Порочное послевкусие Met Gala

В лифт они заходят степенно, словно не думают об одном и том же. Фассбендер принимает расслабленную позу, спиной к зеркалу, облокотившись на поручень. Уголок верхней губы приподнят, обнажая ухмылку. Томный, пьяный взгляд из тех, что «ну давай, давай, подойди, и узнаешь, что будет», в котором МакЭвой безнадежно вязнет, как наглая оса в липкой паутине. И МакЭвой подходит. Даже повод придуман. Учтиво поправляет бабочку черного шелка, которую все равно потом собирается невежливо содрать, галантно опускается на одно колено. Взгляд из-под ресниц лениво скользит за ним. — У тебя тут… — Джеймс улыбается с фальшивой невинностью, словно ничего такого не имеет ввиду. Смотрит на Фассбендера настороженно, с прищуром, проверяя границы дозволенного. — … шнурки развязались. — Да ну? — приподняв брови, Майкл наблюдает. — Я исправлю это, дорогуша. Я ждал этого весь вечер. — Ты ждал? — Майкл хмурится, ожидая объяснений. — Ты так по красной дорожке шел. А на лестнице я все думал, вот-вот навернешься у всех на виду. Думаю, тебе не стоит посещать такие претенциозные мероприятия. Это не твое, раз не умеешь выглядеть безупречно. -"Какой стыд!" — я бы должен сейчас сказать… — неприятным тоном цедит Майкл, которого, честно говоря, порядком злит подлое поведение МакЭвоя, гадающего, ебнется он на красной дорожке или чудом пронесет. — Видел, что со мной что-то не в порядке, и не предупредил? Вы же с Лиз параллельно с нами шли… мы же с тобой фотографировались, ты, можно сказать, заставил меня дать им жареный материал! А про шнурки промолчал? — Я не успел! — в голосе засранца, кажется, ни на йоту раскаяния. — Как раз направлялся к леди Винтур, я должен был быть с ней, ну, ты понимаешь, наши места рядом, все дела… — Позёр, — фыркает Майкл, — шлюха для дамочек постарше. Джеймс знает, что застенчивый и презирающий сложные, неудобные наряды Майкл ненавидит все эти помпезные маскарады. Жена — амбассадор Луи Виттон, затащила Фассбендера на фестиваль в первый и единственный раз, надо полагать. — Ну-ну, — Джеймс укоризненно цокает языком, — я бы советовал придержать резкие высказывания в ее адрес. А то можно ведь и по лицу схлопотать. — Придержать? А ты, что же, ее личный цепной пёс? — Ммм, может быть… меня заводит крепкий ошейник авторства сильных женщин. Фигурально выражаясь. И не фигурально тоже, чего уж. — Тогда, тем более, ты мне не друг после того, что не нашел секунду шепнуть на ухо о шнурках. Как же ты меняешься, когда рядом с тобой влиятельный покровитель… — Ревнуешь? — усмехается Джеймс. — Я? Ревную? Тебя? — холодные голубые глаза Майкла нехорошо сверкают, на лице ни тени улыбки, несмотря на зловещий хохоток. — …Нет, — резко обрывает он сам себя, — но с дружбой покончено. Не нравится мне, как ты себя ведешь. Жареный, сука, материал, для тебя теперь будет дорого стоить. — Ну, вот и славно. Не думаю, что меня бы сильно расстроило окончание нашей дружбы, твои шнурки того определенно стоят. Я хотел сам это сделать. Я мечтал… Майкл нервно кусает губы, когда Джеймс, не торопясь с завязыванием шнурков, скользит прохладными, мягкими, обманчиво ласковыми ладонями — от тонкой костистой щиколотки выше, забираясь под штанину брюк с безупречно прямыми стрелками. — Этаж какой? — хрипло уточняет Майкл. — Шестидесятый. — А, ну… — Фассбендер присвистывает, — тогда, конечно. Не стоит торопиться. Располагайся. У Майкла ноги опытного бегуна — мышцы сухие, жилистые, с явно очерченными венами. Джеймс знает, что коллега и давний любовник фанатеет от пробежек. Первым делом МакЭвой находит под брючиной и ласкает подушечками пальцев шрам своего авторства. Майкл слышит бормотание снизу и усмехается. «Скучал чертовски по тебе, малыш, а ты по мне?» Икры над коленом плотно обтянуты подтяжечным ремнем, чтобы избежать сползания. Джеймс, приоткрыв яркий рот от усердия, отстегивает подтяжки, чувственно оглаживает ногу, спуская тонкую ткань носка. Шумно втягивает в себя слюну, вызывая усмешку сверху. Распутывает и туго затягивает шнурки на блестящем ботинке, усложняя себе в дальнейшем задачу. Он был бы не прочь провести у ног Фассбендера куда больше времени. Поднимается и опирается кулаком в зеркало у виска любовника. — Умф, — выдыхает он горячо в лицо напротив, чувствуя остро накатившее возбуждение. — Ты будто в парной побывал, — таким же шепотом выдыхает Майкл, дотронувшись до чужого горячего лба в испарине, — у тебя температура, недруг мой? — Ага, температура у меня, — пошло скалится МакЭвой. Опускает руку между ними и собирает в ладонь свою эрекцию, — все сорок… два. Вылечишь меня? Тыльная сторона ладони касается эрекции Фассбендера, Джеймс ненавязчиво гладит чужой член сквозь натянутую ткань брюк. — Даже и не знаю. Мы только что выяснили, какой ты предатель, просто мразь! — Так что, официальный разрыв? — деланно-равнодушно пожимает плечами Джеймс. — У меня новое правило, специально для тебя — я не вожу дружбу с тем, с кем сплю. На словах Майкла «Да, пожалуй», произнесенных таким же сучьим тоном, двери лифта бесшумно разъезжаются, и двое респектабельных, дорого одетых мужчин немного скованной походкой бок о бок следуют до нужной двери. В номере Майкл вытряхивается из плаща, не глядя швыряет его куда-то в район напольной вешалки. Джеймс аккуратно снимает и вешает в шкаф свой плащ, вешает другую вешалку и расправляет складки на чужом. Наступив носком на задники дорогих ботинок, Майкл поспешно выбирается из них; Джеймс, неторопливо присев, развязывает шнурки на своих, поднявшись, берет длинную обувную ложку, аккуратно снимает, педантично ставит ботинки носок к носку, рядом с небрежно брошенной парой Майкла, поправляет и ее тоже. — Ты их до блеска начищать собрался, придурок? — Фассбендер, потеряв терпение, хватается за пуговицы на своей сорочке и зажимает МакЭвоя у ближайшей стены. — Тихо, тихо, — тормозит любовника Джеймс, горячей ладонью держа сзади за шею, прижимаясь к нему лбом, — имей уважение, это Его Величество Прада, а не худи эти твои безразмерные. Давай, я помогу тебе… — Давай без этого, я сам разденусь! Майкл понимает, что Джеймс затеял некую игру с раздеванием и намеренно его взвинчивает, чтобы накалить атмосферу. Джеймс чувственно оглаживает ладонями белоснежную сорочку на Майкле, встряхивает его за плечи, подталкивая через порог к широкой постели, пальцы неторопливо тянутся к бабочке. Майкл в ответ стискивает его горло тонкими пальцами и притягивает к себе для яростного поцелуя. — Давай по быстрому, и я поехал! Вот это уже больше похоже на тот пиздец, который обычно творится между ними. Джеймс отвечает на поцелуй, посмеиваясь в нервные, вечно куда-то спешащие губы. — Серьезно, я все сделаю. Давай же, пусти, доверься мне, — МакЭвой отстраняется и терпеливо отдирает вцепившиеся пальцы от своего горла. — Не хочу я, чтобы ты меня раздевал, — поясняет Майкл с раздражением, за которым прячется кроличий страх перед таким Джеймсом — непредсказуемым, медлительным, внимательным к моде и деталям, — я одевался сам и разденусь сам! В самом деле! У него упорядоченная, образцовая семейная жизнь; ни к чему не обязывающие отношения с Джеймсом по известному, предсказуемому сценарию, продуманному до мелочей. Любое отступление от многолетней привычки вносит смуту в его мысли и желание немедленно закончить этот мальчишеский левак — сомнительный трофей, доставшийся ему от франшизы Иксов. — Не смеши меня, тебя одевал твой стилист, — повышает Джеймс голос, веско шлепнув его по запястью, — от трусов до бабочки, как беспомощного ребенка. Тянется к столику за прихваченной со стола початой бутылкой и подливает в оба стакана. — На, выпей еще и не мешай мне. Я все сделаю, твое дело расслабиться. Ты что-то сильно напряжен. Этот вечер тебя вымотал? Давай, напейся сегодня, как следует. Я тоже напьюсь, потому что мне есть, что тебе сказать. — Господи, что еще? Ты же в курсе, что у меня не так много времени? — вздыхает Майкл. Неохотно отпустив чужое горло, он принимает стакан и позволяет любовнику отстегнуть свои запонки. Подчеркнуто неспешные прикосновения горячих рук Джеймса ощущаются так, будто он на мгновение подносит к коже язычок пламени зажигалки. Жар больно скручивает низ живота и остается без немедленного удовлетворения, еще сильнее нервируя. Знает, мудак, что Майкл от него никуда не денется, пока не кончит. — У тебя его всегда мало, — небрежно отмахивается Джеймс, с легким шелестом расправляясь с гладкой лентой бабочки и последовательно принимаясь за пуговицы, — ты же тут один с плотным графиком. Я тут подумал… ты помнишь, когда мы в последний раз раздевали друг друга? — А, ну, — Майкл озадаченно запускает пальцы в рыжеватые курчавые волосы, — не думал, что тебя это заботит. Вот конкретно с тобой мне не до чего больше. Ты весь какой-то… вызываешь во мне животное чувство, от которого я сразу тупею. Не хочу даже думать, откуда и что между нами, и почему. — Вот именно! Мы не умеем наслаждаться прилюдией! Сношаемся, чаще даже не раздевшись. Я забыл, как ты выглядишь без одежды, а это хреново. Я не могу каждый раз пересматривать твою обнаженку, чтобы вспомнить тебя и подрочить. Это глупо, учитывая, что ты здесь, со мной, и ты… ммм, какой ты у меня красавчик, Фассбендер, — аккуратно повесив на «плечики» и в шкаф его сорочку, Джеймс сладко улыбается, окидывая горящим взглядом почти обнаженную поджарую фигуру любовника, облизывает губы, тянется за своим стаканом и глушит мучительный голод в крепком скотче, неторопливо наслаждаясь открывшимся ему заманчивым видом — подмечает мурашки на светлой коже, по всему телу вставшие дыбом золотистые волоски; член, который того и гляди вспорет ткань трусов. — Я был уверен, ты не умеешь по-другому. Да и меня вполне устраивает быстрый секс, — упрямо нудит Майкл, бессмысленно переступая с ноги на ноги — невыносимо дискомфортно в паху от болезненного напряжения, — это то, что мне нужно сейчас. Всегда. — Настолько быстрый, чтобы даже не оставить чувству стыда шанс? — Давай, отсосешь мне, да я поеду? — Нет. Отрезал — словно харкнул в любовника. Вручив Майклу свой стакан, чтобы занять его вторую руку, МакЭвой оглаживает тыльной стороной ладони ходящий ходуном рельефный пресс, плоский живот, стрелку темно-рыжей дорожки, ведущей к паху, вжикает чужой ширинкой. — Знаю, как тебе нравится поебывать меня в рот так, чтобы я потом неделю с горлом маялся, но нет. Майкл с горя опрокидывает в себя свой и чужой скотч. Брюки скользят с узких бёдер, Джеймс галантно опускается на корточки, чтобы высвободить тонкие щиколотки, ступни и стянуть носки. Оставляет лишь подтяжечные ремни, плотно обхватывающие икры. Аккуратно вешает брюки в шкаф, стрелка к стрелке, оборачивается к любовнику и наконец, берется на свой смокинг и безупречно отглаженную сорочку. — Сегодня особенный вечер. Имей уважение. — Вечер, посвященный Анне Винтур и идолопоклонению Прада и Версаче? — Не опошляй. У тебя незаурядный вкус, глубинное видение, ты весь из себя чуткий и тонко чувствующий, как чертов танцовщик, ну же, проникнись особым моментом. — Вкус у меня, а не у члена, который стоит на тебя, а не на красивые шмотки, — терпеливо объясняет Майкл, присев на кровать и завороженно любуясь, мать его, лакшери приватом специально для него одного. Ему действительно всегда было плевать, во что одет МакЭвой — какая разница, если через минуту он окажется в его постели совершенно голый или почти голый. Он драл его и в старых потертых джинсах, и в смокинге, даже в его блядском килте. В последнем был особенно грязный эпизод, даже вспоминать не хочется, как по молодости Майкл зажал и трахнул любовника, пока тот орал, грубо ругаясь, отстаивая свой неоскверненный национальный костюм до последнего, точнее, пока пошло не обкончал клетку. Джеймс играл роль, разумеется, он не был ханжой, напротив, был таким же испорченным и бесстыжим, как сам Майкл, на том и сошлись. Сперма на ботинках и белоснежных гольфах с кисточками выглядела настолько порочно, что знатно охуели с этого оба. Майкл обладал и незаурядной фантазией, и тягой к экспериментам, но в последние годы с Джеймсом у него все это отшибало, нахер, он возбуждался так, что или трахнуться с ним сейчас же по классике/раком/у ближайшей стены, или спустить в поспешно подставленный кулак, хорошо, если МакЭвоя, без каких-либо третьих и более неспешных, длительных вариантов. Наступив на штанину, Джеймс выбирается из брюк. Повернувшись на мгновение спиной к Фассбендеру, аккуратно вешает их на спинку кресла, ровно стрелка к стрелке. Что-то он раньше не замечал за любовником дотошного перфекционизма. Майкл во все глаза таращится на боксеры, тесно облегающие эрекцию, упругие мышцы сочных ляжек и округлую жопу. Эта выдающаяся часть МакЭвоя на Майкла всегда действует гипнотично, хвала манкой генетике и многолетним футбольным тренировкам шустрого шотландца. Дорогой черный шелк тщательно облизывает светлую веснушчатую кожу и аппетитные изгибы крепкого тела. Джеймс белокожий до безумия… Вроде давно взрослый мужик, заматерел, подкачался — облегающие шмотки едва ли не трещат по швам, но есть в нем нечто притягательно-нетронутое, мальчишеское, от чего у Майкла по-прежнему внизу живота сладко ноет. Как будто Джеймса никто не трогает, кроме него — ни засосов, ни других следов чужой любви, только кое-где на руках и ногах синяки — расплата за увлечение футболом, жестким мужским спортом. А сам весь беленький, чистенький, и эта его вечно краснеющая от возбуждения шея… веснушки на спине, на рельефной груди, плечах; напряженные розовые соски — развратное зрелище. МакЭвой всегда был развратным, за ним невозможно было не таскаться хвостиком. Фассбендер пялится на очертания члена, оттягивающего элегантную брендированную резинку трусов, и сглатывает, когда МакЭвой, поймав его пристальный взгляд, оттягивает ее большим пальцем и с пошлым звуком отпускает. — Том Форд? Какой же ты гомик, Джейми… МакЭвой усмехается, опустив на него глаза, в полумраке номера мерцающие, словно кварц самого глубокого, иссиня-черного оттенка Вселенной, блядским влажным жестом облизывает нижнюю губу и, смахнув улыбку, неожиданно произносит непривычно трезво, четко, и даже без акцента: — Я всегда был и есть конченный гомик. Ты, похоже, плохо меня знаешь, приятель. Майкл встречается с ним взглядом, опешив от неожиданного искреннего признания — серьезное выражение на лице Джеймса, с ноткой боли в фантастических глазах, всегда означает интимную правду. — Ну, что так смотришь на меня? Да, вот как обстоит дело. Я гей, Майкл. Тот факт, что столько лет позволял себе разнообразить традиционный секс перепихом не с таким же, как он, падким на эксперименты, а с настоящим геем, щекочет нетрезвый мозг Фассбендера смутной тревогой. Пауза затягивается. Джеймс чувствует его на интуитивном уровне и резво возвращает лицу привычную блядскую ухмылочку. — Не думай об этом. Ты ведь пришел сюда снова потрахаться со мной? Ну так давай, вот он я. — Только потому, что ты сосешь мне, как гомик, — шевелит Майкл пересохшими в панике губами. — Ну вот, теперь ты зациклился, — вздыхает Джеймс и распахивает объятия, глядя на него сверху вниз, — иди ко мне, мой впечатлительный малыш. Обниму, и сразу все пройдет. Майклу не нужны терапевтические объятия, не нужно, чтобы любовник изображал заботу. Он уверен, что Джеймс просто хочет замучить его в конец прелюдией. — Возьми у меня в рот, Джейми, и покончим с этим, — почти умоляет он, красноречиво наглаживая член сквозь трусы, — неважно, я не хочу ничего больше о тебе знать. — Нет. Я не дам тебе так просто избавиться от меня сегодня. — Слушай, мне ехать надо, — Майкл дерганно подрывается с постели, — твое время вышло. — Оно выйдет, когда я скажу, — спокойно рявкает Джеймс. — Да пошел ты, Джеймс! Все это — бред какой-то! Я ухожу! Джеймс сам делает шаг, сам обнимает, жадно оглаживает любовника пятерней от задницы до затылка и тесно прижимает к себе. Фассбендер чувствует его и свою эрекцию, злится, но растерянно обнимает в ответ — не драться же с любовником, это его только раззадорит. Драки между ними — пройденный этап, Джеймс сегодня не агрессивен, не провоцирует, а наоборот, зачем-то пытается его активность затушить. Майкл помнит — МакЭвой невероятно упрямый и несносный, когда принял какое-то решение. Сейчас идеальный момент для выпущенной на волю страсти, но Джеймс считает иначе. Закинув руку на шею любовнику, он просто стоит, обнявшись с ним. Важнее всего сейчас, чтобы Майкл перестал дергаться и принял его правила. Принял его. — Ты почему не говорил? — касаясь уха Джеймса, шевелятся сухие горячие губы. — Я был уверен, что ты чувствуешь меня, как никто вообще. — Да я как-то… Не думал. Ну ты отчебучил, приятель! То, что я неплохо занимаюсь любовью, еще не значит, что я все понял о тебе. — Я считал, что в нашем случае, это одно и то же. Что ж, ошибался. Не бойся меня. Теперь, когда ты узнал, тебе будет по-настоящему хорошо. Можно сказать, я трахался с тобой в полсилы. — Почему? — Не хотел себя выдать. Ну, знаешь, показать свою заинтересованность больше, чем просто немного сумасшедший друг. Кхм, прости, недруг. — Знаешь, я бы прекрасно обошелся без этой информации еще лет тридцать, Джейми. — А ты у нас гомофоб, как я погляжу! — Дело не в этом. Я бы тогда не стал давать тебе надежду. Чувствую себя дважды подло обманутым, МакЭвой — шнурки, твоя ориентация… я попал в нелепый кошмар? — Да ты давал надежду каждому режиссеру, у которого снимался, — вдруг жестко обрывает его Джеймс, — я не знаю кого-то более шлюховатого, кто настолько откровенно вертел хвостом перед мужиками. — Я — что? — Фассбендер отшатнулся бы, если бы Джеймс не стискивал его в объятиях почти насильно. — Хвостом вертел! Жопой своей! Кокетничал! Ты ж манок для гея, поэтому и я запал на тебя. Ты никогда не был против отсоса от парня. Даже сейчас умоляешь меня взять у тебя в рот, знаешь, что охуенный отсос от меня получишь, лучший в твоей жизни! Майкл расхохотался, когда Джеймс внезапно вышел из себя, разомкнул объятия и толкнул его на кровать. Спружинил на поверхности и продолжал посмеиваться, когда Джеймс залез на него, чтобы грубо пристроиться к его члену своим членом. Держит за затылок и шипит в лицо Фассбендеру: — Ах, тебе смешно, да? Весело с того, что я пидор? — Прости, но да… Ха-ха, боже, нихрена ты устроил спектакль… Это было настолько неправильно и на них обычных не похоже, что Майкл никак не мог поверить, что Джеймс это всерьез. Только сейчас он понимает, насколько пьян — выпитое на Мет Гала и крепкое спиртное, которое ему впихнул Джеймс, сильно дало в голову и оказалось кстати для восприятия опасной правды. Трезвым он пребывал бы в состоянии искреннего расстройства, поскольку на протяжении всех лет знакомства принимал Джеймса за брата-близнеца по духу… а пьяному почему-то это казалось нелепым, далеким от реальности. Джеймс пристально вглядывался в его смешливое лицо, лучистые морщинки, и все чего-то ждал. Потом вдруг слез с любовника, выудил из своих брюк сигареты и прямо в трусах вышел на балкон, примыкающий к номеру. Ему срочно нужно было охладить голову и подумать — довести до логического конца свой каминг-аут или свалить, нахер, пока Фассбендер не сделал это первым. Чувствовать себя униженным перед ним совершенно не хотелось. Если действительно хочет свалить — пусть делает это так, чтобы Джеймс этого не видел. — Куда, блять? Шестидесятый, — в спину ему слабо стонет Майкл, все еще пьяно хихикая. Он с усилием трет лицо. Разом наваливаются вся усталость этого перенасыщенного вечера, не полученная разрядка, совершенно лишние сейчас откровения Джеймса… Он забирается с ногами на постель и устраивается поудобнее. Джеймс мрачно курит, через стекло, с птичьей высоты любуясь мириадами огней никогда не спящего Нью-Йорка. Какой идиот! Хотел впечатлить ублюдка, этого чуткого романтика, трахнуться с ним над облаками… Через несколько минут войдя в номер, Джеймс обнаруживает его безмятежно лежащим на животе — Майкл дремлет поперек кровати, обняв подушку и согнув в колене одну ногу. Дилемма «уйти или остаться» отпадает сама собой. Джеймс стаскивает с себя трусы и переступает через них. Забравшись на кровать, нависает над Майклом, опершись на ладонь рядом с его лицом; мгновенно сойдя с ума, ныряет лицом между лопаток, целует в рельефные плечи, размашисто лижет шею, забирается языком в ухо, и чувствительный Фассбендер стоном откликается на ласку, играет мышцами, подставляется, словно подсказывает, где сейчас нужнее всего пошло-красные от жадности и страсти губы. Джеймс не составляет в покое спину, пока она вся не оказывается в его отметинах — оставляет россыпь поцелуев на острых лопатках, спускается вниз по позвоночнику, к копчику, трясущимися пальцами приспускает с задницы Фассбендера трусы, до боли стискивает ягодицы, разводя их, собирает во рту слюну и щедро смазывает нежную дырку, на пробу щекочет твердым языком. Реакция любовника заставляет Джеймса довольно скалиться — тот шумно втягивает в себя воздух, пластично прогибается, тычется влажной дыркой ему в язык, требуя продолжения. Все парни любят вылизывания, даже традиционных взглядов. Грубое стискивание ягодицы, почти шлепок вынуждает Майкла выше задрать задницу. МакЭвой проходится языком от мошонки до копчика и назад, к яйцам. Берет в рот, чуть оттягивая, до легкой сладкой боли, и посасывает каждое, дуреет от острого мускусного аромата жестких, темно-рыжих курчавых волос, зарывается в них носом, добирается носом и языком до умопомрачительно твердого члена. Он знает, что Майкл принципиально себя не трогает, не дрочит, считает рукоблудство ниже своего достоинства, развлечением для подростков, ведь рядом со взрослым мужиком всегда есть, кому этим заняться. Его Фассбендер избалованный женским вниманием и большим количеством секса, а от Джеймса ему нужны необычные, острые ощущения, и МакЭвой готов на все, чтобы ему угождать. Вылизав яйца, он обильно сплевывает себе в ладонь, просовывает руку любовнику под плоский живот и привычным хозяйским движением обхватывает крупный возбужденный член ладонью, чтобы создать ощущение горячего стального кокона, от которого дуреет уже Майкл. Джеймс сжимает ствол его члена мощно, с какой-то даже суровостью, никогда не отпускает нажима, не церемониться, словно знает, как свой собственный. Пока твердый язык щекочет и лижет чувствительную дырку, влажный кулак скользит вверх по стволу, к головке, аккуратно отодвигает вниз крайнюю плоть, на что Майкл ожидаемо вздрагивает. Джеймс начинает медленно надрачивать ствол у самой оголенной темной головки. Головка то скрывается в кулаке, то появляется — Джеймс никуда не торопится. Собирает двумя пальцами смазку с оголенной головки («блядь, да твою мать» — выдыхает Майкл, крупно вздрогнув), и на мгновение выпускает член из захвата, только чтобы попробовать Фассбендера на вкус и до боли сжать самого себя, вместе с ноющими яйцами. Это доводит его до головокружения, он с жадным скулежом тычется любовнику между ягодиц, постепенно наращивая темп и вылизывая жестче тугие мышцы входа, кулак возвращается на чужой член, в жестокий захват, от которого его Фассбендер становится буквально его послушным мальчиком, согласным на все, лишь бы спустить. Майкл никогда себе не дрочит, и даже ему не дрочит, пока Джеймс сам уже не начинает скулить, умолять об этом, прикоснуться к его изнывающему члену, только трахать предпочитает, гребаный его консерватизм. От этой мысли Джеймса лихорадит, он зацикливается на том, чтобы вздрочнуть любовнику так, как это делал бы он, Майкл, сам себе, как бы он, Джеймс хотел бы, чтобы Майкл насиловал его член своими нереально чуткими пальцами. С монотонной силой трахая языком немного припухшую дырку, Джеймс забывается, растворяется в ощущениях, сладком бреду… кулак жестко и быстро надрачивает строго верх ствола, захватывает лишь набухшую головку; растворившись каждый в собственных ощущениях, никто из них не замечает, как оба пошло, громко, раскованно стонут. Майкл скользит поджарым голым телом по простыни, стискивает в кулаках углы подушки, похотливо сам насаживается на язык, и в пустой голове Джеймса тупо бьется одна цель — довести нервные окончания и самого Фассбендера до помешательства, чтобы эта вечно напряженная, дерганная задница разжалась, раскрылась для него одного. Он немного трезвеет, только когда Майкл кончает в его кулак с каким-то диким, звериным стоном. Джеймс никогда не слышал, чтобы Фассбендер с ним так бурно спускал. Обычно как будто даже сдерживался, шипел сквозь зубы, грязно и тихо матерился, словно боялся, что кто-то посторонний услышит, насколько в кайф ему с партнером-мужчиной. Затихнув, Майкл валяется на животе, придавив собой его руку, Джеймс навалился грудью на его поясницу и задницу, чувствуя своим телом, как бешено бьется его сердце. Между Фассбендером и его ладонью насквозь мокро, липко, горячо, словно любовник под ним вдобавок еще и обоссался. Джеймс, наверное, был бы не против, лишь бы регулярно получать доказательства, что Майклу с ним так хорошо, как ни с кем. Если бы на лицо поссал — и словом бы не упрекнул, значит, так надо, чтобы его Фассбендер был с ним счастлив. Немного отдышавшись, МакЭвой вытаскивает из-под отяжелевшего тела и разглядывает свою ладонь, испачканную в сперме. Облизывает пальцы, смазывает дырку. В каком-то трансе тянется за лубрикантом, выдавливает обильно на руку, надрачивает свой член. Тяжело ложится на любовника, применяя отвлекающий маневр — цепочку поцелуев по шее; настойчиво трется влажным членом между ягодиц, о дырку. — Стой, стой, стой, приятель… — Вот сейчас бы тебе не мешать мне! — рявкает Джеймс, удерживая своей тяжестью беспокойное тело. — Выпить дай, — хрипло требует Майкл. Джеймс тянется за бутылкой, делает сам приличный глоток из горла и отдает Майклу. Крепкий шотландский вискарь по новой дает в голову. МакЭвой, оседлав задницу любовника, вновь завладевает бутылкой, прохладной струей сплевывает алкоголь между разгоряченными лопатками, ведет языком по позвоночнику вниз, до копчика, спускается ниже, смачивает покрасневшую дырку, трахает твердым алкогольным языком, стараясь достать, вылизать горячие внутренние стенки, одновременно надрачивая свой член. Ему кажется, что смазки недостаточно, и он выдавливает в ладонь еще. В кулаке пошло хлюпает, он снова увлекается отлизыванием, тем более, Фассбендер после того, как классно кончил, ведет себя с ним, как шелковый — лениво раскинулся на животе, послушно подставляет задницу. Джеймс со стоном отрывается от любимого дела, наваливается на вспотевшую алкогольную спину, вжимает любовника в матрац — ему хочется всем своим существом почувствовать Майкла, когда будет входить. Направляет член рукой, надавливает на дырку, медленно проталкивается. Тесно до темноты в глазах, но Майкл не зажимается, впускает его полностью. Джеймс обнимает его за шею, чувствует, как трепыхается кадык — Фассбендер сглатывает и дышит тяжелее, коротко выстанывая. Джеймс находит пальцами его губы, чувствует обжигающее алкогольное дыхание. Майкл ловит его пальцы со вкусом сигарет и смазки, не особенно соображая, что делает, натягивается, царапает по ним зубами. Джеймс двигается плавно, впитывая, запоминая каждое мгновение, каждое вздрагивание сверхчувствительного партнера. Майкл трется едва отросшей щетиной о белье, то и дело утыкается лбом в подушку на особенно глубоких толчках, прогибается под Джеймсом, вскидывает выше задницу, позволяя любовнику ударяться яйцами о ягодицы. — Ты это всерьез или бухой в жопу? — бормочет Джеймс, повторяя упругие фрикции, выбивая из любовника новые стоны. Его бедра работают в одном монотонном ритме, вгоняя Майкла в подобие транса, грудь и пресс тесно прижаты к влажному от пота разгоряченному телу, напряженные чувствительные соски скользят по влажной коже, разгоняя сильнейшее возбуждение и волны дрожи по всему телу. Ему казалось, он никогда не был настолько близок с Майклом — раньше они лишь бурно трахались, но не занимались любовью — неспешно, растягивая взаимное удовольствие. В паху скапливается мучительно сладкая боль, и Джеймс, стремясь немного ее стряхнуть, на пробу делает резкое движение бедрами и входит грубее; Майкл втягивает в себя воздух, яростно стискивая в кулаках углы подушки. — Тихо, твою мать, — шипит Джеймс в мокрый рыжеватый затылок, сдерживая, скорее, себя, чем его стоны. Но тормозить себя становится невыносимо, Майкл под ним дразняще подмахивает, ерзает по простыни, сука такая! Джеймс срывается на тяжелый, быстрый ритм, оглаживая паховыми волосами ягодицы, с влажным пошлым звуком ударяясь яйцами. Огромный соблазн спустить в эту маленькую тугую задницу, которая не давала ему покоя много лет, накончать под завязку, заполнить собой… Но вряд ли его Фассбендер будет доволен — ему необходимо выглядеть с иголочки, когда он покинет этот номер, словно он только что с Мет Гала, а не после жаркой ебли с мужчиной. Джеймс делает последние рывки бедрами, резко, полностью вторгаясь в нежное, податливое нутро и замирая на секунду, оттягивая оргазм, насколько возможно, изо всех сил, словно жадно хватая ртом воздух перед смертью. За мгновение до взрыва, поспешно вытаскивает член и спускает на задницу и поясницу, не прикасаясь к себе, грубо трется между полушарий ягодиц, размазывая сперму по дырке. Откидывается на спину с полным ощущением, что жизнь прекрасна, и он делает, наконец, то, что реально хочет.

***

— Как ты думаешь, мы могли бы… что-то изменить? — Изменить? — Ну да, в нашей жизни. Твоей и моей. — А зачем? — Майкл стреляет в любовника настороженным взглядом. — Мне есть, кого любить. Тебе, надо полагать, тоже. — Я готов рискнуть, — тихо отвечает Джеймс, — я хочу узнать, какой ты, когда тебе не нужно изображать маскулинность. Ты ведь нежный, да? Чувствительный. Хочешь быть моей девочкой? Капризной, истеричной, нежной девочкой… — Спятил, придурок? — фыркает Майкл, каким-то неуверенным, дрожащим голосом, — я мальчик, ты мальчик. Мы трахаемся по взаимному удовольствию. Чего еще тебе не хватает? — Мне не нравится, когда ты играешь со мной наравне. Я это вывожу, а ты просто злишься на меня. По-настоящему злишься. А зачем, если можно мне довериться и отпустить себя? Я давно не тот сорванец, который оставляет шрамы на твоем теле. Мне кажется, я уже в том возрасте, когда меня не пугает ответственность за любимого человека, и я мог бы позаботиться о тебе и твоих потребностях. Ни одна женщина тебе этого не даст. Они все требуют к себе внимания, ухаживаний, хотят быть за нами, как за каменной стеной. Даже если пиздят о равном партнерстве или матриархате, один хер отец семейства всем все должен. Прежде всего, сидеть с детьми и зарабатывать бабки совместно с инфарктами… Но ты не создан для того, чтобы быть опорой. Она тебе самому нужна. Ты тощий и дерганный стал, как, я не знаю… снюс этот свой жрешь пачками. Ты чем-то, кроме него, питаешься вообще? Я не хочу в следующий раз трахать скелет, учти, у меня может и не встать на твои тщедушные кости. Я, как классический и сексуально активный гей, требователен к себе и люблю трахать привлекательное мужское тело. Майкл страдальчески заламывает брови и всплескивает руками. — Не желаю даже слушать твой пьяный бред. Мне насрать, что ты думаешь обо мне. Главное, ты сосешь мне, остальное давай оставим за кадром! — Может быть, я и перепил сегодня, — вздыхает Джеймс, откинув одеяло и садясь на постели, — а ты все-таки подумай об этом. Ты когда-то мне говорил, что хочешь собаку, объезживать тачки, развиваться, как продюсер, иногда сниматься, если подвернётся действительно приличный сценарий с кастом, и что женитьба — не для тебя. Так, знаешь ли, вспомнилось. Майкл осуждающе смотрел ему в спину, шокированный тем, что Джеймс неожиданно и крайне жестоко влез в его душу, слово в слово повторил его мечты времен "Первого класса", прозрачно намекая, что его жизнь — не та, о которой он мечтал на самом деле. Желание разорвать дружбу и всяческие отношения с Джеймсом стали почти нестерпимыми. Майкл чувствовал, что любовник зацепил его на крючок безумной надежды. — Хэй, дружище, а что с лицом? Загрузился? — обезоруживающе улыбается ему Джеймс. — Я так и знал. Забей, я не всерьез. Ныряй в душ, потом я, и поехали, нахрен, отсюда. — Идиот, мать твою, — бормочет Майкл, проходя мимо него и мазнув плечом по горячему, влажному еще плечу любовника, чувствуя, как между ними неуловимо изменилась атмосфера и сохраняется дикое напряжение, — какой же ты идиот… — Или всерьез, — под нос себе бормочет Джеймс, защелкивая часы на запястье. Майкл, уже было повернувшийся к нему спиной, вздрагивает, и от души грохает дверью ванной комнаты, выразив, что он обо всем этом думает. А перед выходом… — Ты не спустил. — Джеймс настойчиво зажимает его у самой двери. — Думаешь, я не заметил? Я не хочу, чтобы ты уезжал от меня в таком состоянии. — Джейми, ну что ты делаешь… — выдыхает Майкл с легким раздражением. Думаешь, я не вижу, как ты пытаешься мной манипулировать при помощи отсоса? — Ага… И еще отлизываний. Тебе понравилось, я все видел. — Вот и я о том. Грязно играешь, МакЭвой, Фу. — Да и плевать. Главное, что тебе хорошо со мной. Дай мне пару минут. — Шепчет Джеймс, опускаясь на корточки. — Пару минут, о большем не прошу. Как он и ожидал, Майкл не стал дрочить в душе. Джеймс выпускает на волю полувставший член и сходу целиком берет его в рот, мощно посасывает, быстро добиваясь крепкой эрекции. Уверенно берет безвольную кисть Фассбендера и пристраивает на свой затылок. — Возьми, вот так... выеби мой рот, как хотел с самого начала. Думал, я оставлю тебя без десерта? Плохо ты меня знаешь, недруг мой... Ни одна капля спермы не попала на дорогие брюки и ботинки, Джеймс об этом позаботился — педантично проглотил все. Майкл уходил от него отвратительно чистым, но с грязным ощущением, что просрал много лет, которые мог бы эгоистично прожить для себя.