будем спать отдельно. А вы – у нас.
– Да что ты! Решено, – передразнила Люба, смотря на меня, будто я только что сделал что-то обратно противоположное тому, чего она от меня ожидала. Так, я знал, что она злится и переживает, – тогда уж мы с мамой поедем к вам.
Клим весело посмеялся, с утешением погладив лежащую на столе руку моей сестренки и провозгласил, что у нас осталось не так много времени, чтобы погулять и пообщаться, и мы не должны тратить минуты на ссоры. Все согласились с его предложением пройтись и пошуметь на улице в большой дружной компании.
Так и случилось, что мы провели полдня вместе на ледяных горках и коньках в крытом парке, а остальные – порознь из-за вновь пресловутой тоскливой дистанции.
Когда я провожал сестру, она вновь была упорно молчалива, хотя и обняла меня на прощание. С Климом она тоже вела себя строже, чем хотела бы: позволила ему пожать свою девичью ручку, даже погладить внешнюю сторону в знак какой-то странной привязанности. Ее щеки полыхнули румянцем, но она сдержалась и вежливо попросила встретить их утром в более приятной обстановке. Клим, конечно же, пообещал ей это. Они с вниманием и какой-то неуловимой искрой смотрели друг на друга, пока тетя хлопотала вместе с моей мамой, и, чтобы разорвать это затянувшееся взаимодействие, я поднырнул брату под руку, желая, чтобы он обратил внимание на меня. Ощутив на талии вес его ладони, я странно успокоился, а, когда прижался к нему сильнее, последнее, что оглушило меня – презрение в глазах моей любимой и единственной сестренки. Она смотрела на нас с отвращением. И я тоже ненавидел себя в тот миг.
Двери закрылись и все как-то неестественно выдохнули. Мама предложила мне помыть посуду, от чего я не стал отказываться, ведь организация пространства всегда заставляла меня успокаиваться, а я был немного обеспокоен. Клим же, не зная куда себя деть, пошевелил рукой в волосах и, что-то промямлив мне напоследок, скрылся в нашей комнате, включив радио погромче. Я слушал музыку через стенку вместе с ним, пока по рукам струилась пена и окатывала меня приторным яблочным запахом.
Наверное, я должен был сделать какие-то выводы из всего происходящего. Но чем больше старался, тем дальше от ответа, как же прозаично, я был. Меня не покидало ощущение, что впереди ждет что-то серьезное, и я лишь оттягиваю момент расплаты за свои жалкие попытки удержать счастье подальше от отравы.
Мама, зашедшая ко мне в кухню, цепляющая в уши сережки, подтвердила, что мне и правда стоило ждать худшего: они с отчимом вдруг собирались "подышать воздухом" и, раз так сложилось, их тоже можно сегодня не ждать. Я со страхом кивнул, поскорее отворачиваясь, чтобы она не заметила, как это меня потрясло. Я еще долго, как мне казалось, смотрел в стену, крепко сжав под ладонями умывальник, прежде чем тишина, в которой я оказался, не заставила меня понять, что это и есть начало конца. Внутри меня тоже было тихо.
Надо было сбежать вместе с ней?
Этот вопрос до сих пор иногда звучит в моей голове, когда я просыпаюсь с криком посреди ночи и долго слушаю тишину, пытаясь уловить в ней его голос.
– Ефим, иди сюда.
Сердце бешено ударилось о ребра, а холодный пот заструился по спине так, словно, я только что разбил самую дорогую вещь на свете и должен покориться произошедшему страшному гневу наказания. Так я себя ощущал, а его повторный окрик, более злой, нежели взволнованный, внезапно прострелил мне барабанные перепонки. Я словно отмер.
Да, все эти осколки теперь лежат в моих ногах.
– Ничего уже не склеишь, – сказал я сам себе шепотом, выключая бегущую из-под крана холодную воду.
Я не мог ослушаться, я не позволил себе предпринять даже малейшую попытку к бегству, хотя в голове были только мысли о том, чтобы спрятаться, скинуться, зарезать себя и завершить все это.
– Я быстро в душ, вспотел, – ответил я ему немного громче обычного, чтобы он услышал меня. Отсутствие ответа – принял за согласие, а потому не посмел терять драгоценные минуты.
Даже не став закрываться, я поскидывал с себя одежду и залез в ванную, сразу же включая воду погорячее, чтобы мнимо расслабиться или наоборот обжечься и притупить мысли в голове. Взяв маленький кусок мыла, я быстро натер им подмышки, немного пораскатывал в руке мыльную пену и потер себя сзади, думая, что скоро он сделает это со мной. Ополаскиваясь, я чувствовал, видел, как дрожь пробирается под самое глоточное кольцо, а колени сходят с ума, будто я стою на тонком канате под высотой нескольких метров, боясь упасть и разбиться в лепешку.
В тот день мне было очень трудно совладать с собой. Видимо, я слишком увлекся.
Стук в дверь, который я не услышал, стоя под душем с головой, повторился. Но чинное приветствие было абсолютно ни к чему – Клим ворвался ко мне, резко дернул занавеску в сторону и зло оглядел с ног до головы.
– Блять, что ты делаешь тут так долго? Я уже подумал ты пошел сюда повеситься, – он сильно ударил по вентелю, чтобы остановить поток бегущих струй, и сразу же ухватил меня за запястье, не меняя силу нажатия. Я почувствовал тогда только страх и холод. А потом боль. Мой бицепс оковало кольцо из его пальцев и мне стало так невыносимо, что я даже закричал. Выдергивая меня из ванной, буквально заставляя приподняться в воздухе над ней, Клим потащил меня за собой, мокрого, обнаженного, через коридор в нашу спальню. А там со всего маху опрокинул на кровать.
От всех этих действий я был взбудоражен, что забыл о стеснении перед своей наготой, не сразу сообразил, что слишком долго лежу и не могу надышаться, делая глубокие вдохи и изгибаясь на кровати. Моя грудь ходила ходуном, но я не мог пошевелиться, прикрыться, а так и лежал, полностью раскинутый перед ним, какой был. Клим просто стоял и смотрел, оглядывал меня, каждый сантиметр, а в глазах его было страшно и голодно, будто я поданное ему на ужин блюдо. Когда же я разглядел все это в нем, мне сразу же захотелось закрыться. Но брат не позволил. Скидывая мою руку, тянущуюся к паху, он зашипел, предупреждая, чтобы я не двигался.
– Что это ты делаешь? Не смей, – стягивая через голову футболку, он продолжал внимательно блуждать по мне глазами, прикидывая, что ему хотелось бы сделать в первую очередь. – Если ты продолжишь, то мы будем действовать по-плохому. Ты же хочешь, чтобы по-хорошему?
Когда я неуверенно кивнул ему в ответ, Клим скорчил недовольную гримасу и слабо, но позорно ударил меня по бедру. Я не сразу понял чего он хотел от меня и раздвинул ноги сильнее, думая, что он желает того, чтобы я открылся. Чтобы я испытал еще больше стыда и ощущения, будто я очередная его девушка, с которой можно так обращаться. Или просто кто-то, кто не заслуживает его одобрения.
Очевидно, это было не тем, но он посмеялся, сказав:
– Так не терпится? Ну и блядь же мой младший братик.
Подтолкнув к себе ногой тот самый пакет, с которым он недавно вернулся домой, Клим вытащил небольшой тюбик и презервативы.
Мне бы хотелось, чтобы все то, что я помнил еще долгие годы, было страшным сном, но именно такова реальность. Я знаю, что был не одним таким, что многие люди так или иначе были унижены и оскорблены посягательством на неприкосновенность. И я тоже оказался среди них.
Когда он, без какой-либо прелюдии, кроме рациональных запугиваний, мол "мы договорились, ты не можешь соскочить" и "только попробуй спиздануть об этом матери или отцу, или еще кому-то", надевал на себя презерватив и разогревал в пальцах выдавленную смазку, чтобы немного смазать себя, я думал, что все правильно.
Да, это расплата.
Расплата за беззащитность, за безразличие, может быть, мое тело, отданное ему в дар, будет решением множества проблем. Если я буду очень послушным, то Клим тоже послушается меня? Он же не причинит мне той боли, которой я не смогу выдержать? Я точно переживу это?.. Нельзя кричать, нельзя дергаться, нельзя ему мешать. Просто расслабиться, думать о хорошем, о том, чтобы побыстрее он оставил меня в покое. Я все заслужил, никак по-другому мы бы не решили наши... внутрисемейные проблемы. Верно? Мы семья. Я должен ему доверять. Все нормально. Я дышу.
Это все, о чем я мог думать в тот момент.
Когда он только начал входить в меня, кажется, я начал двигаться и громко шипеть. Не смог удержаться и начал отпихивать его, но он крепко сжал обе мои руки одной своей и прижал их к своему животу, продолжая грубо втискиваться. Такая сильная боль и распирающее чувство внутри сводили меня с ума. Я зажимался, кряхтел от натуживания, пытаясь изгнать его сжатием мышц, что очень не нравилось Климу. Он кричал мне прямо в ухо. Но я не помню что. Я забывал дышать, хоть как-то помогать себе, еще сильнее сжимался и готов был вопить вместе с ним на одной ноте, умолять, скулить.
Не знаю, наверное, в этом тоже была моя ошибка? Клим, вероятно, понял, что я не был таким уж сговорчивым. Отпустив мои руки, он замахнулся и ударил меня по лицу. Он не пожалел силы, чтобы дать мне оглушительную затрещину, призывающую к молчанию. Что это было? Я не сразу понял, что случилось, но скула слабо дрогнула, как выпорхнувшая птица из гнезда, а вспышкой щиплого укуса я ощутил как из носа пошла кровь и я потерял сознание.
Иногда я, будто бы, приходил в себя. Но, если говорить честно, возможно, я придумал это себе или поддался навязчивому страху во сне, проецировал это на реальность? Не могу предположить, что хуже, однако, я помнил его лицо. Его лицо, пока он стравливал всех своих бешеных собак, как он драл меня, будто так можно обращаться с людьми... Я не ощущал на себе человеческого отношения и тепла, но догадывался, а потом и вовсе ужасался тому, что он делал это со мной и тогда, когда я был не в себе. Ничто не остановило его.
Приходил в себя я долго. Прошло, не знаю, сколько и времени? Сперва, подумал, что надо бы проверить, что случилось с моей задницей. Когда я провел рукой по расселине, я был сух и пуст, никаких внешних проблем, что меня удивило. Болезненность, припухлость и саднение я ощущал, но это было не смертельно, поэтому я выдохнул с некоторым облегчением. Он прибрал за собой, подумалось тогда.
Клима нигде не было. Это я понял вторым, что тоже меня сильно успокоило. Вокруг все оставалось таким же, каким было и до того, как... А сколько времени прошло? Комната, покрытая мраком, не давала никакой подсказки, но, мне казалось, что прошло несколько часов. Подняться я так и не смог, а потому лежал, завернувшись в одеяло, хотя очень хотелось умыться и попить воды. Но звать кого-то я не решился, тишина только больше погружала меня в вакуум отдельно существующего пространства, где я не чувствовал боль и жалость.
Вернувшиеся через несколько часов родители не стали меня беспокоить, хотя я хорошо слышал, как они хихикали и толкались в коридоре, а потом медленно пробрались в свою комнату, чтобы никого не будить. Звук прогнувшейся кровати и нескольких ритмичных толчков после, которых я не хотел слышать, вдруг заставили меня покрыться липким потом. Я задрожал, сначала в ногах, потом мои руки – я трясся и словно вовсе не от холода.
Я не мог сформировать ни единой мысли, кроме той, что я должен молчать.
До сих пор думаю, как и в тот день, как и время спустя, что только незнание подробностей процесса спасло меня от внутреннего разлома. Я был бы уничтожен. Это как смотреть на картину, которую ты разорвал своими руками: ты видишь только разорванную картину, а о звуках уничтожения, краске на руках, ее остатках ты не можешь сказать ни слова. Вот и я тоже... Ну изнасиловал он меня, но, как будто, это произошло и не со мной. С моим телом, но не с моей душой, он расправился самым жестоким образом.
Хотя, это и правда сделало что-то со мной. Что-то сломало? Я больше не мог позволять другим прикасаться к себе, и так и не преодолел барьер, способный заставить меня заняться сексом с кем-то еще. Я больше не хотел близости. Как и не мог заставить себя захотеть.
Но тогда, в пору времени подходящих мартовских каникул, когда этот инцидент стал пропадать из моей головы, все стало еще хуже.
Отец Клима бросил мою мать через несколько недель. Что сказать? Я не понимал самого себя: кажется, этот страшный сон был окончен, но мне было тяжело видеть, как моя мать пытается быть сильнее, как поджимает губы, лишь бы не начать плакать. Я смотрел на нее, стоя рядом, пока вещи, некоторые даже были нашими, выносили, а она все жмурилась, смаргивала злую слезу, утиралась и кашляла, будто ей плохо от начавшейся ангины, а не от потери человека, которого она только успела принять. Я и подозрительно смотрящий на меня Клим-старший знали правду, понимали, что это необходимая расплата. Опять расплата одиночеством. Я не знал, почему она так любила климова отца, почему так тоскливо смотрела и на Клима, но не стал спрашивать. Мне тоже было тошно. И тошно очень "нехорошо", особенно от того, что после случившегося он приходил домой лишь единожды и даже в тот раз был нежен в обращении со мной. Спрашивал меня, как я себя чувствую и надо ли мне чего-то? Даже заставил меня наносить какую-то мазь "для заживления ран", но от этого было стыдно нам обоим, хотя я все равно послушался и использовал ее.
На пороге нашей разлуки он обнял меня на виду у всех, поцеловал в висок, задрав мешающиеся рукой волосы на лбу, и шепнул, чтобы я не скучал по нему. Я тогда сильно расплакался, уткнувшись лицом в куртки, а мама гладила меня по плечам, иногда всхлипывая вместе со мной.
Я не знал, почему?
Но это прошлое. Все так или иначе остается именно там, в этом необъятном пузыре, который никогда не исчезнет, сколько бы ты не пытался смотреть страху в глаза. Я знаю, что то время изменило меня, даже если я стал забывать все эти ощущения и перестал называть вещи своими именами.
Я пытался жить нормально, как живут все. Нам было трудно, но мать все же иногда находила доверчивых мужчин, которых могла обмануть, и мы смогли протянуть мой подростковый возраст. Я старался хорошо заниматься в школе, просил прощения у бога и незаметно стал взрослеть, грубеть, даже в чем-то наглеть, чтобы учиться видеть заискивающие взгляды других женщин. Втираться в доверие к мужчинам я теперь абсолютно боялся, как не мог совладать с собой и тогда, когда оставался с какой-то красивой барышней наедине. Кажется, у меня не вставал, а еще позже я понял, что это психогенная эректильная дисфункция. Но узнал я об этом на приеме у своего психолога, как и вспомнил все то, что так старался скрыть в чертогах разума. Я все забыл и отрицал, что когда-то был обманут и пользован. Это вызывало во мне вопиющую боль. И ей я не мог ни с кем поделиться тем, что я именовал не иначе, как "постыдное воспоминание".
Однако, даже если ты отрекаешься от какой-то части себя, помни, что другие люди уже однажды видели тебя в том первозданном хаосе, а потому никогда не побеспокоятся о том, чтобы ты ушел навсегда. Как моя мать, например.
Я не любил возвращаться в тот дом, в котором прошло мое детство и юность. И мама знала об этом, но настаивала, чтобы я, уже взрослый и вольный человек, непременно приезжал навещать ее в новый год. Никаких подруг и родственников уже практически не оставалось, как и тетки, и она становилась все более и более одинокой, отчаянно ищущей моего внимания. Я не мог отказать ей, хотя всегда считал что мне бы стоило.
— Фимушка, давай проходи, я уже все приготовила, сейчас еще бутылочку только открою.
Она всегда торопилась, гнала время вперед, а я считал, что нам уже некуда. Мы не должны были бежать куда-то или от кого-то, но она, видимо, так и не научилась этому. Я вздохнул. Повесил куртку, снял ботинки и прошел на кухню, наблюдая со стороны, как она бьет штопором по пробке, а на столе дымится вкусный ужин. Телевизор ненавязчиво передает новости, но они никак не цепляют, поэтому я переключаю на музыкальную передачу и сажусь, еще раз отчего-то фантомно вздыхая. Табуретка все так же шатается и я подпираю ее к стене, чтобы найти хоть какую-то опору, способную дать мне возможность пережить эти несколько часов. Здесь – знакомо все. И я, к сожалению, тоже узнаю себя.
Мама рядом улыбается, наконец, выдернув пробку. Она аккуратно подливает в мой старый хрустальный бокал немного шампанского, так, "для веселья". Пузыри взлетают вверх и лопаются, вызывая во мне секундное чувство праздника и домашнего уюта, которое я не ощущал уже давно. Мама присаживается рядом со своим бокалом и, похлопав меня по плечу, чтобы я посмотрел на нее, говорит вдруг очень серьезным тоном:
— А ты знаешь, что Клим, оказывается, сейчас на следствии?
Вот оно. То, о чем я говорил. Давно забытое ощущение вставшего в горле куска отбросило меня куда-то на много лет назад. Как и его имя, которое не звучало в этих стенах те же долгие, покрытые мраком годы. Тоже в новый год.
— Как, в тюрьме? – это все, что я спрашиваю, немного поперхнувшись не до конца прожеванным бутербродом.
Не пытаюсь показать, что не понимаю о ком речь. Да и разве можно поверить в то, что кто-то из нас по-настоящему мог бы забыть? Не пытаюсь изобразить удивление на лице, а только то, что действительно испытываю: шок и вспыхнувшую во мне злость. Не пытаюсь быть мудрым и взвешенным: громко ставлю бокал на стол, сжимая его ножку в кулаке, и скриплю зубами.
Я даже думаю на секунду, что мама говорит это с каким-то злым умыслом, прекрасно понимая, что мы прощались с их четой не добрым словом, а слезами и потерями. Но она выглядит такой же потерянной, смущенной, будто бы это не то, о чем она хотела сказать. Слова выпорхнули сами по себе, как птицы, и я понимаю, что эту мысль она сама подселила к себе, не зная, сможет ли она на самом деле выдержать ее неуютное существование. Не может.
Я немного отпиваю шампанского, пока кто-то в моей голове переворачивает одну страницу за другой в обратном порядке и чувство расшатанного под ногой каната становится только сильнее. Я, наверное, почти падаю с высоты своей устоявшейся жизни, где эти мысли были под запретом. Что это? Кажется, никакой справедливости не существовало.
Я думаю, "почему он был на свободе столько лет, после того, что сделал со мной?"
А как же я?
Насколько гнусным должно быть звучит это вопрошение? В этот момент, пока часы бьют над моей головой заветное время, я будто бы вижу мир глазами матери, чей сын-пожарный умер в огне, ценой жизни других людей. Мне становится очень и очень больно, что я практически сжимаюсь и сам.
— Ну... да, я прочитала, что он девочку маленькую изнасиловал. Ума не приложу, а ты можешь себе представить, Фим? – мама тоже не скрывает своего настроения, отставив бокал на мой манер, и размахивает руками, пока продолжает говорить, но я слышу ее словно через толщу воды. – Куда родители смотрели? Они что, не понимают, что детей нужно оградить от такого пристального внимания? Я была шокирована! Это же Клим, который раньше был рядом с нами, а теперь этот молодой человек – настоящий маньяк.
Я не мог промолвить ни слова. Мы оба понимали, что это бесчеловечный поступок.
Я лишь попросил, неопределенно, показать запись, и, действительно, как только увидел фотографию, хотя и в попытках заблюрить лицо, я точно понял кто передо мной. Ворон все еще красовался на его шее, и от этого дыхание сперло только сильнее.
Да, это точно был он, только взрослее, мужественнее, хотя и такой же, будто бы я так и представлял его себе, будучи мужчиной, а не юношей, когда мы виделись в последний раз.
— И что? Его задержали. А отец где?
— Не знаю, Фима, – отвечает, а сама будто краснеет передо мной, за то, что кажется, и правда переживает. – Я о Келлерах ничего не слышала много лет, как только они уехали.
Она выпивает бокал шампанского и мы немного молчим, не зная, как передать на словах все то, что оковывает нас. Я вывожу узоры пальцами на той скатерти, которую мать стелила на стол много лет назад, и вдруг понимаю, что мне нужно что-то ей сказать.
– Да... вот так история получилась, – неуверенность в моем голосе передается и дымке печали в глазах напротив. Она быстро хватает меня под столом и сжимает руку в своей, теплой, легко дрожащей.
– Ты только не уходи, Ефим. Ладно, пожалуйста? Я не хочу быть тут одна.
Но я тоже не хотел быть здесь.
Никто не хотел оставаться в том месте, где происходили жуткие вещи, о которых мы обоюдно молчали.
Она посмотрела на меня. Просто и спокойно, украшенная цветными бликами взорвавшихся фейерверков за окном. На фоне всего этого пампезного торжества она была самой печальной красивой картиной, вызывающей во мне то самое сострадание, которое до сих пор было и будет моей главной мольбой. За ее свет и счастье. Может быть, хотя бы для нее Бог будет милостив, если страданиям может однажды прийти конец.
Я почему-то знал, что не оставлю ее такую, если она позволит мне увидеть то, что еще осталось. Я сжимаю ее пальцы в ответ.
Мы мирно поужинали, еще немного выпили уже потеплевшего шампанского, а потом разошлись. Когда я был младше, все казалось мне здесь огромным, а теперь я словно возвышался над всем, что меня окружало. Эти неровные стены, по которым скользит моя ладонь, пол, который всегда выдавал чужое присутствие скрипами, запах домашнего масла. Годы оставили после себя стойкое чувство неясно чего... Особенно, когда я смотрел на свое отражение в зеркале и вспоминал: да, вот тут он брился утрами, стирал свои вонючие носки после тренировок, отсюда он выволок меня с голой задницей и трахнул.
Умываясь холодной водой, я убеждал себя, что если можно выбросить это уродское зеркало, то так же можно выбросить и его из темного кусочка моего прошлого. Нам больше незачем бояться призраков прошлого, если главный из них уже заточен.
Ночевал я в своей старой комнате. Только теперь это была совсем другая комната и атмосфера в ней царила иная. Будь все по-другому, хотел бы я быть тут? Не смог бы, сколько не пытался, предпочитая спать на полу нашей кухни.
Ныне оборудованная мастерская, казалось, скрыла собой что-то ужасное, что сохранилось тут с той поры. Стены, потолки, ламинат – все другое. Никакого стола, кровати, только одинокий мольберт, расставленные тут и там картины и брошенный в чистом углу матрас. И запаха сигарет здесь давно нет.
И, может быть, меня, старого, тут больше не будет? Продадим квартиру, уедем. Завтра обсудим?
Укутавшись с головой, я не видел снов.
Утро, темное, холодное, было довольно одиноким. Мать еще ранним утром убежала куда-то, а я не мог сосредоточиться на новом дне. Было слишком тихо и морозно, ото сна на полу у меня немного заложило нос и горло саднило даже после глотка горячей воды. Одеяло сползло с плеч и я вытянулся во весь рост, ощущая иррациональное желание выкурить одну из скруток Клима. Я так и не попробовал ни одну из них на вкус, но точно помнил, как он делал это.
Подняв карандаш с пола и имитируя сигаретную скрутку, я покрутил его между пальцев и присосался к грифелю, вдыхая. Поджав губы, я коротко выдохнул, и мне вдруг показалось, что я что-то даже начал понимать. Смешно настолько же, насколько и жалко. Но, может быть, он сидел здесь вечерами и курил тоже потому, что боялся себя? Вдруг он действительно сожалел?
Мокрым от языка грифелем я написал пару строк на ободранной над моей головой стене.
Одевшись и немного ополоснув лицо, я вернулся на кухню, чтобы доесть оставшееся оливье и поехать в свой дом. Как и всегда, уложив перед собой телефон, я залипнул. Взглянув на время и дату, я еще раз открыл ту запись, которая так возмутила меня, встрепенула то, что я давно пытался оставить вдалеке. Ворон, все так же цепляющий мое внимание, никак не хотел растворяться перед глазами. И я тоже никак не мог успокоиться, перечитывая уже по третьем кругу комментарии всех бедных людей, встречающих новость о насильнике как страшное бедствие. Четкая мысль о том, что я ничего не хочу возразить им, заставила меня нервно отбросить телефон и пропустить мелкую дрожь.
Меня всегда волновали причины этого поступка. Но еще больше я хотел узнать почему я не могу по-настоящему разозлиться на него, до такой ярости, чтобы бояться себя. Почему я не мог убить его или заставить покаяться, превратить его жизнь в такой же ужас, как он когда-то сделал со мной?
Что толкнуло меня к нему? Чувство, балансирующее между жаждой справедливости и страха неизвестности от столкновения с Климом? Не знаю, не могу думать об этом.
Мне нужно было увидеть его, моего личного монстра, чтобы понять, что все имеет свое логичное окончание. Зло наказуемо, если это настоящее огромное зло, и пускай цена спокойной жизни других – моя собственная. Я все повторяю себе эти слова.
Один звонок, другой, и вот я топчусь у здания местного суда. Прохожу сквозь тяжелые двери, подаю куртку гардеробщице и улыбаюсь, узнавая подходящего ко мне мужчину.
Леха, мой бывший товарищ, без проблем провел меня, как заинтересованное лицо, не задавая никаких лишних вопросов. Потому что знал, что этот парень – мое прошлое? Видел это, нас вместе, слышал, что Келлеры, оказывается, после всего, такой же схемой обвели еще несколько семей. Что мы – проходные, что ничего после себя не оставили, а вот они наполнили нас собой до отказа. Единственное, о чем он меня попросил – не привлекать внимания и вести себя тихо. Подал мне чей-то бейджик, который я закрепил на мятой футболке и втолкнул в зал, плотно закрыв за собой двери.
По началу растерявшись, я быстро прошмыгнул ближе к пустым скамейкам и сел рядом с миниатюрной женщиной, держащей в руках носовой платок. Я слушал, как он повторяет одни и те же слова на задаваемые ему вопросы о собственной причастности:
– Я отказываюсь признавать свою вину.
Но глаза его, как из моего прошлого, выглядели пустыми и как мне теперь казалось, понимающими. Издалека было сложно разглядеть, но я знал его какое-то время, а потому мог прочесть что-то в его движениях, резковатых, не обещающих ничего хорошего. Клим сжал руку в кулак, но внешне казался спокойным, и так же спокойно слушал судью. Этот парень всегда знал, что нужно было делать, чувствовал свое превосходство и силу, даже в самый неподходящий для такого фарса момент. И даже теперь, окруженный всеми этими людьми, ненавидящими его, он держался словно непробиваемый щит. Чьи-то слезы, громкие комментарии, и его тихий, но утвердительный отказ из раза в раз.
Они опросили немолодую даму, сидевшую в первом ряду. Плача, она говорила, что он делал это и раньше, что ему не удалось удрать в этот раз на счастье всех невинных людей. А я все никак не мог понять, почему он молчит теперь. Смотрел, не отрываясь, желая почувствовать что-то, что стало бы тем ответом, который я искал все это время.
Когда мне стало душно и я уже потерял нить повествования, разбираясь во всех деталях преступления, а в кармане вновь завибрировал телефон, я так и не осознал, что я делал здесь. По-настоящему. На моих глазах его снова заковали в наручники и заставили смотреть в пол. Это было так глупо и так бессмысленно. Он, сколько я не пытался уловить его взгляд, не встречался с моим, он точно не узнавал меня и мой старый шарф, который был слабо намотан. Да и я ведь тоже стал другим.
Я посмотрел на него еще, в последний раз, как бы прощаясь, протиснулся между двумя девушками и вышел, не оборачиваясь.
– На что вы смотрите?
– Спасибо, что помог прийти сюда, до встречи, – сказал я, пожимая лехину руку. Улыбка, которой он меня наградил, мимолетно согрела.
– Да ладно, обращайся, – отмахнулся он. – Лишь бы этого придурка посадили. Но такого даже могила не исправит.
Я кивнул ему, мол, да, а что исправит? Уходить было почти невыносимо больно, но с каждым шагом я чувствовал себя все лучше, и вес того бремени, что я на себя взвалил, казался мне не таким уж и давящим. За закрытой дверью послышались душераздирающие крики, но я не обращал на них внимания.
На морозе щеки горели просто ужасно. Щипало в носу. Я утирался рукавом, наблюдая за тем, как минутная стрелка часов совершает очередной круг, и все никак не мог прийти в себя, под взглядом недружелюбного охранника, который курил в паре метров от меня.
Ничего не осталось. Его отец – умер. Он сам – изнасиловал минимум четверых детей, двое из которых попали в его руки, когда он был еще подростком и сам. После меня – всегда мальчики, все из них хрупкие и бесхребетные. Что еще можно сказать? Я сплюнул скопившуюся слюну во рту и высморкался, чувствуя, что информации в голове прибавилось вместе ко всему непрожитому мною опыту.
Продвигаясь по заснеженному городу, я смотрел под ноги и слушал себя. Что я бы еще хотел сделать напоследок?.. Есть ли еще что-то, что можно совершить?
– Сынок, дай старой пятьдесят рублей, а то совсем скоро от голода помру, – проворчала гнусавым голосом женщина, сидящая на каменной кладке вдоль рыночных лавок. Я немного зациклился на ее темных глазах и сморщенных потрескавшихся губах, которые выдыхали морозный пар, прежде чем залезть в кошелек и протянуть ей сотку.
– Вы молитвы какие-то знаете?
– А-а, конечно, я всю свою жизнь молюсь, чтобы не сдохнуть, – ответила она оживленнее, потянувшись ко мне холодной рукой. Я позволил ей быстро утащить деньги под рукав безразмерной куртки и откинуться спиной на каменную стену позади. Кажется, она потеряла ко мне любой интерес, но, так как я не собирался отходить, она вдруг сделала серьезные глаза и посмотрела на меня снизу вверх.
– Тогда помолитесь за одного человека, – улыбнувшись, я отошел на несколько шагов назад, заглядывая в телефон и желая ответить на очередной входящий.
– По чью душу молиться, сынок? – уточнила она сухим неживым голосом.
– У него нет души, только имя и осталось.
Женщина покивала, провожая меня глазами, пока я совсем не скрылся за снежной вьюгой. По дорожной тропе мимо меня пробегали дети, счастливые и хохочущие, и мне захотелось посмеяться с ними в ответ. Я позволил снегу окутать нос и веки и наконец вздохнул с облегчением. Прикладывая мобильный к уху, я уже знал, что нужно было ответить:
– Ало? Я скоро вернусь, мне нужно многое тебе рассказать.
