Люди-инвалиды

«Гераклит был тем, кто сумел сойти с проторенной дороги и взглянуть на мир со стороны. Он первый заметил, что всё подвержено изменению, а состояние покоя — лишь временная иллюзия. Многим его мысль кажется примитивной, но, к вашему сведению, речь не о современном мире, а о времени, когда ты, твой отец, дед и прадед возделывали одну землю, и даже орудия труда почти не менялись. Вы все растили оливки. Почти ничего не менялось, лишь одно поколение сменяло другое, схожее с предыдущим бытом и укладом». В его мыслях яркий свет озаряет фигуру преподавателя, в очередной раз неудовлетворённого ответом студента. Он неторопливо развивает мысль как самый настоящий философ. Кенни отпивает компот и смотрит на юношу в чёрном одеянии. Всё подвержено изменению? Дэмиан в столовой. — Позволь составить тебе компанию, — на бледном лице расцветает улыбка, что-то неправильное. Кенни теряется, она такая искренняя, и это необычно. Кивает заторможенно и для приличия добавляет тихое «конечно». Не высказывает мысль, что крайне удивлён переменами товарища. Однако можно было предположить, что изоляция пробудила потребность в обществе. Не то, которое тот обретал по вечерам, когда Дэмиану вдруг вздумается поговорить о чём-то абстрактном, а вот такое, где каждый миг — хаос. Коктейль чувств и противоречий, которые порождают конфликты. Мы — часть бестелесного организма, поэтому не можем отречься от общества навсегда; мы — его составляющая. Чёрные глаза рассматривают мир вокруг: людей, приземлённые картины в белых рамах, полированные столешницы. То ли впитывая в себя пейзаж, то ли считая общее количество стульев. Маккормик молча рассматривает его, дожидается оценки. Ему довелось увидеть, как слепые, долго не видевшие мира, вдруг обретают зрение и в первые годы своей новой жизни изумляются тому, как устроен мир, который они раньше осязали и слышали иначе, с радостью в глубине души за каждый такой светлый миг. Сейчас происходило нечто подобное. Метаморфозы ощущались холодным потом по спине, трансформация одного неизбежно приводила к изменению остальных. Вечером того дня Дэмиан сбежал, а утром следующего выяснилось, что его больше нет. Интерлюдия. Тонкий стан опускается как можно ниже, желая воздать Богу, очистить мир от всех бед. Белокурая с голубыми глазами. Мама. Светлые тонкие пальцы оплетают его маленькую руку, пока нежный голос успокаивает: «Папа приедет позже. Он работает». «У папы не получится приехать, котёнок. Мы без него поиграем, хорошо?» Папа не приехал. Не тогда и не сейчас. Прошлое словно в тумане — вырванные отголоски воспоминаний. Непонятные образы сплетаются в подобие сюрреалистичного фильма. Прочитанные книги, просмотренные полнометражки, тёплый взгляд мамы. Как карты в колоде мешаются и теряют первоначальное положение. Валет — уже бубей. Он помнит, как его оставили здесь, с сумкой. Сказали, что папа позвонит, и уехали. Мама. Кажется, она осталась с ним. Точно, он забрал её к себе и теперь они жили спокойную и счастливую жизнь без него. Путая пальцы в прядях Пипа, Дэмиан желал забыться. Просьба быть грубее была унизительной пощёчиной в попытке доказать себе, что всё взаправду. Он существует, Пип существует. Отец забрал мать и оставил его навсегда одного здесь. Вся жизнь — как череда неудачных кадров на телефоне знакомого: идёт важное мероприятие, а ты так взволнован, и рожицы выходят нелепые. Всё нелепое. Люди здесь страшные, особенно Стэн Марш. Какие-то несуразные факты говорит, что кровь в уши приливает, а постараешься вспомнить — голова болит. Номер Бога. Папа не звонил, один раз самому пришлось набирать его, но трубку взял Бог. Осина и лиственница поссорились, люди просили его о бессмертии, а он был занят и редко отвечал. — Отец твой — сатана. — А. Кажется, я об этом знал. Стэн впился в меня злобным взглядом, стоило мне это сказать. Наверное, ему Бог не ответил. — Он забрал мою мать, и теперь они отдыхают без меня, — почти ни разу между нами не возникало полноценного разговора. — Конечно. А тебя оставили тут, чтоб ты не мешал. Глаза и нос защипало от непрошеных слёз. То, что он сказал другими словами, ударило сухим фактом. Голос насмешливый, не верит. — Я это и сказал, — не желая продолжать разговор, Дэмиан скорее уходит. Руки потряхивает, голова начинает болеть, и всё вокруг плывёт. Последнее, что он видит, — уродливо белый потолок, как его пустая жизнь, местами зашкрябанный. Он ненавидел кабинет Марша. Чувство, что кто-то непрошенный проникает в твой мозг и путает все воспоминания, пустота, что оставалась после неясных сеансов. Всего пару минут назад он сидел на стуле и в бреду что-то шептал. — Я вижу папу, он дарит мне игрушку, — голос свой кажется таким чужим. Отголоски образов обрываются, стоит видению внезапно закончиться. Тело потряхивает. Он обнаруживает себя на стуле, перед ним врач в халате. Ненавистные голубые глаза, полные печали. Сочувствие такое ненаигранное. Мама. Дэмиан хватает первое, что попадается под руку, и швыряет в Стэна. — Какого черта, ты лезешь мне в голову? — он кричит, услышь. Хоть кто-нибудь. Помогите. — Я пытаюсь вылечить тебя, — холодно обрывают разговор. Кенни. В перерывах разговоров про бытие, космос, диалектику души он думал, что Кенни напоминает ему маму. Вглядывался в профиль, очерченный белым светом, в копну выжженных солнцем волос. Свет в глазах. Беседа ни о чём — как терапия, как питание для связи между ними. Этот хрупкий союз, чьи границы обозначены акварелью. Совсем неясно и размазано, поэтому он делает ошибки, желая их прощупать. Когда даже луна оставила их и комната погрузилась в полный мрак, Дэмиан крепко сжимает чужую руку и касается его губ. От волнения в теле приятная дрожь. Как тяжёлая пощёчина ощущается момент, когда его внезапно оттолкнули, скидывая с кровати. Кенни даже вскочил с постели. — Прости, мне неприятно. Давай закончим на сегодня. Доброй ночи, — уходит скорее из комнаты. Тяжело, когда тебя отвергают, но когда это делает тот, от кого ты ожидал подобного, это оставляет приятное послевкусие, как солёная карамель. Ему бы не хотелось той грязи, что он сделал с Пипом. Пип. Даже под дулом пистолета он не смог бы обозначить свои чувства к этому человеку, а говорить о том, что между ними, и вовсе не хотелось бы. Кто-то, кто его слушает, выполняет любую просьбу и одновременно тот, кого бы он никогда не хотел видеть рядом с собой: — Бог послал меня к тебе, чтоб показать, что зло существует. Сам отец отказался от меня. От меня. Без меня... Он всё решил. Ответы на его вопросы, которых он сам ещё не осознаёт, таятся за пределами этого ужасного места, что стесняет и душит его. Взяв самое необходимое, он сбегает вечером. Поднимается по холму и теряется в лесу. Он не помнит пути домой. Дома никогда и не было. Голова полна тяжёлых мыслей, факты, что внезапно проясняются, сильнее путают сознание, пока он вдруг не осознаёт, что вся картина его мира была сплошным обманом. Рюкзак путается в ветках деревьев, паутина липнет к волосам. Он в истерике задыхается и пробивается вперёд сквозь тернии. Насколько происходящее сейчас реально, он тоже не сможет ответить. Пробивается вперёд, пока ноги подкашиваются от напряжения. Пару дней назад ему звонил отец. Он спросил, как его дела. Сказал, что скучает и скоро заберёт. Отец. Отец дарит игрушку. Лица совсем не видно, но он человек. Треплет его волосы и целует в макушку. Отец. Он кричит, ощущая, как в ногу впивается острая ветка. Мама. Волосы её не белокурые, а тёмные, как вороново крыло. Он похож на неё. Спотыкается и падает. Боль пронзает тело и душу. Ему всё труднее дышать. — Папа не смог приехать, но он отправил тебе игрушку. Ему очень грустно, что он встречает Новый год без своего Дэми, — голос мамы искажается. Голова ужасно болит. «Ты не один», «За нами обязательно вернутся» — в мыслях всплывают слова друга. Кенни. Он оборачивается, но в темноте не видно ни света луны, ни центра Стэна. Он совсем один. Та реальность, в которой он всё это время жил, загнала его в эту ситуацию. Мамы больше нет, отец не забирал её — она просто заболела и умерла. А отец работал, чтоб у него всё было. Жить дальше слишком тяжело. Слёзы горячие обжигают лицо. Бесшумно. Собственный голос стал бесцветным, крики не найдут никого. Одна нога совсем не работает — слишком неудачно споткнулся. Он останавливается только тогда, когда ноги отказываются нести его дальше. Деревья здесь стоят так плотно, что даже звёзд не видно — только чёрная, давящая тьма, которая липнет к лицу, как сырая паутина. Дэмиан прислоняется спиной к шершавому стволу и медленно сползает по нему вниз, садясь на холодную, прелую землю. Дышать больно. В груди что-то хрипит, свистит, словно там, внутри, поселился загнанный зверёк. Он проводит ладонью по лицу — она мокрая. То ли пот, то ли слёзы, то ли кровь от веток, которые хлестали по щекам, пока он продирался сквозь чащу. Мысли больше не путаются. Они стали странно ясными. Слишком ясными. Отец не забирал маму. Он вообще никого не забирал. Она просто заболела. Легла в больницу и не вышла. А отец… отец работал. Он верил, что его бросили. Но его не бросали. Его просто забыли. Не со зла. По необходимости. Как старую вещь, которую жалко выкинуть, но некуда поставить. Эта мысль — как удар ножом под рёбра. Он срывает с себя кофту. Толстовка, которую он надел перед побегом. Пальцы дрожат так сильно, что он не может развязать шнурки на капюшоне. Нужно время. Минута. Две. Он рвёт ткань. Сначала кофту — на широкие полосы. Потом футболку. Ткань противно трещит под пальцами, нитки лопаются с тонким, писклявым звуком. Он связывает полосы в один длинный жгут. Узлы получаются корявыми, скользкими от влаги, но Дэмиан затягивает их зубами, до хруста в челюсти, пока они не становятся мёртвыми. Ветка. Ему нужна крепкая ветка. Он встаёт, пошатываясь. Левая нога не слушается — лодыжка распухла, и каждый шаг отдаётся тупой, пульсирующей болью, поднимающейся до самого тазобедренного сустава. Дэмиан ковыляет вдоль деревьев, щупая руками воздух. Находит. Толстый горизонтальный сук, выше человеческого роста. Он обхватывает ствол и, стиснув зубы, начинает карабкаться. Кора впивается в кожу ладоней до крови, пальцы скользят от пота. Но он забирается. Усаживается на сук, свесив ноги в пустоту. Теперь — петля. Он завязывает её так, как когда-то учил его отец, когда они вязали верёвки для качелей на даче. Двойной узел. Надёжный. «Чтобы не подвела, сынок». Отец всегда говорил: «Надёжный узел — это половина дела». Дэмиан усмехается собственной мысли. Какая ирония. Он сейчас использует отцовскую науку для самого главного дела. Петля готова. Он накидывает её на сук. Проверяет — держит. Накидывает на шею. Шершавое, грубое плетение из полос его собственной одежды касается кожи. Оно влажное и холодное. Дэмиан смотрит вниз. Там, под ногами, — чернота. Ни луны, ни просвета. Только запах сырой земли, гнили и собственного пота. Он думает о Кенни. О том, как тот оттолкнул его. Не зло, не грубо, а как-то отстранённо-испуганно, словно Дэмиан был не человеком, а странным животным, которое внезапно попросило ласки. «Мне неприятно». Всего два слова. Но они отпечатались в черепе раскалённым клеймом. Он думает о Пипе. О том, как тот позволял делать с собой всё. Как смотрел на него снизу вверх стеклянными глазами куклы. От этого хотелось блевать. Дэмиану было жалко Пипа. Но он ненавидел себя за то, что использовал его. А потом — ненавидел Пипа за то, что тот позволял. Замкнутый круг, из которого нет выхода. — Я не хочу быть здесь, — шепчет он в пустоту. Голос садится, срывается на хрип. — Я не хочу быть собой. Дэмиан сжимает петлю пальцами и зажмуривается. Внутри — пустота. Ни страха, ни облегчения. Только глухая, давящая тишина. Он представляет лицо матери. Её тёмные, как вороново крыло, волосы. Её руки, которые гладили его по голове. Её голос: «Папа приедет позже. Он работает». Сколько раз она говорила это? Сотни? Тысячи? Он делает шаг в пустоту. Секунда свободного падения. Воздух со свистом разрезает уши. А затем — рывок. Грубый, звериный рывок, который ломает позвоночник. Последнее, что он чувствует, — запах мокрой земли. Он сильный, въедливый, настоящий. Гораздо более настоящий, чем вся его жизнь. Жизнь, которая была сном. Дурным, липким сном, в конце которого не было ни пробуждения, ни света. Только тишина. Только лес. Темный как его душа.