Главное — желание помочь

Хёнджину всегда нравилось в кабинете Чанбина. Конечно, от его он не значительно отличается по внешнему виду, но ощущается всё как-то по-другому. Всё-таки Чанбин проводит в нём очень много времени и, конечно, оставляет внутри какую-то частичку себя, придавая индивидуальности. В Чанбине есть эта противоречивая сторона, что он достаточно аккуратен, но не крайне. Например, все папки с документами, вроде как, на первый взгляд в шкафу стоят по линеечке, и это правда так, но если вникнуть, то окажется, что они все перепутаны по датам и настолько сильно, что у Хёнджина заболела голова при попытке это всё упорядочить. Чанбин мягко попросил его просто забить на это дело. Или, например, ящики. В нижних ящиках у него всё лежит на своих местах, но в верхних безбожно навалено одной большой кучей. На столе Чанбин складывает бумаги в стопки, но иногда вообще непонятно, что конкретно в них находится. А ещё у него кофе насыпано в банку из-под молотых чайных листьев. На вопрос о том, как так в принципе вышло, Чанбин усмехнулся и пожал плечами. Что ж, резонный ответ. А чай, кстати, лежит в верной банке. Оттого более загадочно. В отличие от Хёнджина у Чанбина в кабинете, ко всему прочему, есть уголок растительности. Ну, как уголок. Просто стоит горшок на подоконнике. И это не он сам его купил, а ему подарила клиентка. Не самый ординарный подарок, но… Зато он задаёт помещению свежей атмосферы. Хотя чуть не завял пару раз, потому что Чанбин каким-то образом постоянно о нём забывает, и поливают его Хёнджин и Рюджин. При том, что никому из них это не надо. Жалко просто. Хёнджин сидит напротив Чанбина, закинув ногу на ногу, и напряжённо смотрит в стол. Сегодня должен был быть неплохой день, но в итоге вышло совершенно не то. Чанбин печатает, постоянно сверяясь с информацией с экрана телефона, и его взгляд загорается, когда всё нужное подгружается. Тогда он подзывает Хёнджина ладонью, и тот спешит на его сторону. — Кан Хёнсок, сорок семь лет, не женат, в одном разводе, официально оформленных детей на него нет. Прописан в Кимпо. — Ёсан на него не оформлен? — хмурится Хёнджин. — Даже несмотря на то, что они с Пак Сохён были в браке? — М-м-м… Получается так, — Чанбин бегает глазами по экрану. — Они развелись, когда ему стукнуло пять. И прописка в Кимпо возникла спустя месяц после развода. Возможно, он там нашёл другую женщину или что-то в таком духе… — Тогда какого! — вспыхивает Хёнджин. — Какого чёрта он вообще надеется на что-то, когда у него нет даже родительского права на Ёсана? Он ему никто. Он уехал, блять, в другой город, забив на него! Полыхающий костёр гнева в груди настолько опаляющий, что, кажется, в состоянии сжечь всю округу дотла. Только они с успехом завершили это дело, связанное с мальчиком, которого не допускают к возможности иметь счастливую семью, как появилась новая проблема. Противная и неприятная, внезапная. Чем Ёсан так провинился, что теперь ему приходится переживать подобное, будучи таким, боже, таким маленьким? Он даже не может спокойно отучиться в начальной школе. И невозможно испытывать насчёт всего это что-то, кроме раздражения и удушающего бессилия. Хотя всё же интересно, почему Пак Сохён не занесла Кан Хёнсока в документы Ёсана? Теперь выходит, что фамилия ему перешла от неё самой, потому что после замужества она поменяла фамилию на Кан, не от отца. Знает ли Сонхва что-то об этом? Конечно… лучше всего было бы спросить у самой Сохён, но, к сожалению, она не сможет им ответить. — Встречал уже такое. Ещё когда практику проходил, — вздыхает Чанбин. — Не нужен был ребёнок, не нужен, а тут вдруг понадобился. Скучно людям становится. Хёнджин скрещивает руки на груди, выпрямляясь. Он смотрит прямиком на Чанбина, и тот всё же отрывает взгляд от монитора, чтобы взглянуть на него в ответ. — Он же не может претендовать на отцовство? По документам? — Сможет, если сделает тест ДНК. — И что мы можем сделать? На мгновение виснет тишина. Чанбин, ещё раз глянув на экран, ёрзает и стучит мышкой по столу, перемещая её, — привычка. — Надеяться, что у него просто нет денег сделать этот тест. Сердце падает вниз. — Чёрт возьми, — Хёнджин сжимает локти и уходит обратно за стол, падая на стул. Хуже ситуации, когда всё идёт не так и не по плану, только та, где ничто нельзя изменить. Законом никто не может запретить этому человеку сделать тест. Никто не может ему запретить подавать в суд на запрос об усыновлении. Ничто и никто. Всё, что могут сделать Хёнджин и Чанбин, это попробовать помочь Сонхва снова. Только если изначально это было просто сложно до ужаса, то сейчас превращается в масштаб катастрофы. — Думаешь о том же, о чём и я? — спрашивает Хёнджин, следя за тем, как волочит туда-сюда носок ботинка по полу. — Хм? — О том, что всё бессмысленно, потому что суд с вероятностью миллиард миллионов процентов встанет на сторону непонятно какого отца, ведь тот его, ах, отец! И не гей, к тому же. Идеальный кандидат. Мужчина года. Отец года. Ничего, главное, что… — Хёнджин-а. — Что не в браке с другим мужчиной. Самый важный фактор ведь! Ещё и… — Хёнджин-а! — уже громче зовёт Чанбин, и Хёнджин вздрагивает, наконец, смотря на него. — Прости. Просто всё же мы не может точно сказать, каким будет исход. Не нервничай настолько сильно заранее, хорошо? — Хёнджин изо всех сил пытаться сдерживать своё кипящее нутро и кивает. — Отлично. Сонхва-щщи сказал вообще, подал ли тот в суд? Разговор, буквально сбивший с толку настолько, что Рюджин тогда в моменте подвела к Хёнджину к ближайшему креслу, потому что как-то ноги внезапно перестали держать, проносится в голове. Хотелось запомнить Сонхва и Хонджуна счастливыми, теми, какими они были после заседания в зале суда. Полные искренней радости и любви. Настолько контрастным с этим стал голос Сонхва, полный боли и растерянности в трубке на следующее утро. Какого чёрта вообще этот отец объявился сейчас? Как будто бы стоило тогда, когда умерла мама Ёсана. Но с той они даже не были в браке и… — Нет… По крайней мере Сонхва-щщи об этом не знает. Отец Ёсана просто заявился на порог их с Хонджуном дома и начал агрессивно расспрашивать, где мальчик находится. Дело чуть не дошло до драки, и голос Сонхва дрожал, когда он рассказывал об этом. Пак ещё и упомянул, что, судя по перегару, шедшему со стороны мужчины, тот был пьян. Хёнджин и представить себе не может, насколько страшно иметь дело с нетрезвым человеком, который неадекватно себя ведёт. И всё ещё. Какова вероятность, что между биологическим отцом, даже если и пьющим, выберут дядю-гея? Насколько много в людях адекватности и сознательности? Насколько? Само право на усыновление пришлось выгрызать. Но кто знал, что появится соперник, которого, чёрт возьми, никто не звал. — Тогда мы тем более пока ничего не можем сделать. Хотя ждать, пока всё перейдёт в критическую точку, тоже не дело. — Именно! — громко соглашается Хёнджин, указывая на Чанбина пальцем, ещё и пару раз кивая для убедительности. Со усмехается. Но спустя мгновение продолжает: — Хотя что конкретно мы можем сделать, я пока не имею ни малейшего понятия, — и в голос просачивается сожаление. Чанбин ещё раз пробегается глазами по строчкам на экране, и Хёнджин понимает, что тот пытается найти там то, чего не существует, — хоть что-то весомо сомнительное в сохранённой истории Кан Хёнсока. Но там ничего нет, он уже успел это увидеть. Там лишь один сохранившийся штраф о превышении скорости, которому уже около трёх лет. Хуже всего — оплаченный. — Я тоже, — выдыхает Хёнджин, вновь сложив руки на груди. Он надувает губы и вдруг топает ногой так громко, что Чанбин оборачивается к нему. — Ты чего? — даже слегка испуганно произносит он. А Хёнджину сказать нового нечего. — Бесит меня всё! Вчера так всё хорошо закончилось, я пришёл весь такой красивый и классный сюда, а даже прочувствовать этот образ не могу. И кроме Рюджин никто не сказал, что я хорошо выгляжу, — он из-под ресниц поглядывает в сторону Чанбина, у которого высоко подняты брови. Хван не привык много думать, когда дело касается его попыток привлечь внимание Со. Ну, прям совсем-совсем не привык. Вот и сейчас… Он думает от силы секунду, прежде чем сказать. — Никто больше, представляешь?! Хёнджин не успел придумать, что ему хочется услышать от Чанбина после этой фразы. Но что-то точно хочется. Не думал он. Правда. Только когда Чанбин молчит дольше, чем нужно, в голове начинают клубиться мысли, и приятных в них нет. Идиот, идиот, идиот — это начинает крутиться, словно заевшая в проигрывателе пластинка. Зачем он это сказал. Выражение лица Чанбина становится мягче, а Хёнджин нервно сглатывает. Ощущение, будто на него сейчас упадёт метеорит. Он уже даже хочет сказать что-то, замяв эту свою тираду, как Чанбин всё же говорит: — Ты очень красивый сегодня, Хёнджини. И метеорит реально падает. Прилетает прямо на Хёнджина, вдавливая его глубоко в землю, и заставляет закипеть изнутри. Снова. В ином, правда, смысле. Щёки обдаёт словно кипятком, а глупая улыбка лезет на лицо. Хёнджин теребит ткань на юбке и упирает взгляд в пол. — Что, правда? — застенчиво уточняет он, и замечает краем глаза, что Чанбин улыбается. — Правда. Разве ты не неё добивался? Сердце стучит так громко, что кажется, будто сейчас взорвётся или выскочит из груди, ускакав Чанбину прямиком в руки. Вот бы, вот бы. Вот бы правда вручить ему его. Оно, по сути, и так его, нужна лишь формальность. Но Хёнджину тяжело думать о ней. Вдруг… Тому оно и не нужно. Поэтому просто хранит подобные моменты, как самые лучшие. — А ты мне мысли в голову не вкладывай! — возмущается Хёнджин развернувшись к Чанбину всем телом и взмахнув рукой. Тот закатывает глаза, слыша, насколько его тон наигранный. — Мало ли, что я там хотел. В самом деле. Мало ли. Чанбин качает головой и на мгновение оседает тишина, в которой Хёнджин даже не успевает вернуться к размышлениям. — Ты видел Джисона сегодня? — вдруг спрашивает Чанбин. У Хёнджина по телу пробегает холодок. Он ведь первым делом планировал заглянуть к нему, чтобы узнать, всё ли в порядке, а потом позвонил Сонхва, и Хван просто отвлёкся. А потом, сразу, как только тот повесил трубку, Хёнджин побежал к Чанбину, буквально не думая. Джисон же вообще не в курсе. — Нет, я хотел к нему заглянуть, но… — Хёнджин поджимает губы и смотрит в сторону двери. Хочется пойти к Хану и поговорить, но это дело, оно… — Иди, — легко произносит Чанбин, и Хёнджин вскидывает на него взгляд широко раскрытых глаз. Боже, неужели он всегда настолько очевиден? — Мы всё ещё не сможем ничего поделать в тех условиях, в которых мы находимся. — Получается, остаётся ждать новой информации? Чанбин кивает. — Получается, да. Поэтому сходи лучше к Джисону сейчас, потому что потом у нас… — Да-да-да, клиент, я помню. Я вообще-то твой помощник, я помню всё поминутно! — восклицает Хёнджин, и Чанбин вдруг хихикает. От этого в груди невольно разливается тепло, словно кто-то неосторожно обратился с чашкой карамели. — Не надо сомневаться в моей рабочей деятельности, знаете, мистер Со Чанбин! Хёнджин встаёт со стула и исподлобья смотрит на Чанбина, пальцем сдвигая невидимые тёмные очки, которые бы точно придали ему крутости и эффектности. Со начинает от этого смеяться ещё сильнее, и тяжёлая атмосфера в кабинете из-за дела окончательно рассеивается. Хёнджин сам не может не улыбнуться. — Господи, иди уже! — Чанбин машет рукой к двери, пытаясь отогнать Хёнджина, и тот в самом деле идёт к ней. Он уже наполовину скрывается за дверью, когда выглядывает наполовину, крепко держась рукой за ручку, и, показывая двойку пальцами, кидает её сначала в направлении своих глаз, а потом глаз Чанбина, отмечая, что он бдит и следит. Только после этого окончательно исчезает. Но как только он переступает порог, а дверь за спиной закрывается с тихим щелчком, возвращается внутренняя тяжесть. Вся эта груда камней, будто обвал, возвращается. Сонхва, которому, Хёнджин и представить не может насколько, наверняка сейчас очень больно. Джисон, который после рассказа Чанбина стал потерянным и замкнутым, сбитым с толку. Друзья, с которыми Хёнджин так давно не виделся, и он дико надеется, что из-за всей закрутившейся суеты не придётся что-то переносить на неопределённый срок или отменять. Хёнджин вздыхает. — Ну… Ладно, — бормочет он себе под нос, и спеша в сторону лестницы, кивает по дороге Рюджин, которая с некой взволнованностью кидает на него взгляд. Он расскажет, но не сейчас, когда время поджимает. Стучать в кабинет младших юристов становится как-то тревожно. Хёнджин даже отсчитывает до пяти перед тем, как это сделать, а потом… Потом он открывает дверь, заглядывая внутрь, и замечает, что то самое место, которое ему интереснее всего, пустует. Все остальные, тем временем, на месте. И так же, как и всегда, младшие вскакивают, приветствуя. Хёнджин им кивает, жестом показывая, что они могут садиться, и судорожно соображает, куда Джисон мог подеваться. Вдруг его уколяет мысль, которая заставляет желудок свернуться. — Ребят, а никто из вас не знает, где Хан-щщи? — решает всё же спросить Хёнджин, а не накручивать себя, и несколько пар глаз вмиг устремляются на него. — Он приходил сегодня? — Да! — отвечает один из них, Джэхён, кажется. — Вышел минут десять назад, думаю, скоро вернётся. От облегчения хочется рухнуть, но Хёнджин сдерживается, делая вид, что всё в порядке. Он благодарит Джэхёна и выходит за дверь, нервно постукивая носком по полу. Так, ну, он же пришёл — уже неплохо. Тогда возникает другой вопрос… А куда делся-то? Хёнджин надеется, что тот просто в засел в туалете, но беспокойство не перестаёт сводить с ума. Слишком многое произошло. Он достаёт телефон из кармана и проверяет время: ещё час до встречи с новым клиентом. Абсолютно свободный, потому что никакой документацией Хёнджин на таких нервах заниматься не собирается, а больше делать ему и ничего. Просто, возможно, ну. От нервов он немного сойдёт с ума и бумагу начнёт есть. Кто ж знает. Поэтому Хёнджин качает головой и отправляется на поиски Джисона. Сначала проверяет наиболее очевидные места: туалет и столовую. До туалета буквально пара метров, и разочарование уже оседает где-то внутри, когда Хёнджин заглядывает в помещение и понимает, что все кабинки открыты и абсолютно пусты. Только если, конечно, Джисон не решил заглянуть в женский, но это вряд ли. Сразу после этого Хёнджин решает заглянуть в туалет в их крыле, но и там пустота, лишь коллега, моющий руки у раковины, с которым они мимолётно приветствуют друг друга. Тогда, что ж. Хёнджин разворачивается и следует в самый низ — в небольшую столовую. Конечно, назвать её так, скорее сказать очень громко, ведь полноценно там особо не поешь. А если и есть какие-то блюда, то только для разогрева, поэтому туда ходит не так много народу, предпочитая приносить всё в ланчбоксах или ходить в ближайшие заведения. И Джисон из первых. Минхо всегда старательно ему готовит какой-то даже не перекус, а полноценный обед. Нет нужды ходить в столовую. Поэтому Хёнджин удивляется, когда видит того в углу за одном из дальних от входа столиков. Перед ним стоит в самом деле привычный ланчбокс, а рядом стаканчик с чем-то, от чего идёт выразительный пар. Хан быстро печатает по экрану, вероятно, с кем-то болтая, и Хёнджина совсем не замечает. Хван и идёт ещё достаточно тихо, хотя совсем не специально, просто в тихом помещении как-то сразу некомфортно топать каблуками. — Обеденный перерыв только через два часа, — бросает он, подойдя к самому столу, и Джисон вздрагивает, роняя телефон, но успевая его поймать, потянув за брелок. — Хёнджин… — шепчет он, держась за сердце, забыв про все вежливые обращения. — Ты чего подкрадываешься? Хёнджин усмехается и пожимает плечами, садясь напротив. Джисон кладёт телефон на стол и кладёт руки на бёдра, вытирая ладони об жёсткую ткань брюк. Несмотря на то, что время сообразить было, и то, что Хёнджин попытался подготовить какую-никакую речь, он теряется, стоит увидеть самого Джисона. Ещё и рассмотреть его поближе. У того под глазами залегли круги, а лицо кажется немного опухшим. Хёнджин не хочет предполагает из-за чего, хотя очевидно догадывается. Плюс Джисон выглядит тревожным, и ничто в нём не выражает то, что ему сейчас комфортно. Возможно, было минуту назад, до того, как Хёнджин подошёл к нему, но точно не сейчас. Всё в нём такое… Грустное. Жалобно нахмуренные брови, и взгляд, в котором есть что-то абсолютно болезненное. — Всё ещё вопрос, — Хёнджин избирает тактику попытки ведения ненавязчивого диалога. Прыгнуть с разбега в ледяную воду он сам сейчас не готов. Лучше попробовать опуститься в неё постепенно. — Чего ты тут раньше обеда? Джисон неопределённо подёргивает плечами. — У меня закрутило живот, но, знаешь. Не так, будто съел что-то не то, а просто как-то плохо. Подумал, что от голода, может, похоже просто, но… — он смотрит на еду, аккуратно разложенную в ланчбоксе. — Дело не в этом. Его тон невероятно усталый. У Хёнджина всё щемит внутри, и Джисона ему хочется сильно-сильно обнять. Но он сдерживается. По крайней мере, пока. — А в чём тогда? — осторожно уточняет Хван. Джисон поднимает на него взгляд, и Хёнджин не может по нему догадаться, что именно у того происходит в душе. Может понять только то, что много, много всего. Есть подозрение, что там целое торнадо, сносящее всё на своём пути, затягивая что-то в свой плен и раскручивая на нереальной скорости. — От работы. По ощущениям, — Джисон начинает теребить брелок на телефоне, от которого раздаётся звон. — После вчерашнего я чувствую себя странно. Хёнджин тоже. Может, и сам Чанбин согласится с ними. Тут как будто невозможно не. Но никто явно из них ощущает себя настолько странно, как Джисон. И Хёнджину очень важно разобраться в этой его странности и как-то помочь, пока это не свело того с ума. — Как странно? — продолжает Хёнджин наталкивать его на ответы. — Я заметил, что тебе явно стало нехорошо после рассказа Чанбина. Сегодня не стало лучше? Джисон не отвечает. Звон от брелка продолжается, и он единственный звук в повисшей тишине. Хёнджин кладёт руки на стол и накрывает одной ладонью другую, водя указательным пальцем круги. Ждёт. У него больше и нет в принципе вариантов. — Как ты понял, что хочешь стать адвокатом? — резко спрашивает Джисон, и у Хёнджина невольно раскрывается рот. Потому что всё же это последнее, что он ожидал услышать. И это не самая, всё же не самая любимая его тема. Но когда Джисон смотрит на него, такой открытый, словно вообще голый, со всеми эмоциями наружу, отказать ему и закрыться кажется преступлением против человечества. Ну, человека точнее. Одного, конкретного. А если обидеть Джисона, то там пойдёт такая цепочка, ох, господи боже… — Я… — начинает Хёнджин и неловко заправляет за ухо прядь, который на самом деле там даже нет. — Хотел помочь своим родителям. Он мнётся. Цепляется взглядом за хмурые брови Джисона и просит минутку на то, чтобы собраться с мыслями, которую ему без вопросов дают. Да. Он хотел помочь своим родителям, когда был совсем малышом, и не понимал так многого… — Мои родители постоянно ругались. Прям каждый день, без шуток. Даже до драк доходило, — рассказывая это таким немринуждённым тоном, Хёнджин чувствует, будто сходит с ума. — А я в такие моменты обычно сидел в гостиной и смотрел мультики, но в тот день шло что-то, что мне не нравилось, так что я начал щёлкать и долистал до какой-то юридической дорамы. Не вспомню её название, даже примерно, — Хёнджин усмехается. — Но тогда я подумал, а что, если я стану адвокатом и начну защищать кого-то из родителей, когда другой из них не прав? Помогать, расследовать. Мне просто… Мне просто хотелось, чтобы они больше не ссорились. — Хёнджин-а… — тихо слышится со стороны Джисона, и тот берёт его совсем осторожно за руку, которая всё продолжала лежать на столе. — Я начал просить покупать себе всякие связанные с этим книжки. Родственники тогда начали восхищаться, мол, боже, у вас такой сынок растёт! Станет великим человеком! — Хёнджин неприятно искажает голос, изображая этих людей. — А я рос. Начал следить и прислушиваться, о чём родители спорят, но каждый раз это для меня не имело никакого смысла. Всегда было всё просто о какой-то ерунде. Всегда! И всё же, чем старше я становился, желание помочь конкретно им у меня отпало. Хотя появилось желание помогать… просто. Всем. Не родителям, стало понятно, что это уже всё — ничего не поможет, знаешь. Потом ещё и начались всякие конфликты уже со мной на почве того, что я буду позором, если не пойду в уголовную сферу, и, ох, — Хёнджин отмахивается. — Дальше неинтересно, поверь мне. Джисон протяжно мычит и сжимает его руку чуть сильнее. Хёнджин хрупко ему улыбается. — Мне жаль, что ты пережил это. — Ой, нет-нет, уже не имеет значения, — разве что, только чуть-чуть. — Я уже там, где я есть. Такой вот у меня, что ж, лор. Сильное значение эта история имела, когда Хёнджин плакал, рассказывая её впервые Чанбину. Или в самом моменте, сидя дома у Сынмина, который вместе с Феликсом крепко обнимали его, укутав в плед по самые глаза. Это было настолько давно, что никто из них ещё не был знаком с Чонином… Хан кивает, явно пытаясь переварить услышанное. Где-то в коридоре раздаётся шум, как кто-то, спеша, взбирается по лестнице. Невероятно громко. Тогда Джисон говорит: — Мне кажется, мне всё же здесь не место. Сердце сжимается, и Хёнджин сглатывает. — Почему? — Просто… — Джисон зачёсывает волосы пальцами назад и отпускает ладонь Хёнджина, из-за чего тот уводит её под стол. — Вот даже твоя история. Я не знаю, что хотел понять, услышав её, просто… Я не похож на вас. Ни на Чанбин-хёна, ни на тебя. Насколько причина пойти в эту сферу просто из-за того, что у твоего парня было тяжёлое детство, и тебе захотелось справедливости? — У всех свои причины, это не значит, что с тобой что-то не так. — Но! — Джисон прикусывает нижнюю губу, но спустя секунду отпускает её, когда продолжает говорить. — А для кого мне захотелось справедливости? Для людей в целом или для Минхо-хёна? Я даже вчера сидел и говорил о том, чтобы бросить всё и вернуться в музыку. Разве я имею значение, как сотрудник? — Ты говорил об этом с Минхо-хёном? Джисон качает головой. — Нет. Это ведь так глупо, я… Хёнджин встаёт со стула, громко и неприятно шкрябая ножками по плитке, этим заставив Джисона замолчать, и садится с ним рядом на диванчик, положив руку ему на плечо. — Джисон-а. Если бы Минхо-хён услышал, как ты это говоришь, он бы тебя покусал, — Джисон прыскает и только хочет что-то сказать, как Хёнджин прижимает указательный палец к его губам. — Нет-нет, дай закончить. Джисони, ты отучился столько лет, получил даже красный диплом, которого у меня нет из-за дурацкой тройки по экономике. Столько лет. То, что ты захотел справедливости, уже хорошая мотивация, не думаешь? И неважно, для кого. Даже если только для Минхо-хёна, то тем, что ты будешь решать похожие дела, то не думаешь, что он будет гордиться тобой, м? Смотря на то, как ты помогаешь таким же маленьким и потерянным, каким он был сам? Он склоняет голову набок, пока Джисон смотрит на него, и в его взгляде загорается огонёк осознанности. — Ты закончил своё первое дело, — Хёнджин пока не говорит, что всё не так просто. — И Минхо-хёна там не было. Что ты почувствовал, когда мы выиграли? — Счастье, — без единой секунды на обдумывание выдаёт Джисон, и Хёнджин улыбается уголком губ. — Я был счастлив, что мы смогли помочь. — Видишь? — Хёнджин приобнимает его за плечи. — Разве не это самое главное? Джисон пристально смотрит на него, и выглядит он так, будто ещё секунда, и по его щекам начнут течь несдержанные слёзы. Но этого не происходит. Хан лишь расслабляется и укладывает голову ему на плечо. Хёнджин выдыхает, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. Мудрости на сегодня хватит, и это точно. Но если… Его слова помогли Джисону, то он рад. Потому что не хочется ничего другого кроме умиротворения своих друзей.

***

Хёнджин чувствует себя неправильным адвокатом, когда возвращается после встречи с новым клиентом в свой кабинет и кладёт папку с делом себе на стол. Он снимает ксерокопию, которую собирается передать Чанбину чуть позже, и понимает, что мыслями всё равно возвращается к Сонхва и этому объявившемуся отцу. Чёрт бы его, всё ещё, побрал. Но, как и сказал Чанбин, сделать они ничего не могут. Когда Хёнджин рассказал об этом Джисону, тот напрягся и сказал, чтобы они сообщали ему об изменениях. На этом и разошлись. Тех, правда, пока не предвидится, и Хёнджин не знает, хорошо это или плохо. Единственное: он заранее в ужасе со всего и сразу. Новое дело не какое-то особенное, и именно оно заставляет вспомнить об юридической рутине. Это и не проблема, на самом деле, потому что если постоянно заниматься делами, похожее на дело Сонхва, то можно и ненароком сойти с ума. Нужно между таким что-то и более простое… Как и здесь типичная история. Пришёл пожилой мужчина со своим сыном, дело которых заключается в том, что они выяснили, что сосед забрал добрых два метра земли сзади участка частного дома старшего. Правда большую часть времени они вообще этого не касались, с тех самых пор, как им передали выписку из кадастрового учёта и план участка. На этом можно было бы и разойтись, но мужчина начал вдруг рассказывать всю историю своей жизни. Сын пытался его остановить, но… не вышло. Было, конечно, неловко. Они с Чанбином просто переглядывались и ждали, когда это всё закончится. Как работать с таким делом уже известно, потому что не оно первое и не оно последнее. Слишком много людей хотят красть территорию у своих соседей, это как вечная проблема. А те ещё почему-то считают себя безнаказанными, хотя по законодательству совершенно не могут отделаться лёгким испугом. Мужчина, конечно, рассказал им прямо всё. О том, как родился в бедной семье, о том, как попал в детдом, и там к нему постоянно приходили неизвестные люди, про какую-то девушку, отвергнувшую его по юности… Столько, столько всего, что знать им было совершенно не обязательно. Рассказывал тот это всё с аргументом, чтобы Чанбин и Хёнджин поняли, насколько у него несчастная судьба и точно взялись за дело, несмотря на то, что те и не собирались отказывать, хотя после тирады даже как-то захотелось. Принтер тихо жужжит. Хёнджин усмехается самому себе и вытаскивает первый лист, кладя его наверх. Да уж. В последнее время вопрос детдома поднимается слишком часто. Сначала… Стоп. В самом деле. Детский дом. Не тот, конечно, где жил их клиент, но тот, где прямо сейчас всё ещё находится Ёсан. Мальчик, судьбой которого поигрались все, кто только мог. Всё, что они знали о нём, было со слов Сонхва и Хонджуна, социальных работниц и психологини. Но не имели ни малейшего понятия, что бы мальчик сказал им лично. Хёнджин не сомневается, что тот хочет остаться с дядей, потому что на то указывают все отчёты и документы, Ёсан вообще про отца не вспоминает, если дело не идёт о каких-то мрачных частях его детства. Просто хочется… Послушать его. Открытая вкладка мгновенно сворачивается, и Хёнджин отлистывает в списке документов чуть ниже, чтобы прочесть отчёт социальной работницы из детского дома, так как, да, всё верно! В самом низу указано название заведения, и пробить его не составляет никакого труда. На самом деле это достаточно далеко — нужно проехать пару районов — но расстояние Хёнджина совершенно не смущает. В сумке у него лежит заветная корочка, сообщающая о том, что он сотрудник юридического бюро, а в телефоне в быстром наборе телефон Сонхва. У него есть абсолютно законное право встретиться с Ёсаном с учётом того, что дело может пойти по второму кругу, если его отец всё-таки подаст в суд. Хёнджин вспоминает о Чанбине, вспоминает о Джисоне, но первее всего, ни с кем ни говоря, решает позвонить Сонхва, не отрывая взгляд от адреса, что высветился сразу же под поисковой строкой, стоило ввести название детского дома. И он ни на долю не удивляется, когда трубку снимают через какие-то три протяжных гудка. — Алло? Хёнджин-щщи? Голос Сонхва всё ещё усталый, но теперь ещё Хёнджин улавливает в его тоне что-то вновь… похожее на надежду. Которую, к сожалению, он не может ему подарить. Хотя он очень, очень надеется, что это только пока. Хван не позволит себе провалиться, и он знает, что Чанбин тоже ни за что себе это не простит. Неважно, что он спокойнее в этой ситуации — необязательно паниковать и злиться, чтобы чувствовать и относиться серьёзно. — Здравствуйте. Простите… — Хёнджин въезжает пальцами в волосы, совсем забыв, что те заплетены, и невольно выпускает несколько прядей наружу, превращая всё в некоторый беспорядок. — Простите за эту просьбу, но насколько возможно встретиться мне и Чанбину-сонбэ с Ёсаном? — Э? — произносит лишь Сонхва, а после, спустя секундную паузу, продолжает. — Это… Это возможно, да. Пока, по крайней мере, — пока его отец не вмешался и не сорвал процесс усыновления, идущий гладко, он об этом не говорит. — Но что это даст? — Не уверен… — выдыхает Хёнджин, осознавая, что просто хватается за короткую и хлипкую соломинку в попытке сделать хоть что-то. — Но получить информацию лично от него или записать что-то на диктофон может сыграть в деле большую роль. Уверяю! Это всё абсолютно законно. Единственное, что при разговоре должен участвовать кто-то, имеющий педагогическую квалификацию. Местный психолог или кто-то из воспитателей — это неважно. Сердце сумасшедше колотится, и ему тяжело выдерживать каждое молчание, которое держит Сонхва, когда пытается осмыслить его слова. Он ковыряет ногтем край стола. И замирает, когда слышит: — Хорошо. Хорошо. Всё, что угодно, если это поможет, — спешно отвечает Сонхва и на мгновение в динамике раздаются какие-то шорохи, а потом приглушённые голоса, вероятно, Пак говорит что-то Хонджуну. — Завтра вам будет удобно? Время посещения в детском доме с двух до четырёх. Хёнджин кидает взгляд на планер, висящий на шкафу, и утвердительно мычит в трубку. Конечно, им нужно работать в это время, но никаких встреч нет, а, значит, небольшое отлучение из офиса никому сильно плохо не сделает. Может, оно… Будет иметь много значения. Когда они полностью договариваются насчёт завтра, Хёнджин уже хочет бросить трубку, но вспоминает о той самой интересной детали, о которой они косвенно узнали из личного дела Кан Хёнсока. — Сонхва-щщи, можно вопрос? — Да, конечно, что такое? Сформулировать вопрос оказывается сложно. Сначала хочется начать издалека и пояснить всё с самого начала во всех деталях, что обычно принято делать в юридической деятельности, но кажется, что Сонхва это совсем не нужно. Хёнджин сокращает всё до одного вопроса: — Почему в документах Ёсана не указан Кан Хёнсок? На той стороне провода слышится громкий выдох. Такой, словно кто-то выбил у Сонхва из-под ног землю, какую-то в принципе устойчивую поверхность. Но, как Хёнджин и предполагал, тот не спрашивает подробностей. — Это была воля Сохён. Когда… — слышится, что это та самая тема, о которой говорить очень сложно. — Когда она узнала, что беременна, то их отношения с Хёнсоком уже были ужасными, но она боялась уходить. Я говорил ей, что защищу, что голову ему оторву, если он только попытается её тронуть, но она боялась и за меня тоже. Это был… Замкнутый круг. Когда Ёсани родился, она поставила прочерк. Хёнсока всё равно не было в роддоме, там никого не было, кроме меня, поэтому никто вопросов не задавал. Когда он узнал об этом, тогда и развелись, — Сонхва громко сглатывает, слышится тихое шуршание. — Я не имею ни малейшего понятия, зачем он ему понадобился сейчас. С ним невозможно адекватно разговаривать. Ему вдруг понадобился «его» ребёнок. Хотя его он никогда не был. Никогда… Хёнджин ничего не предполагал на эту тему, поэтому, наверное, ответ его и не сильно удивляет, хотя однозначно ужасает. Сколько гнили и грязи в этом человеке? Отвратительно, так отвратительно. После всего этого Пак Сохён заслуживала жить счастливую жизнь со своим ребёнком, не терять её в аварии. Это так, чёрт возьми, всё несправедливо… Глаза мокнут сами по себе, и Хёнджин спешит их вытереть. — Я понял, спасибо… — пытается как можно ровнее сказать он. — Увидимся завтра? — спрашивает он то ли себя, то ли Сонхва. Пак же спокойно отвечает ему тоже своим «увидимся» и кладёт трубку. Хёнджин же кладёт телефон и облизывает губы, пытаясь прийти в себя. Нет, никогда и ни за что. Этот человек не просто не получит Ёсана: он не позволит ему даже увидеть его одним глазком. Вдруг Хёнджин вскакивает со стула, едва неуклюже не падая с него, и бежит к двери, которую раскрывает со всей возможной скоростью. Даже не закрывает её за собой, а просто сильно толкает, чтобы та хотя бы прикрылась. В коридоре он чуть не врезается в одну из младших юристок, которая скорее-всего шла из кабинета Чанбина, спешно извиняется перед ней, и, увидев краем глаза кивок, залетает к Со. Так громко захлопывает за собой дверь, что тот вздрагивает, резко поднимая голову. — Хёнджин? Ты чего? — ошарашенно спрашивает Чанбин, пока Хёнджин пытается отдышаться от этого короткого спринта. — Что-то случилось? — Мы завтра едем в детский дом, — выпаливает Хван с решительным взглядом, всем своим видом показывая, что это точно и никак не обсуждается. Чанбин хмурится. — Что? В какой… — В детский дом, в котором содержится Ёсан. Это для того, чтобы… Лично поговорить с ним. С оговорённой записью, с соц. работником и Сонхва-щщи рядом. Чанбин растерянно моргает. И Хёнджин знает, уверен, что тот не откажет. Он видит, где-то на глубине его радужки, что Со его понимает. Чувствует. Никогда не осуждает. Хотя Хёнджин всё равно выдыхает, когда Чанбин говорит: — Хорошо. Сонхва-щщи уже в курсе? Хёнджин кивает, хотя после всё равно уточняет вслух. — Да. Только что звонил ему. Большего Чанбину и не нужно. Он улыбается уголком губ и кивает в ответ. — Отлично. Значит едем, — он взмахивает кулаком вверх, как символ поддержки. Хёнджин прижимает ладонь к сердцу и прикрывает глаза. Чанбин с каждым днём всё больше кажется ему подарком судьбы. Об услышанном он не говорит.

***

Следующий день оказывается несколько суматошным, поэтому со всей работой приходится заканчивать на высоких скоростях, чтобы в нужное время можно было уйти. На столе Хёнджина куча документов, часть из которых нужно отнести в архив, а другую — убрать в определённые подписанные папки и сложить в шкаф, и он отчаянно пытается со всем этим разобраться. Плюс нужно ещё успеть подготовиться к сегодняшнему суду, поставленному на вечер, хотя главной проблемой на сегодня ощущается совсем не он. Поездка в детский дом — то, о чём Хёнджин просто не может перестать думать. В момент, как печатает что-то, как отвечает на очередной звонок, как делает глоток из стаканчика кофе, край которого погрыз от нервов. Сложно работать, делая вид, что через несколько часов ничего не будет ждать, но приходится. Когда время подходит к часу дня, а Хёнджин выходит из архива, Чанбин уже ждёт его за дверью. На локте у него висит сумка, пиджак аккуратно застёгнут. Он сразу же поднимает на Хёнджина взгляд, который до этого был сосредоточен на телефоне, как слышит его шаги, и легко улыбается. — Пойдём? — произносит Чанбин, убирая телефон в карман брюк, и Хёнджин кивает, следуя за ним. Перед тем, как пойти в архив, он успел закрыть кабинет и тоже взять свою сумку. Где-то на её дне лежит рабочий диктофон, потому что записывать на телефон запрещено политикой бюро — эта вещь считается слишком личной, чтобы использовать её для дел. Хёнджин крепко сжимает ручку сумки, висящей на плече. — Как поедем? — спрашивает Хёнджин, когда они заходят на парковку, и он натыкается взглядом на их с Чанбином машины, которые стоят рядом. — Отдельно? В твоей? Моей? Чанбин надувает губы, размышляя, смотря то на одну машину, то на другую, а потом пожимает плечами. — Давай на твоей. Хёнджин не знает, что послужило причиной такому решению, но никаких вопросов не задаёт. В его, так в его. Он уже хочет направиться к водительскому креслу, как Чанбин останавливает его, прикасаясь к запястью. Хёнджин непонимающе оборачивается. — Ты взволнован, и тебе лучше отдохнуть и чуть-чуть подуспокоиться, — мягко говорит ему Чанбин, глядя по руке сквозь ткани пиджака и рубашки. Всё в груди Хёнджина согревается от одной лишь такой мелочи. — Давай я поведу? Обещаю, что довезу нас в целости и сохранности! Что-то внутри навязчиво щемит, а глаза непроизвольно начинает щипать. Хёнджин чувствует себя глупым, таким глупым. Чего он так расклеивается от простой заботы? Или всё же… не такой уж и простой. Забота Чанбина никогда не ощущалась «просто». Лишь особенно. Хочется, чтобы тот нежил, хочется, чтобы гладил, обнимал и говорил на ухо хорошие и добрые вещи. Например, о том… ха… Например, о том, что любит. Это самая яркая его фантазия. Чистая и красивая мечта. Но каков её шанс сбыться? Хёнджин сглатывает и смаргивает вдруг возникшую перед глазами пелену. Он ничего не говорит, только кивает Чанбину и огибает машину, чтобы уйти к пассажирскому креслу. Его легко запястье выскальзывает из хватки Со. Видеть Чанбина за рулём собственной машины для Хёнджина какое-то отдельное счастье. Он не хочет пристёгиваться ремнём и выпрямлять спину, чтобы глядеть на дорогу перед собой. Хван хочет залезть на сиденье с ногами, сжаться в комочек, подложив под голову руки, развернуться к Чанбину всем телом и долго-долго смотреть на него. Тому для этого необязательно даже что-то делать. Просто быть достаточно. Смотреть в ответ, там, тоже… Но их ждёт дело, да и в принципе Хёнджин вынужден сдерживаться, несмотря на все желания и такие нужные хотелки. Чанбин тянется, чтобы включить музыку, и по салону раздаются приятные ноты какой-то залетевшей сейчас в корейские чарты баллады, исполняемой солисткой с невероятно красивым и высоким голосом. Хёнджин цепляется пальцами за ремень безопасности и старается отвлечься, утонув в её вокале. После того, как он вчера пришёл к Чанбину, чтобы сказать о поездке, они вместе пошли к Джисону. В этот раз тот оказался в кабинете, но, правда, ехать вместе отказался. Сказал, что пока не готов вернуться к чему-то такому серьёзному и эмоционально тяжёлому, поэтому останется в кабинете строчить свои юридические делишки. И право у него на это вполне есть. Наверное, было бы несколько проще, будь здесь Джисон, ибо тогда Хёнджин бы не сходил с ума от Чанбина так сильно. Было бы неловко это делать в присутствии другого человека. А сейчас получается как-то так… Едут они молча, прислушиваясь к музыке, думая о чём-то своём, но ничего не говорят вслух. Хёнджин наблюдает за пролетающим мимо полуденным Сеулом и наслаждается солнцем, слепящим глаза. Только лишь когда они тормозят у ворот детского дома, Чанбин поворачивается к нему и кладёт руку на плечо. Прикасается, чёрт, снова он прикасается. Сделать невозмутимый и спокойный вид Хёнджину стоит всего. — Выдохни, — тихо говорит Чанбин, настолько, что будь они не в замкнутом салоне машины, было бы совершенно не слышно. Хёнджин, не думая, делает, о чём просят и после ещё делает два глубоких вздоха. — Вот так, хорошо. Не переживай, если у тебя не будет что-то получаться, то я подхвачу. Мы вместе, слышишь? Уши краснеют, и Хёнджин чувствует это так ярко, что может лишь надеяться, что смущение не затрагивает его щёки. — Слышу, хорошо, — Хёнджин два раза кивает и отворачивается к двери, спеша выйти наружу. Парковка детского дома на удивление практически полностью пустая, несмотря на то, что сейчас время посещений. По этому Хёнджин может сделать вывод, что он не пользуется особой популярностью. Может, из-за того, что находится практически на отшибе, по крайней мере, это имеет смысл. Когда Чанбин встаёт рядом, они вместе направляются к воротам. Здание детдома совсем небольшое. Размером в половину обычной школы. Его фасад выглядит уже совсем не новым: невооружённым глазом видно, что в некоторых местах откололась краска, да и вся она выцвела со временем на солнце. Хотя наверняка «до» всё было куда красивее и иначе, потому что сохранившиеся на здании рисунки растений, радуги и животных, очень выразительны, даже в своём блеклом виде. За воротами виднеется детская площадка, и она уже кажется вполне новой. По крайней мере, краску явно обновляли. Какие-то дети бегают на горке, катаются на карусели, какие-то в отдалении играют между собой во что-то другое, кто-то и вовсе сидит на лавочке и читает. В стороне от них стоит высокая женщина рядом с молодой парой. Хёнджин предполагает, что это воспитательница и люди, желающие кого-то усыновить. Он надеется, что они хорошие и что кто-то из этих ребят сможет получить тёплый и счастливый дом. Сонхва уже ждёт их у ворот. Завидев их издали, он машет рукой, и они оба машут ему в ответ, стараясь улыбнуться. У Пака же улыбка кривая, тяжёлая, и в её искренность поверить сложнее всего на свете. Под его глазами явные тонны консилера, за которым тот, видимо, пытался скрыть следы усталости и недосыпа. В этот раз он один, без Хонджуна, и все здесь понимают, почему. — Здравствуйте! — здоровается уже Сонхва вслух, кланяясь, и Хёнджин с Чанбином ему кивают. — Честно, не хотелось бы… Снова встречаться при таких обстоятельствах. Хёнджин поджимает губы, понимая, что никто из них этого не хотел. Если встречаться, то только в тёплой обстановке, спустя время, когда Ёсан бы уже, наконец, оказался в семье. Но не тогда, с ещё одним возросшим обстоятельством. Сонхва же вздыхает и машет головой. — Ну, ничего, — на его лице вновь появляется какое-то подобие улыбки. — Выбора всё равно особо, нет, поэтому… Вдруг Сонхва замолкает. Всё это мгновение разговора он нервно бегал взглядом по округе, но сейчас… Он остановился на чём-то одном, чётком и конкретном. В следующую секунду заставившим его широко округлить глаза. Хёнджин невольно следует за направлением его взгляда и замирает, не понимая. Они с Чанбином потерянно переглядываются, и никто из них не успевает среагировать, когда Сонхва резко срывается с места и направляется в сторону мужчины, направляющегося к воротам. На того, что пристально смотрел миг назад. — Какого хрена ты здесь делаешь! — яростно рычит Сонхва сквозь зубы, и Хёнджин бежит за ним, замечая, что Чанбин трусцой идёт рядом. — Как ты вообще нашёл это место?! — Не твоё дело, — так же агрессивно отвечает ему мужчина и отталкивает от себя Сонхва так, что тот чуть ли не падает с ног. Чанбин резко выскакивает из-за спины Хёнджина, и Хван неосознано делает шаг назад, словно пытаясь за ним спрятаться. Тот останавливается между ним и Сонхва, но, что становится очевидно по виду, готовый сделать шаг вперёд, чтобы выступить и перед ним. — Моё, пока дело касается моего ребёнка! — восклицает Сонхва, но изо всех сил стараясь сделать это тихо, чтобы никто, никто не слышал, кроме тех, кто стоят достаточно близко. — Твоего? — едко усмехается мужчина. — А у пидорасов бывают дети? В нём моя кровь течёт, ничтожество! И тогда всё становится на свои места. Вселенная резко идёт по швам. Перед ними Кан Хёнсок собственной персоной. Хёнджин смотрит на него из-за плеча Чанбина, и всё его существо наполняется ужасом от одной маленькой, крохотной мысли, что кому-то подобному может достаться невинный маленький ребёнок. Чему может научить человек, который, судя по всем историям, пьёт? Который бросил свою жену с ребёнком? Который, судя по рассказам, был отвратительным мужем? Который не вспоминал о Ёсане годами? Который даже не записан у него в документах, потому что не заслужил такой чести? Гомофоб и, бог знает, кто там ещё? Ни за что. Этому ни за что нельзя позволить произойти. — Не выражайтесь так рядом с местом, полным детей, — вдруг сухо произносит Чанбин и всё же делает тот самый шаг вперёд, закрывая собой Сонхва. Параллельно с этим достаёт своё адвокатское удостоверение из сумки. — А вы кто такой? — недовольно фыркает Хёнсок. — Я — адвокат Пак Сонхва-щщи и фактически мальчика по имени Кан Ёсан, — он раскрывает корочку, и едва Хёнсок успевает в неё взглянуть, уже захлопывает её с громким хлопком, заставив того зажмуриться на мгновение. — Поэтому моё дело защищать их. Сонхва-щщи от рукоприкладства, а Ёсана от слов, которые однозначно не должны слышать детские уши. То, как у Чанбина всегда получается держать этот уверенный адвокатский стержень, буквально уничтожает Хёнджина изнутри. Этот факт простреливает голову, несмотря на то, что он как-то и не совсем уместен. Хёнджин взмахивает головой и осторожно прикасается к предплечью Сонхва, и тот, оглянувшись, отступает ближе к нему. — И что мне это даёт? Я хочу забрать своего собственного ребёнка! — продолжает Хёнсок, хотя как будто бы растеряв свой прежний агрессивный запал. Осталось только какое-то на него подобие. — Ребёнка, который настолько ваш, что вы даже не записаны в документах? «Так его!» — думает Хёнджин, но остаётся молчаливым наблюдателем. Хёнсок пытается делать вид, что его это не ранит, но очевидно, что это так. Было тогда, когда произошёл развод с Пак Сохён, так и сейчас, когда с этого прошло уже много лет. Как бы… Ёсану уже десять лет. — Какое право вы… — Государственное, юридическое. Моя профессия — говорить факты и с их помощью защищать своих клиентов, чем я прямо сейчас и занимаюсь, — Чанбин прочищает горло, шаркнув носком ботинка по земле. — Мне неважно, как вы нашли мальчика, что для этого сделали и кому дали за это денег. Мне важно, что мы вовремя успели вас перехватить. Скажите, зачем вам Кан Ёсан? — Зачем? — хмурится Хёнсок, сбитый вопросом с толку. — Он мой ребёнок! Чанбин протяжно мычит. — Это я уже понял. Но он уже много лет ваш ребёнок. Почему именно сейчас? Хёнсок замолкает. Хёнджин и Сонхва встречаются взглядами на мгновение, и Хван качает головой, безмолвно прося не вмешиваться. Пак крепко сжимает челюсти, но послушно остаётся на месте, возвращая своё внимание к разворачивающейся сцене. — Потому что Сохён умерла. Кто, если не я? — Пак Сонхва-щщи, — Чанбин вновь тянется в сумку и достаёт папку. Хёнджин мгновенно узнаёт, что это дело Сонхва. Он не знал, что Со взял его с собой. — Могу вам показать. Чанбин разворачивает папку и отлистывает в самый конец. На ту самую страницу, на которой указано, что Сонхва полноправный усыновитель Ёсана. Буквально документ о том, что ещё немного, и у него официально будет родительского право. Он берёт лист за самый край его верха и разворачивает перед самым лицом Хёнсока с абсолютно спокойным видом, но Хёнджин приглядывается и понимает, что тот играет желваками. — Вам об этом сообщили? Хёнсок читает с самым недовольным на свете видом, а потом, видно, закончив, остраняется, грубо оттолкнув от себя документ, явно намереваясь помять, но Чанбин вовремя отводит руку. — Что это за хуйня? Такого не может быть! Пидорасу бы не дали ребёнка! Чанбин пожимает плечами и изящно убирает лист обратно. — Можете посмотреть запись суда, если вам будет удобно. Зайдите на сайт Верховного суда Южной Кореи и сориентируйтесь по моей внешности. Хёнсок неприятно смотрит на него ещё мгновение, бросает взгляд на Хёнджина, сглотнувшего в этот мир с желанием схватиться за рукав пиджака Чанбина, а потом задерживается на Сонхва. — Спрятался, тварь? — шипит Кан сквозь зубы, и Сонхва от того, чтобы выступить вперёд, останавливает только Чанбин, выставивший перед ним руку. — Позор. Стыд! Сохён плевалась бы от ужаса, если бы узнала! — Не смей говорить о ней! — кричит Сонхва так, что Хёнджин невольно прикрывает уши; боль от него простреливает барабанные перепонки. — Не смей! Никогда в жизни! Ты нихрена не знал о ней, о том, что она пережила! О том, что пережил я! Пошёл к чёрту! Ты даже не был на её похоронах! — он отталкивает руку Чанбина, и тот, не сопротивляясь, отходит назад. — Вон! Иди вон! Сонхва к Хёнсоку не прикасается: вместо этого рваным жестом несколько раз прогоняет его. И тот всё же, зыркнув ещё раз, видимо, на грани того, чтобы грозно задышать, как бык, уходит. Не обходит их, например, чтобы пройти всё-таки в детдом. Уходит, развернувшись к ним спиной. Хёнджина, если честно, охватывает желание что-то ему швырнуть вслед, пока Хёнсок не видит, но поддаваться ему нельзя, к сожалению. Ещё одно желание, которое нужно просто в себе похоронить. Он поворачивается к Сонхва и спешит к нему, прижавшим ладони к глазам. Чанбин рядом с ним осторожно хлопает его по плечу. — Вы как, Сонхва–щщи? — спрашивает Хёнджин, наклонившись к нему, но не прикасаясь. Сонхва сам отводит руки от лица, тяжело и резко шмыгнув носом. — Это так мерзко. После того, как он бросил Сохён с младенцем на руках, я просто… — он качает головой. — Мерзость. Мерзость. — Будем надеяться, что он больше не вернётся, — мягко говорит Чанбин, убрав руки в карманы. — Всё-таки моя корочка и целая папка бумажек его прям, похоже, напугали. А ещё... А ещё, вероятно, они успешно надавили тому на больное. Хёнджин думает, что было бы, если бы Чанбин не был в официальном костюме. В футболке, например, или просто в одной рубашке… И Хёнсок увидел бы его мускулы… Хван неволько хмыкает. Любой бы в страхе убежал, зная, что у Сонхва такой адвокат. Благо, Хёнджин его помощник, а не враг. — Будет… Правда хорошо, — соглашается Сонхва. Спустя мгновение он продолжает, хлопнув в ладоши. — Что ж, пойдём, раз пришли? Ёсани уже сообщили, что мы придём. Хёнджин кивает и следует за Сонхва, после своей реплики спокойно направляющимся к воротам, чтобы позвонить в домофон. Хван уже останавливается у самого забора, когда понимает, что Чанбина рядом нет. Он оборачивается. Со стоит в полутора метре от них и смотрит на высокий фонарный столб. Хёнджин следует за его взглядом и замечает камеру видеонаблюдения. Типично для любого учреждения иметь камеру на входе. — Хён? — зовёт Хёнджин, приподняв одну бровь, и Чанбин мгновенно реагирует, спешно следуя к ним, когда ворота уже открываются. — Что ты там высматривал? Чанбин лукаво улыбается. — Пытался понять, рабочая ли камера. Но красным горит, значит, рабочая. Хёнджин хмурится. Они уже оказываются на территории. — Но для чего? — Если вдруг будет суд, то у нас будет весомое доказательство того, что наш оппонент негативно настроен к нашему клиенту и представляет опасность, даже если попытаются сыграть обратное. Сонхва-щщи к нему ни разу не прикоснулся, а Хёнсок, ну… Ты видел, — Чанбин вздыхает. — Если бы мы это исподтишка засняли, то было бы незаконно, и это бы не приняли, но запись с камер примут всегда. Чёрт возьми. — Хён, ты гений, — восхищённо выпаливает Хёнджин, заставляя Чанбина усмехнуться, и… Ему кажется, он сходит с ума или… У него на щеках возникает румянец? Лёгкий такой, нежно-розовый. Абсолютно очаровательный. — Не зря просто учился и работал много лет. Пойдём побыстрее.

***

Отведённая им для разговора комнатка совсем небольшая: кабинет местного психолога, хотя его самого нет на месте, так как в этот день у него выходной. Было бы лучше на этой встрече иметь именно его, но придётся работать с тем, что имеется. В углу кабинета стоит длинный диван, а сбоку от него — два кресла мешка. По принятому решению на одном из них должен сидеть Ёсан, а на втором — Сонхва. Ближе всего к ним на диване должна быть дружелюбная воспитательница по имени Черён, а уже за ней Чанбин и Хёнджин. Расстановка по схеме: самые близкие люди ближе, а незнакомцы дальше. Чтобы не нервировать и не вызывать дискомфорта в случае чего. Два знакомых человека уже сделают небольшую защитную стену. Хёнджин мало чего в этом смыслит, но именно так им сказала Черён. Да и смысл это имеет. Когда они размещаются на диване, Черён поправляет занавески у окон, чуть прикрывая солнечные лучи, чтобы они никого слишком сильно не напрягали, а Сонхва так перебирает между пальцами наполнитель кресла-мешка сквозь ткань, что кажется, что протрёт на ней дыру, заходит Ёсан. Он заглядывает неуверенно, в руках беспокойно теребит большого бежевого плюшевого щенка, но потом замечает Сонхва. Его маленькие детские глаза широко распахиваются. — Хва! — выпаливает он и не думает ни секунды, прежде чем побежать в сторону мужчины. Хёнджина даже на расстоянии сносит от той радости, которой тот так выразительно переполнен. Сердце словно колят острой иголкой. Сонхва мгновенно вскакивает с кресла-мешка и бежит к нему навстречу. Намного быстрее благодаря длинным ногам взрослого человека, поэтому спустя секунду они уже сталкиваются и оказываются очень-очень близко. Сонхва наклоняется к Ёсану и обнимает, прижимая к себе, целуя его в макушку. Кан крепко цепляется за его руки, до тела, к сожалению, в таком положении совсем не дотягивается. Низенький. — Хва-я… — голос Ёсана тихий, и Сонхва, наконец, садится на корточки, чтобы хорошо и чётко его слышать. Хёнджин сходит с ума с того, как этот мальчик неформально и нежно зовёт его. Ребёнок не стал бы звать так кого-то, кто не был бы ему очень сильно дорог. — Когда мы уже поедем домой? — тот пытается это шептать, но выходит неумело и слишком громко. Хёнджин выдыхает всей грудью, чувствуя колотящееся в груди сердце, а Чанбин рядом прочищает горло. Черён в это время бесшумно садится на диван, пряча ладони между бёдрами. Страшно беспокоить то, что происходит между этими двумя. Они должны уже начинать, но… Обратиться к кому-то из них будет полным преступлением. — Скоро, милый, — голос Сонхва звучит мокро, надломлено. — Всё почти готово. Я заберу тебя отсюда, — твёрдо. — А дядя Хо… — пытается Ёсан, но Сонхва тихонько шипит, прерывая его. Тот непонимающе глядит на него. — Мы не можем говорить о нём здесь, хорошо? — спешит пояснить Сонхва, уже, кажется, успевшему испугаться ребёнку. — Но… — он наклоняется и начинает что-то шептать, из-за чего лицо Ёсана вновь начинает сиять. Хёнджин не слышит ни слова. Ему и не нужно — не его это дело. Закончив, Сонхва отстраняется и, улыбнувшись, кивает в сторону кресел. — Пойдём? Нам нужно взять у тебя небольшое интервью. Ёсан берётся за руку Сонхва, и так они усаживаются вместе. Хёнджин берёт диктофон и, нажав кнопку, включает его, укладывая на стол. — Начнём? — без нужды уточняет Черён, и Чанбин открывает список вопросов, накиданный ими с Хёнджином сегодня утром. Начинают они с простого: имя, возраст, спрашивают, как дела, как зовут его игрушку, которую Ёсан держит в своей руке так же крепко, как и ладонь Сонхва, и как его отношения с ребятами в группе. Ёсан спокойно отвечает на всё, без запинок и заминок, словно говорит это уже не в первый раз, и все здесь понимают, что так оно на самом деле и есть. А потом они задают самое сложное и волнующее. — Ёсан, ты помнишь своих родителей? — тон Чанбина мягкий, ненавязчивый. В нём нет и капли давления, он абсолютно отличен от того, каким он говорил с Хёнсоком какое-то считанное время назад. Здесь же Ёсан уже отвечает не сразу. Он прижимает плюшевого щенка к груди, чуть подогнув под себя ноги. — Мама была красивой. Ещё доброй, — бормочет Ёсан. — У неё были вкусные оладьи. Здесь такие не делают… Я по ней… Пауза в конце кажется такой, словно последует продолжение, но Ёсан продолжает молчать. Хёнджин переглядывается с Черён, и та указывает им продолжать. — А папу помнишь? — спрашивает уже Хёнджин. Ёсан хмурится. — Он здесь, — он дёргает Сонхва за руку, и выражение лица Пака в секунду становится шокированным. — Прямо тут. Хёнджин крепко сжимает ткань своих брюк. Он слышит, как Черён рядом громко охает. — Нет, биологического папу, — пытается Хван. Называть того человека ласково «папой» тяжело, но приходится. — Помнишь? Ёсан поворачивается к Сонхва, который изо всех сил пытается собраться, и Пак просто улыбается ему, правда, очень-очень растерянно. — Я давно его не видел, так что внешности уже не помню. Мне было... лет пять? Мама старалась о нём не вспоминать, а я просто помню… Ссоры. Много ссор, — он теребит ухо игрушки. — Он постоянно громко кричал. Хёнджину, если честно, хочется запретить кричать на детей на законодательном уровне. Хотя в Корее это пока точно невозможно. Не в ближайшее время. Ответ Ёсана до этого, о том, что Сонхва для него настоящий папа, уже сказал обо всём. Дальнейшие его слова, по сути, просто то, что им нужно записать — формальность для доказательств. У них есть самое главное. Самое, что ни на есть, важное в этой всей истории: Ёсан воспринимает Сонхва своим отцом. Несмотря на то, что они получили всё, что нужно, они продолжают следовать списку вопросов до тех пор, пока Черён не останавливает их и не говорит, что время подходит к концу: договор был на тридцать минут. Плюс небольшой вычет, связанный с маленьким воссоединением Сонхва и Ёсана в начала. Диктофон ставится на паузу, и Хёнджин сохраняет запись. Они уходят первыми, попрощавшись со всеми, а у Сонхва ещё есть немного времени, которое он может провести с мальчиком. Никто не смеет его беспокоить. — Если это чудовище появится или попытается подать в суд, то я лично натяну ему… Натяну… — злобно говорит Хёнджин, когда они подходят к его машине на парковке, и Чанбин усмехается, открыв дверь в этот раз уже в сторону пассажирского кресла. — Знаешь что. И куда. — Знаю, — соглашается Чанбин, усаживаясь, и дожидаясь, когда Хёнджин сделает то же самое, чтобы договорить. — Потому что я тоже. Даже когда Чанбин и Хёнджин уже выходили за дверь, Сонхва и Ёсан продолжали держаться за руки. И ничто, ничто и никогда не должно их расцепить — в этом Хван твёрдо убеждён. — Пак Сохён сознательно не добавила Хёнсока в документы Ёсана. Сонхва-щщи сказал, что тот был ужасным человеком, — рассказывает вдруг Хёнджин в тишине салона. Прямо перед ними выезжает машина и, развернувшись, выезжает с территории, прилегающей к детскому дому. Чанбин смотрит на него, и Хёнджин не знает, как выглядит сейчас. Как-то так выходит, что каждый раз, когда дело касается судьбы совершенно незнакомой ему Сохён, на глаза наворачиваются слёзы. Но Хёнджин не пытается закрыться или спрятаться. Отвернуться. Он не отводит взгляд от Чанбина ни на миг. — Я думал об этом, — кивает тот. — Он прям очевидно человек гадкий. А знаешь ещё, что? Хёнджин моргает. — Что? — Мне кажется, он не будет делать тест ДНК. — Почему? — Хёнджин чувствует себя глупо, задавая два простых вопроса подряд. Но Чанбин точно не считает его глупым. Смотрит на него… слишком как-то даже. Нежно. — Судя по его внешнему виду… У него просто не хватит на него денег. А без теста он никто, — Чанбин пожимает плечами. — А если ещё учесть, что он пьёт, то как будто вероятнее потратит эти деньги на бутылку. За последние дни произошло слишком многое. Голова у Хёнджина плавится изнутри, и он только замечает, как пульсируют виски. Если эта проблема решится так легко, то это будет благословением судьбы. Если этому мужику просто не хватит денег на тест, если вся эта идея просто бред пропитанного алкоголем мозга, то, господи, слава богу. Тогда вопрос может возникнуть лишь в том, чтобы добиться запрета на приближение. С теми же самыми записями с камер можно будет организовать в случае чего. — Я так надеюсь, что так и есть, — шепчет Хёнджин, утыкаясь носом в руль. — Верь мне, — просто говорит Чанбин. И Хёнджин, чёрт возьми, верит. Как себе самому.