Люди-инвалиды

Фраза о том, что жизнь состоит из черных и белых полос всегда раздражала его. Одно было наложено на другое и выходило темно-серое полотно. Бесцветное. Оборачиваясь назад, он не смог бы назвать что-то точно светлое и яркое, пожалуй только если Томас. Само порождение слова «протест», с ним правда было интересно. Пока другие избегали и пытались подшутить над ним, срывая корку с едва заживших ран, он спокойно сидел рядом с ним, дергаясь совсем по другим причинам. — Вау, ты такой классный, – не понимая собственного побуждения, он напирал. Хотел напугать, но тот оставался рядом. Он не мог оставить его.       Еще в начальных классах, когда к нему подходили признаваться в любви милые девочки, он с каким-то особым нежеланием принимал их подарки в лице шоколада или собственноручно сплетенных браслетов. — Спасибо конечно, но не стоило.       Он не смог объяснить почему, просто было слишком всё равно на их внимание. Это вовсе не проблема до тех пор, пока ты не становишься старше и другие не начинают думать о противоположном поле. Каждая беседа завязана на девушках, кто-то хочет кого-то пригласить, обнять, поцеловать. А ты хочешь посидеть с ним чуточку больше времени.       Самое худшее было, когда начали интересоваться им. — Какие нравятся тебе, Крейг?       Он смотрел на одноклассника, он считал его самым приятным, возможно тот симпатизировал ему просто как человек, и пытался описать словами, приукрашивая. — Блондинки. Они самые милые.       Глядел на собственное отражение с каким-то разочарованием, осознавая этот момент. Это он пытался не выйти за рамки нормального общества? Мысль казалась такой горькой и невыносимой. Какая другим разница что ему больше нравится?       Родители никогда ни в чём не ограничивали его, были рядом, могли выслушать и поддержать, но подходить с вопросами, связанными с другими людьми, он не желал. Отец не поймет, а мать выдумает что-то еще более худшее. Он долго думал, наблюдал за другими. Всё вокруг подвергалось изменениям, всё, но только не он. Что-то противоречивое и неправильное лишь крепчало в нём, он чувствовал это. Смотреть на друзей стало только приятнее, чужие объятия ощущались куда более интимнее. Он был так наивен. — Ты видел, он себя как баба ведет. А как разговаривает-то? — Флиртует.       Он шел после тренировки за своей сумкой, как невольно подслушал. Можно было подумать, что говорят о ком-то другом, но он подсознательно был уверен, что речь шла именно о нем. Жизнь превратилась в какой-то ад, он нарочно вязывался в драку с каждым из друзей, пытаясь выбить из них эту дурь под названием дискриминация. На непонимание отвечал игнорированием. Ему не нужны знакомые, которые осуждают за спиной. Отца часто приглашали в школу, интересовались обстановкой семье, он почти не выходил из кабинета психолога, который так ничего и не сумел выведать из его уст. Разочарованный окружением и обществом, он отстранился от всех. От него не могли так быстро и легко отказаться, часто бывало, что с ним пытались поговорить, извиниться за неясную им вину, но встречали безразличие и средний палец.       Полотно жизни было пустым. Он пытался понять что с ним не так, но натыкался на вопросы, почему именно он должен казаться странным? Подолгу рассматривал «плейбой», пытаясь понять чего такого бурного могли вызвать образы девушек с обложки.На каждой по пять тон краски и нитка одежды. Скептически окидывал пышные формы, сравнивая с любой другой частью тела. — Стянутые тканью выглядят лучше, – умозаключал горестно. Прятал среди учебников и ложился, пытаясь осознать. На ум ничего не приходило. Он даже не мог полноценно принять, что ему нравятся парни. В конечном итоге выходило лишь, что из двух зол ему были симпатичнее друзья, но не возникало желания поцеловать их или сжать в объятиях, он не сгорал от желания, просто... Существование другого делало его на миг счастливее.       Пока он гонялся за решением загадки, поставленной себе после подслушанного разговора, он потерял друзей и дальнейшее развитие себя как популярного ученика, оставшись в изоляции. В колледже он не смог завести друзей, потому что банально забыл как это делается. Смысл связей между людьми размывался перед ним и он просто не мог достойно ответить потенциальным приятелям. Были лишь пару человек, которые дружелюбно говорили с ним, но всё то такое непостоянное и ситуативное, что не стоит даже минуты времени. Родители неоднократно говорили с ним, пытались добиться контакта с сыном, но после таких разговоров обычно семья только затихала на пару вечеров. Лаура сердилась на мужа, обвиняющего сына в неблагодарности, Крейг на то, что они лезли в его жизнь, внимая словам окружающих. Пока он не обратился сам за помощью – проблемы нет.       Случайность определила его судьбу. Не тот кабинет, не та пара, не та группа. Всё не то, сидя рядом с незнакомцем, он вдруг ощутил этот трепет и чувство первой влюбленности. Мир казался таким ярким рядом с ним, хотелось смеяться от любого неверно сказанного, случайно вырванного слова. Рамки не стягивали его, заставляя сомневаться в себе. Он просто был таким, какой есть. Испытывая трудности, оставался частью общества, от которого Крейг сам отдалился, повесив негласный ярлык неправильного – лишнего человека.       У Томаса был синдром Турета, от чего он часто дергался и невольно выкрикивал слово. Это так тяжело, окружающим приносил много неудобств такой недуг молодого человека, но он не сдавался – оставался и пытался жить с этим. Крейг позитивно смотрел на это, по-своему различал протест этому страшно скованному обществу и поддерживал. — Ты такой крутой, я хочу равняться на тебя, – хлопал его плечу и улыбался.       Сейчас сидя в четырех стенах своей комнаты он внезапно приходил к мысли, что за всё время он не встретил ни разу взаимности от друга. Казалось тому было некомфортно рядом с ним. А ведь он часто прикасался к нему и прозвища ему странные давал. Всё было поставлено под сомнение, воспоминания искажались и он испытывал такую муку. Слова отца и письмо сильнее давили на него.       С ним он снова стал прежним, чаще смеялся, выходил на контакт с другими людьми. Проводил время с ним, не боялся держать за руку и говорить о тех вещах, что прежде не доверял даже друзьями. Он был его смыслом, не иначе.       А потом ему показали видео и в дело снова вмешались друзья, друзья снова всё портили. Возможно им нужно было сказать спасибо, но он не понимал благородства их поступка. Какая к черту забота? Они рассказали его отцу о сомнительных связях с парнем из параллели – Томасом, о самом Томасе, который оказался связан с не очень хорошими людьми. А потом перевернули весь его мир, желая лишить связи со смыслом. Ужасное видео, Томаса заставляли ублажать ртом мужчину, говорили что-то про расплату, отличные навыки, но он уже не слушал. Рамки треснули, он ничего больше не хотел знать. Впал в какую-то апатию, которую лишь усугубил отец со своими мольбами о том, чтоб он прекратил общение с Томасом. Он был в сомнениях, с ним было странно теперь общаться, но совсем лишить себя его внимания он не смог – слишком привык, слишком влюблен. Сказав прямо об этом, он немедленно оказался здесь. — Мы будем тебя лечить, а то ты совсем от рук отбился.       Он ехал, безучастно глядя в окно. Один вид сменялся другим, где они теперь? Опомнился лишь, когда его под руку вели внутрь этого ненавистного дома, в который он заключен до сих пор.       Он сильно обиделся на родителей, когда ему объяснили, где он теперь. Требовал, не прекращая, телефон, чтоб связаться с Томасом, на что встречал лишь сочувствия полный надменный взгляд сомнительного парня, что строил из себя врача. Всё лишь копилось отрицательными эмоциями, от чего он часто срывался на окружающих.       Чувствовал себя забытым и проклятым, испытывая бессилие над ситуацией. На последнем визите отец вручил ему письмо с нелепыми извинениями и просьбами прекратить тягостное для самого Томаса общение. Он не верил, что это писал дорогой ему человек, от чего наверное так сильно и вышел из себя. Он был уверен, что всё письмо писали под руководством его отца, который пытался исправить его и приобщить к нормальной части общества.