Главное — желание помочь

Хёнджин не знает, что происходит и как так в принципе получается, но Кан Хёнсок в самом деле не появляется на горизонте. Ну, по крайней мере, ближайшую неделю. Когда Хёнджин осознаёт это и высказывает вслух, то Чанбин пожимает плечами и просит не радоваться заранее, потому что, да, очень хорошо, если человек больше не объявится, но неизвестно, что творится у него в голове. Кто знает, что произойдёт завтра. Хотя, несмотря на это, Хёнджин хочет верить в лучшее и в чанбиново «он не будет делать тест-ДНК». Потому что достаточно пропустить этот этап в попытке усыновить ребёнка этому человеку, как всё рухнет и не сможет друг с другом стыковаться. А ещё Хёнджина преследует совершенно странное чувство того, что это дело теперь позади. Они больше не созваниваются с Сонхва, потому что их юридическое сотрудничество официально закончилось, не копают информацию о людях, вокруг которых на какой-то небольшой промежуток начала крутиться вся жизнь, и им больше не следует об этом думать. Дела появляются одно за другим, которые требуют своего внимания и за выполнение которых так-то следует зарплата. Рутина снова начинает править всем. Другие люди, другие документы, другие суды… Каждый раз, когда Хёнджину нужно набрать очередной номер, его взгляд цепляется за знакомое «Пак Сонхва». Постоянно. Ему хочется спросить, как у того дела, поинтересоваться, как продвигается усыновление Ёсана и есть ли какие-то видимые успехи, узнать, может, даже, как Хонджун. Но разве это профессионально? Они ведь не друзья, лишь знакомые на уровне «работник — клиент», и ничего больше. По этическому кодексу такое желание подружиться со своим клиентов непозволительно. Но Хёнджин ничего не может с собой поделать. Это дело… Всего несколько дней работы над ним стали для него чем-то особенным. Тем, что тяжело просто отпустить. Что бы там ни было, много времени на смирение у Хёнджина нет. Всё, что произошло, было в рамках работы, и этой самой работы ещё выше крыше впереди, и приходится с ней разбираться. Неважно, что у тебя на сердце. В рабочей сфере всё существует по своим правилам. Из хорошего, даже очень-очень хорошего: они с Сынмином, Чонином и Феликсом, наконец, нашли подходящую дату для встречи, и, чёрт возьми, это прямо завтра. Хёнджин последние дня три из раза в раз невольно бросал взгляд на календарь, желая, чтобы поскорее все эти несчастные рабочие будни пролетели и наступила суббота. Суббота, когда он сможет встретиться с такими дорогими людьми, по которым так, так соскучился. Настолько, насколько не осознавал до самого принятия решения посидеть вместе в квартире Чонина и Сынмина в эту субботу. И, боже, время, наконец, прошло. Уже завтра, завтра! Завтра надо будет проснуться пораньше обычного (для уточнения, «обычного» для выходных), собраться так, чтоб выглядеть с иголочки, потому что за любой повод нарядиться хочется хвататься, и захватить тортик в одном из хороших кондитерских магазинов, что встретится по пути. У них такая договорённость: Хёнджин приносит десерт, Феликс — мясо и овощи, Сынмин с Чонином им организовывают площадь. Как будто бы не совсем равно, но они следуют такому раскладу с самого формирования их дружбы. Правда вместо квартиры раньше у Сынмина и Чонина была маленькая общажная каморка, хоть и самая большая среди них всех. Хёнджин устало улыбается, думая о тех временах. Устало, потому что работа юристом после всех терний учёбы высасывает все соки, хотя ему, если говорить честно, не о чем жаловаться. Это приятная ностальгия, но без ненависти к настоящему и без «раньше было лучше». Раньше так же временами было тяжело, выматывающе, так, что самым лучшим решением по завершению дня казалось прилететь головой на подушку и раствориться в объятиях кровати, и много трудностей. Просто всё было другим, и прошлое, ушедшее, без возможности вернуться, тепло отзывается в душе. Над письменным столом в спальне Хёнджина висит сетка с полароидами, где больший процент фотографии с друзьями. Каждую из них он бережёт, время от времени проверяет, всё ли с ними в порядке, иногда разворачивает ту самую где позади нарисована звёздочка сразу четырьмя разными маркерами — от каждого по паре нарисованных линий — которая сохранилась с их выпуска из университета. Их дружба — это большая звёздочка, и радует, что несмотря на все трудности, она воссоединяется снова. Ни одна часть её не теряется окончательнно, и никто не остаётся без тёплых друг к другу чувств. Посередине сетки фотография с Чанбином. Хёнджин смотрит на неё и прикасается почти невесомо. Это единственный совместный полароид, что у них есть. Чанбин не любит фотографироваться, и для Хёнджина это личная трагедия. Будь это иначе, он бы уже его фотографиями обклеил всю свою комнату, но приходится ограничиваться лишь этой. Здесь они на день рождении Хёнджина, в начале этого года. У Хвана нос испачкан в креме от торта, а у Чанбина две подобные полоски на щеках. Хёнджин смеётся, из-за чего выглядит немного размазанным, а Со забавно кривляется, поднеся пальцы в знаке мира к глазу. Тепло. Приятно. То, что навсегда хочется сохранить. И всё же Хёнджин чувствует слишком много к людям, окружающим его. И он даже примерно не представляет, как после всей истории может отпустить Сонхва, забыть о нём и о Ёсане, об их совместной судьбе. Но если постоянно думать об этом, то можно сойти с ума.

***

На встречу с друзьями Хёнджин в самом деле собирается даже не просто нарядно, а прямо как на подиум. Будто он сейчас поедет не в квартиру к своим друзьям, которые одной рукой уже женаты, а на главное в своей жизни торжество, от которого будет зависеть будущее. Но Хёнджину просто нравится быть красивым. Он не считает себя в обычном виде страшным, вовсе нет, но хочется всё же… добавлять ещё какой-то привлекательный шарм. Он не ждёт от друзей бурю оваций — как от Чанбина в тот день — но просто хочет посмотреться в зеркало и подумать: «Боже, да, Хёнджини, как же ты хорош. Почему ещё не все мужчины твои?» Он наносит на глаза немного бежевых теней и подводит уголки, делая их ещё более выразительными, волосы зачёсывает назад и фиксирует лаком, а одевается в широкую кофту с абстрактными розами и рваные джинсы с потёртостями. Боже, как же давно он не носил рваные джинсы, после постоянного ношения рабочего костюма они ощущаются как глоток свежего воздуха. В образ Хёнджин добавляет кольца, несколько браслетов, цепь с жетоном на шею, и, прихватив с собой поясную сумку, буквально выскакивает из дома. До Сынмина и Чонина ехать достаточно долго, что абсолютно точно не радует, особенно с учётом того, что потом придётся добираться обратно, но Хёнджин машет на это рукой. Да, выматывающе, да, уже от одной мысли можно устать, но оно того явно стоит. Очень явно. По пути он захватывает красиво выглядящий ягодный торт со свежими вишнями сверху, и, выполнивший свою миссию, отписывается Сынмину, что едет. Тот в ответ отправляет ему лишь «ок» и стикер с большим пальцем вверх. Пролетает район за районом, за окнами одна часть Сеула меняется на другую, и Хёнджин, спустя кучу прокрученных песен на радио, оказывается в своём родном. Относительно, конечно. Не в том, где вырос, а в том, где провёл свою университетскую юность. После выпуска Сынмин решили остаться здесь, сняв квартиру неподалёку от общаги, а Хёнджин укатил за хорошим и дешёвым вариантом аренды на другой конец города. Феликс обосновался где-то в золотой середине. И единственное, наверное, о чём жалеет Хёнджин, это о том, что всё-таки уехал так далеко. Не стоило, потому что чувствовать себя оторванным тяжело. Хотя уже ничего не изменишь, а из квартиры с приятной стоимостью выезжать душит кошелёк. Поэтому остаётся только вздохнуть и жить с тем, что есть. По крайней мере… его дом близко к дому Чанбина. И к работе. Когда Хёнджина уже впускают в подъезд и он преодолевает семь этажей на лифте, он показушно подхватывает торт одним пальцем за нитку, которой он перевязан, и кокетливо два раза приподнимает брови с хитрой улыбкой, стоит им с Чонином, что выглядывает из-за двери, пересечься взглядами. — Ну что, скучал по мне, Ни-ни? — с вызовом выдаёт он, и Чонин закатывает глаза, отходя чуть в сторону, позволяя Хёнджину зайти внутрь. — Ты не меняешься. Ты с клиентами так же разговариваешь? — он закрывает дверь и складывает руки на груди, пока Хёнджин проскакивает вглубь коридора и кладёт торт на пуфик у комода с обувью. — Нет, только с тобой! Ты что, не соскучился?! Чонин вздыхает, отворачивая голову от пристального взгляда Хёнджина, и только приоткрывает рот, чтобы что-то ответить, как со стороны кухни раздаётся топот. А потом и неуловимый вихрь. — Хёнджин-а-а-а! — громко кричит Феликс, фактически влетая в Хёнджина, что еле успевает скинуть второй кроссовок, с объятиями. — Я так соскучился, когда я тебя в последний раз вообще видел? Ты обалдел столько не показываться на глаза? Наглый! Ты наглый! — и хлопает Хёнджина по заднице, видимо, в знак своего полного недовольства, Хван тихо ойкает. И обвивает тело Феликса руками в ответ. — И я скучал, Ликс, — улыбается Хёнджин, несмотря на всю эту тираду. Она всё же справедливая. — Вот, Чонин, видишь, как надо? Феликс отстраняется и трясёт Хёнджина за плечо в эмоциональном всплеске. Он отходит на шаг назад, и Хван замечает, что тот тоже при параде. Хотя… Феликс как будто бы всегда и везде при параде. А вот Чонин, как простой человек, в домашнем. Как и… Сынмин, что последним оказывается в коридоре. — Трогательное воссоединение, получается, — заявляет он, улыбаясь уголком губ, и Хёнджин подозрительно глядит на него, не зная, что ожидать в следующий миг. — Получается, — произносит из-за спины Хвана Чонин, и он отвлекается на его голос, совсем не замечая, что Сынмин стремительно приближается к нему, чтобы взять в охапку. Это объятие длится буквально мгновение, хоть и выбивает из Хёнджина дыхание. Он даже не успевает ответить на него — Сынмин уже отстраняется. Со стороны Феликса слышится слегка преувеличенное аханье, Чонин переходит на сторону Сынмина, а сам Ким говорит: — Рад тебя видеть. И Хёнджин теперь в полной мере осознаёт, что приехать сюда стоило каждого километра, невыносимого светофора и ступора в пробке. — И я тебя, — кивает он, чувствуя себя счастливым до самых кончиков пальцев. И ног, и рук. — Ян Чонин, ты единственный, кто не обнялся со мной! — Как ловко я у тебя превратился из Ни-ни в полное имя, — Чонин складывает руки на груди и с вызовом улыбается. — А ты веди себя порядочно, так всегда Ни-ни будешь. — А кто сказал, что мне это надо! — Ян Чонин! — недовольно цокает Хёнджин. — Не хочешь обниматься, хён обнимет тебя сам. — Попробуй, — произносит Чонин и уже начинает отступать. Хёнджин вмиг срывается с места и гонится за ним, пытаясь ухватить за талию. — О господи, — вздыхает Сынмин, пока Феликс начинает смеяться. — С кем я живу? Кого я позвал в свой дом? Феликс качает головой. А потом в его взгляде вспыхивает что-то очень и очень хитрое. — Ким Сынмин, что насчёт щекотки? — произносит он, уже выставив руки с шаловливыми пальцами. Сынмин резко поворачивается к нему. — Ты не посмеешь, — не так уж и уверенно говорит он. — Проверим? — фыркает Феликс и не успевает что-то сделать, как Сынмин убегает в гостиную, пытаясь захватить с собой дверь, но у него это не получается, так как Ли очень оперативно пускается за ним в погоню. Хёнджину же Чонина поймать удаётся. Тот замирает посреди кухни с побеждённо опущенными руками, пока Хван, с утроенной у него головой на плече, покачивается из стороны в сторону. Среди всех повседневных взрослых дел, всегда нужно найти место дурачеству. И от этой маленькой глупой погони Хёнджин чувствует себя так, будто по пути сбросил с себя всю тяжесть мыслей и проблем.

***

— Правило номер один, — объявляет Феликс на всю кухню, выразительно подняв указательный палец. Сынмин в это время замешивает в мясо маринад, Чонин заглядывает в кастрюлю с варящимися овощами, а Хёнджин, подперев голову руками и чуть надув губы, наблюдает одновременно за всеми. — Сегодня никаких обсуждений работы. Никаких клиентов с просьбами о непонятных оформлениях, никаких судов и никаких булок. — Принято, — кивает Чонин, оперевшись бёдрами об кухонную столешницу. Все остальные тоже кивают. — Правило номер два: сегодня мы обязаны заниматься всякой ерундой. И обсуждать всякую ерунду. Ничего серьёзного, ничего важного. Просто! Суббота, когда мы полностью отдохнём. — Совет постановил: мы больше не серьёзные взрослые, — подводит итог Хёнджин, и Феликс одобрительно улыбается. — Именно так! Сынмин осматривает мясо в тарелке и оставляет его, направляясь мыть руки. — Поэтому у нас день начался с погони друг за другом? — Ну, это было незапланированно, — Феликс пожимает плечами. — Но, да. Самое то, потому что я вас знаю, особенно, — он указывает на Хёнджина, который начинает хмуриться. — Тебя. Тебе только волю дай, так мы будем весь день обсуждать корейскую конституцию. Хёнджин фыркает, но ничего не отвечает. Хотя ему кажется, что корейская конституция это интересно! Он бы обсудил несколько статей… Феликс садится на стул рядом с Хёнджином, а Сынмин — с ним. Чонин остаётся стоять и наблюдать за овощами, которые всё равно совсем скоро нужно будет вытаскивать. Когда закончились их попытки друг друга замучить, они принялись за готовку. Сегодня по плану наесться вкусным мясом, овощами, добавить во всё это нотку алкоголя и завершить вкусным тортиком. Хёнджин замечает, как в его сторону поглядывает Чонин и очень хочет его за это подразнить чем-то вроде «никакого сладкого до полноценного ужина», но молчит. Хотя глупость так и рвётся наружу, стоит не замучивать Чонина окончательно. — Пора перейти к самым главным вещам, — Феликс окидывает взглядом всех присутствующих. Сынмин приподнимает одну бровь. — Хёнджини. Все ждут продолжение, но оно не происходит. Хёнджин моргает. — Да? — Пожалуйста, скажи, что ты уже не страдаешь по своему адвокату. Ах. Феликс запретил говорить о работе, но решил начать говорить о любимом: чужих любовных перепитиях. Чонин и Сынмин устало-возмущённо вздыхают в унисон, Хёнджин поджимает губы. — Нам повезло, что мы встречаемся, — шепчет Сынмин Чонину. — Помнишь, как он раньше нас всех допытывал? — Стараюсь забыть, — ёжится Чонин. — Молчишь, — замечает Феликс. — Значит, всё ещё страдаешь? Хёнджин разводит руками. — А как иначе-то?.. — Так! — восклицает Феликс. — Я в шоке, что вы до сих пор ходите по отдельности. — Хён, может, они сами разберутся? — морщится Чонин. — Да сами они ни в жизни не разберутся! — может, в какой-то степени и правда. — Этот не видит, как тот адвокат-хён на него смотрит! — Его зовут Чанбин, — поправляет Хёнджин. — Я помню, это для лиричности! — И в смысле он на меня смотрит, — Хёнджин ёрзает на месте и отчаянно пересекается взглядом с Чонином и Сынмином, которые мгновенно отказывают ему в помощи. — Ликс, когда ты его вообще видел? — Я видел записи с суда, — невозмутимо отвечает Феликс. — Тот, где вы за руки держались. Ритм сердца резко подскакивает, а глаза Хёнджина округляются. Чёрт. Тот самый суд по делу Сонхва и Ёсана. То самое «давай переживать вместе». Эта тёплая ладонь в его, и это облегчение, что она приносит среди всего этого напряжения в огромном зале, полном людей. Они держались за руки под столом, а камера снимала сбоку. Этого же наверняка даже не особо-то видно, если только приглядываться, смотреть чётко на них двоих, что… Что Феликс, вероятно, и делал. — Ты видел? — тихо спрашивает Хёнджин. — Конечно, — Феликс кивает. — Я не мог пропустить такое дело. Так что когда ты написал в чат, чем всё закончилось, я уже знал. Но мы не говорим о работе! Вы держались за руки! Почему вы держались за руки? Хёнджин сцепляет пальцы в замок. — Он… хотел поддержать меня? Сказал «давай переживать вместе» и… — Чёрт возьми, — выдыхает Сынмин, и три пары глаз резко обращаются к нему. — Да он же в тебя по уши. — Да с чего вы взяли, — Хёнджин чувствует, как его лицо краснеет. — Вы делаете выводы по вырванным из контекста случаям. — Как будто здесь контекст прозрачный. Как и в том случае, что он тебе один раз кофе принёс, ты капсом нам писал, насколько ты в шоке, как и когда он в сто пятьдесят тысячный раз помог закончить работу, когда подбрасывал до работы, когда обнимал тебя в тяжёлые моменты, когда… — Всё, хватит, — Хёнджин мотает головой, так, что она аж начинает кружиться. — Я понял… И Феликс замолкает. Сынмин вздыхает и встаёт за сковородой, чтобы нагреть её и уже в ближайшее время начать жарить мясо. Они с Чонином о чём-то тихо переговариваются, в моменте осторожно и едва заметно чмокнувшись. Хёнджин сглатывает. Всё, о чём говорят его друзья, имеет смысл, но ему страшно в это верить. Страшно, что выйдет так, что он отдастся чувствам, а Чанбин на самом деле просто заботился как о младшем. Если так сложится, то, как минимум… Ему придётся искать новое место работы, так как помогать Чанбину и дальше он не сможет. Честно говоря, это совершенно не хотелось бы допускать, потому что в этой фирме Хёнджину комфортно. Страх накладывается на страх, и получается устрашающее комбо. — Я понимаю, что ты боишься, но попробовать же всегда можно, — вдруг продолжает Феликс мягким голосом, слышимым только между ними двумя. Он кладёт ладонь на его потные сцепленные руки. — Твой хён кажется очень хорошим. Мне кажется, что он не отвергнет тебя. Даже не кажется: верю. Отчего-то очень верю. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Хёнджин пару раз кивает. — Почему у тебя с такой настойчивостью и мудростью до сих пор нет мужчины сердца? Ответ следует не сразу. Феликс гладит пальцами тыльную сторону ладони Хёнджина и вздыхает. — Видимо, не нашёлся ещё такой мужчина, что смог бы понять всю мою мудрость, — он неопределённо дёргает плечом. — Явно. А другой и не нужен. Губы Феликса растягиваются в улыбке. — Точно не нужен. — Ребят, извините, что прерываю, — вдруг говорит Чонин, и Хёнджин с Феликсом оборачиваются. — Но как насчёт того, чтобы обсудить последний показ Нинтендо? Тему любовных дел они безмолвно решают отложить на неопределённый срок. Видимо, Феликс сделал вывод, что Хёнджин уже достаточно получил от него заверений, поэтому временно — однозначно лишь временно — успокаивается. А Хёнджин, он… он подумает. Правда подумает. В него не залетело и вылетело. Всё, что залетает, оно… Остаётся. Иногда, конечно, зря, но тем не менее. Они жарят мясо, наваривают целую кастрюлю овощей и раскидывают всё по тарелкам. Раздаётся хлопок пивных банок, и от этого текущие разговоры становятся ещё легче. Говорят обо всём — за исключением, естественно, работы — громко смеются, чуть не падая со стульев, постоянно друг друга трогают, тыкают, едва ли не давятся едой и накладывают себе всё больше и больше кусочков, пока всё не заканчивается и на столе не остаётся один только торт. К нему они тоже приступают спустя несколько часов, когда всё съеденное «до» достаточно переваривается. Именно такого дня Хёнджину и не хватало: где можно просто нести всякий бред, чуть ли не валяться под столом, дразнить всех и вся, громко кричать и смеяться, как в последний раз. Выкинуть из головы всё, что можно, и вспомнить, как же сильно, господи боже, он любит всех этих ребят. Каждого до полного сумасшествия. Никакой работы, никаких судов, никакой дискриминации: лишь полное принятие друг друга в кругу близких друзей. Те могут смеяться, вредничать, показушничать, но никогда не сделают это с искренней злобой. Не с желанием задеть или обидеть. Просто они вот такие вот: любят включать свою дразнилку. Уже достаточно выпивший, Хёнджин случайно тыкает пальцем в крем торта и в попытке вытереть обо что-то, тыкает Сынмину прямо в щёку, из-за чего тот вспыхивает из возмущение и сознательно мажет кремом уже в него. Начинается кремовая потасовка, и часть торта оказывается смазана пальцами. Как и их лица. Все громко смеются, словно малые дети, а потом как ни в чём ни бывало нарезают торт на четверых. И сидят, поедая его, даже не умывшись. Всех всё устраивало. Только когда время перевалило за два часа ночи, Сынмина начало клонить в сон. — Мини? — шепчет Чонин чуть невнятно из-за определённого процента алкоголя в крови. Он осторожно смахивает чёлку Сынмина с лица и старается заглянуть ему прямо в глаза. Тот чуть ли не падает лицом в тарелку. — Хочешь спать? Сынмин что-то еле слышно мычит, и Чонин легко, почти незаметно улыбается. Зато очень мягко и тепло. Так, как Хёнджин заметил, он улыбается только Сынмину. — Тогда пойдём спать? Пока ты не свалился прямо на кухне. Внятного ответа вновь не следует. Сынмин уже как будто бы и не слышит Чонина. Будто перед его глазами уже мелькают образы сна, из которых не так просто вырвать. Чонин обхватывает Сынмина за плечи и вздыхает, поворачиваясь к Хёнджину и Феликсу. — Наверное, пора расходиться уже. Уложу Сынмина и принесу вам постельное. Оба кивают, а Чонин принимается поднимать Сынмина, что оказывается не так уж и сложно. Он высокий, широкий в плечах, но на самом деле лёгкий. Не прямо пушинка, но для кого-то, у кого руки размером с две, а то и три, сынминовы, это легче лёгкого. Когда оба выходят в коридор, Хёнджин и Феликс пересекаются взглядами. — Ну что, готов к совместному сну? — Ли наклоняется чуть ближе и кокетливо играет бровями. Хёнджин громко фыркает, ставя между их лицами перегородку в виде своей ладони. — Без этого, моё сердце всё же занято. — Ах! — Феликс громко ахает, демонстративно приложив к сердцу руку. — И ты тоже не мой мужчина, очередной раз отвергнут… Хёнджин качает головой, смешливо прыская, хотя немного уходит мыслями назад. Отношения Феликса никогда не складывались хорошо. Либо его изначально, ещё до всего, отвергали, либо бросали, практически не объясняя ничего, либо… Что ж, однажды Феликс увидел своего парня, целующегося с незнакомцем. Это и были его последние отношения. Сейчас это явно была лишь шутка, но… когда в самом деле появится человек, кому Феликс сможет доверить своё сердце без сомнений и страха? — Пойдём лучше спать, — произносит Хёнджин, поднимаясь на ноги, изо всех сил стараясь, чтобы мир не поехал куда-то, где он не сможет удержаться. Феликс кивает, а потом кидает взгляд в сторону стола, на котором всё навалено не пойми как. — А кто это убирать будет? Хёнджин пожимает плечами. — Духи этой квартиры? — Думаешь? — серьёзно, хоть и с долей скептицизма уточняет Феликс. — Да точно. — Ну, ладно. Чонин приходит в гостиную с одеялом и двумя накиданными подушками сверху наперевес, когда Феликс и Хёнджин уже разложили диван и уселись рядом с ним, тоже одним глазом, как и Сынмин за столом, улетев в мир грёз. Но Хван вздрагивает, когда вся эта куча прилетает на диван. — Всё, сон на полу отменяется, — заявляет Чонин. — Но постельного белья не будет, потому что я не могу его найти, а Мини уснул… Хёнджин смотрит на вообще никак не реагирующего Феликса и качает головой. — Ну, нам и на чистом ковре было нормально, так что, в принципе… — Ну и хорошо, — кивает Чонин. Вместе с Хёнджином они раскладывают одеяло с подушками, а потом затаскивают на диван Феликса, который ни раздеться не поддаётся, ни лечь самостоятельно не может. Приходится общими силами кое-как хотя бы стянуть с него штаны и закинуть их на ближайшее кресло, укрыть его и тогда выдохнуть, что тот спокойно поспит этой ночью. — Спокойной ночи, получается? — обращается Хёнджин к Чонину, и Ян кивает. — Спокойной. Хёнджин, так желающий присоединиться под тёплое одеяло к спящему Феликсу, снимает с себя штаны, чуть ли не свалившись, случайно ступив в дырку на колене, когда Чонин, уже собиравшийся уходить, разворачивается, и произносит пьяное, усталое и тяжело разберимое: — Хён, а ты ведь великое дело делаешь. От неожиданности Хёнджин чуть ли не падает второй раз, но успевает ухватиться за подлокотник дивана. Он поднимает на Чонина взгляд, стоя в одной штанине и боксерах, которые едва прикрывает длинная футболка. — Ты про что? — не понимает он. Не про штаны же, наверное… — Дело, связанное с мальчиком. Это очень круто было, хён, — он много раз кивает, словно самому себе. — Ликс запретил говорить о работе, поэтому я не упоминал, но… Это круто. Уши мгновенно бросает в жар. — Спасибо.? Чонин улыбается. — Знаешь, я ведь… Хочу однажды, чтобы Мини вышел за меня, а я… — он вдруг икает, облокотившись об дверной косяк. — За него. Сердце ёкает, и Хёнджин вмиг практически взлетает на седьмое небо. — Серьёзно? Чонин протяжно мычит, прикрыв глаза. Ему тоже явно хочется спать, но он хочет договорить. Хёнджин его не гонит. — Но у нас нельзя так, — он обречённо хныкает. — И угнетают. И бесят. И ведут себя все как куски дерьма… Но, может, однажды? После кучи выигранных дел… Это тоже будет выигранным делом? Хёнджин ничего не успевает ответить, как Чонин отрывается от косяка и уходит в спальню. В комнате виснет тишина. Пропитанный несколькими банками пива мозг Хёнджина не соображает достаточно хорошо, но всё же цепляется за эту фразу. Хёнджин топчется и, наконец, избавляется от джинсов. Так и решает их оставить валяться на полу. Он залезает на диван и устраивается рядом с Феликсом под одеялом. Тот выглядит помято, хоть это и никак не мешает его сладкому и, судя по всему, глубокому сну. Хёнджин смотрит на него замылено, почти весь обзор закрывают ресницы из-за век, что так и норовят опуститься. Кое-что Хёнджин понимает. Он работает не только ради себя, не только ради людей, что приходят к адвокатам за помощью. Он делает это и для своих близких, в особенности для них. Для Чонина и Сынмина, влюбившихся ещё на первом курсе и начавших строить серьёзные отношения, для Феликса, что там мечтает найти парня, с которым будет счастлив, для Джисона, что всегда мечтательно говорит о своём Минхо-хёне, да даже ради Минхо, которого Хёнджин толком не знает, но он тоже однозначно заслуживает быть услышанным. Заслуживает прав. Заслуживает быть полноправным человеком, как и все остальные. И пока одно такое дело было выиграно, Хёнджин хочет верить, что так оно будет и дальше. Консервативные устои будут потихоньку рушиться. Даже если еле-еле, даже если по маленьким крошкам, это всё равно прогресс. Он никогда не планирует жалеть, что пошёл против своих родителей и устроился помогать людям, ради которых не нужно заглядывать в статьи, что сильнее всего разрывают сердце. Хёнджин закрывает глаза. В это время его телефон вибрирует, оставленный в сумке ещё в начале дня. В этом уведомлении ничего особенного: просто внезапная напоминалка зайти в игру среди ночи. Но помимо неё там ещё и другие сообщения. По большей степени это что-то рабочее или от Чанбина, иногда всё вместе, и… Несколько слов рядом с контактом «мама» Хёни, ты уже договорился о выходных?