Суп с котом

      На улице Гриша развернул Саньку лицом к себе, поправил на нём малиновую шапку и затянул белый шарф, застегнув чуть не до ворота его бежевый полушубок. Тот молча стоял с игривым выражением на лице, позволяя делать с собой всё, что угодно. И даже без слова дал натянуть на руки вязаные перчатки.       – Вот теперь ты хоть на человека стал похож, – проворчал Григорий и едва успел уклониться от брошенного Санькой снежка.       – Ах, вот ты как? – возмутился он и наклонился, сгребая варежками снег. Но Санька коварно бросился между деревьев, петляя, как заяц, и заливисто хохотал, когда Гришкины снежки, всё, как один, разбивались о стволы с мягким хлопком.       – Э, так нечестно! – завопил обиженно Гришка и погнался за ним прыжками, подвывая, как серый волк. Догнал его, повалил на снег и уселся сверху.       Санька под ним елозил, брыкался и хихикал до визга:       – Щекотно! – и натянул ему шапку на нос.       Гришка дурашливо зарычал вслепую:       – Кр-расная шапочка, я тебя съем!       Санька прыснул и с деланным укором сообщил:       – Ты же только что дома покушал от пуза!       – А меня проще убить, чем прокормить! – не унимался Гришка, прижимая его руки к снегу и наклоняясь над ним, пока не упёрся своим лбом в его.       Санька вдруг замолчал и потёрся об его нос своим. Гришка смущённо отпрянул и отпустил его. Сдвинул шапку на затылок и уставился на него прямо глаза в глаза. Санька тут же налился краской, не отводя взгляда. И вдруг сообразил, что Гришка, наверное, почувствует даже сквозь зимнюю одежду, что с ним не так!       – Слезь с меня, – жалобно попросил Санька. Гришка усмехнулся и поправил шапку, но с места не тронулся. И ему было как будто наплевать на то, что творилось прямо под ним у Саньки в паху и на чём он сидел.       – Это ты сказал, что не будешь ко мне приставать, – насмешливо напомнил Гриша. – А я тебе ничего не обещал…       – Слезь! – чужим голосом чуть не выкрикнул Санька, отпихивая его в сторону. Гришка вздохнул и встал, протянув ему ладонь, чтобы помочь подняться.        – Нет, – сказал Санька сердито, отводя его руку. – Я сам!       Гришка закусил губу и отвернулся.       – Ладно, прости, – словно нехотя проговорил он в сторону. – Я тоже больше не буду.       Санька похлопал себя по коленям и передёрнул плечами, отряхиваясь от снега. А потом поправил свою красную шапку и буркнул:       – Пошли скорей, нас ребята ждут.       Под огромной елью на площади в центре города было шумно и многолюдно. То здесь, то там бухали петарды и взлетали в воздух длинными свечками ракеты. Дети визжали от восторга, а взрослые вторили им смехом и громкими одобрительными возгласами. Хлопушки с треском рассыпали фонтаны конфетти, оставляя быстро рассеивающиеся облачка дыма.       Где-то рядом играла музыка и звонкий девичий голос на пару с низким мужским басом развлекал зрителей. Вдоль края площади стояли наспех сколоченные деревянные лавки, от которых несло всякими вкусными запахами.       – Глинтвейн хочу, – пробормотал Санька и направился к ним. Гриша со вздохом потопал за его спиной по хрустящему снегу, выдыхая облачко пара. Было довольно прохладно, но без ветра в лицо и снега, падающего на голову – вполне терпимо.       Санька сунул ему стакан с горячей медовухой, а сам принялся сосать сквозь трубочку свой «компот». Гришка невольно улыбнулся, отхлебнув горячий пьянящий напиток, и благодарно сказал:       – Спасибо, Санёк! То, что надо!       Тот молча кивнул и потянул его за локоть, махнув в сторону застопоренного на зиму фонтана.       – Как ты всегда угадываешь, а? – не унимался Гришка, заглядывая ему в глаза.       – Попой чую, – ехидно ответил тот, отворачиваясь. И пошёл вперёд, пробираясь между отдельными людьми, задравшими голову к небу в ожидании салюта. Гришка молча последовал за его спиной.       У замершего на зиму фонтана весело приплясывали канкан три девушки: крашеная блондинка Настя, когда-то отличница и активистка, а теперь – мать двоих девчонок-близнецов, крупная и полноватая Татьяна, сразу после окончания школы выскочившая замуж за соседа по парте, и тонкая худенькая Эмма, на которой после семейной ссоры и долгих препирательств женился её собственный двоюродный брат. Мужья, трое парней в одинаковых полушубках серо-зелёного цвета, стояли рядом, ритмично хлопая в ладоши и подбадривая:       – Выше ножку!       – Носочек тяни!       – Давайте, девчонки!       Санька с Гришкой пожали всем троим руки и помахали девчонкам руками. Высокий и грузный Эдик сразу выложил им всё, как на духу: после армии он вместе со своими школьными друзьями, Мишей и Пашей, пошёл служить в местную войсковую часть по контракту. Друзья молча переминались с ноги на ногу и улыбались, вполне довольные жизнью.       – А у вас как дела? – вежливо поинтересовался Эдик, обнимая свою Эмму за талию, как только канкан рассыпался.       – Нормально! – уверенно заявил Санька. – Учимся в Политехе, скоро закончим.       Гришка молча кивнул, подтверждая его слова.       – Не женились ещё? – осведомилась Танюха, с любопытством поглядывая на них обоих. Гришка и Санька одновременно замотали головами и расхохотались.       – Мне не к спеху, – заявил раскрасневшийся Санька. А что ответил Гриша, никто не услышал, потому что над головами у них вдруг с грохотом и дымком разлетелся куполом первый фейерверк новогоднего салюта.       Все подняли глаза наверх, сдвинувшись тесной толпой. Над головами у них в чернильно-фиолетовом небе распускались огненные цветы и быстрыми яркими точками осыпались вниз. Из отдельных разноцветных пучков вдруг складывались живописные узоры, чтобы через мгновенье потухнуть и уступить место ровным стрелам, прочертившим на их месте огненный след. Огромные круги вспыхивали и гасли друг за другом несколько минут подряд, пока им на смену не пришли россыпи быстро разгоравшихся и тут же пропадавших точек… И пускай всё это длилось всего несколько минут, впечатление от огненного праздника было настолько ярким, что заглушало и адский грохот в ушах, и едкий запах дыма.       Через едва ли пару мгновений тишины площадь буквально взорвалась благодарными криками и возгласами, кто-то даже засвистел и заулюлюкал, а за заборами с деревенской стороны города продолжали захлёбываться лаем дворовые собаки.       Санька вдруг обнаружил, что обнимает Гришу за спину, прижавшись к нему боком, а тот и не против. Мало того, он закинул свою руку на Санькино плечо и, едва не касаясь своей щекой его лица, сдвинул голову набок к нему и довольно скалился, поглядывая на недоумённые взгляды бывших одноклассников.       – Что? – спокойно поинтересовался он. – Санька – мой лучший друг, вы же все это знаете!       Настя усмехнулась и заявила, что они отлично смотрятся вместе, а Танька и Эмма прыснули, как маленькие девчонки, стрельнув по ним обоим глазами.       – Я вообще, класса до седьмого думала, что вы братья, пока меня мама не послала к Гришкиной за отрезом на платье! – беспечно ляпнула Эмма и тут же сконфуженно прикрыла рот ладошкой. У Гриши сразу сползла с лица улыбка и он покрепче сжал Санькино плечо.       – Мы тебе очень сочувствуем, Гриш, – неловко пробасил Михаил, шагнув к нему и обнимая поверх Санькиной руки. А за ним, чуть помедлив, сдвинулся с места и Пашка, молча обнимая Гришку с другого бока.       Эдик ограничился тем, что просто протянул руку и похлопал его по плечу.       – Спасибо, пацаны, – прочувствованно ответил Гришка, негромко, но отчётливо, и шмыгнул носом.       – Береги его, – задумчиво проговорила Танюха, не сводя с Саньки глаз. Тот охотно кивнул и пообещал:       – Я постараюсь!       Эдик окинул взглядом всю компанию предложил:       – А пойдёмте все к нам! Дети у бабушек, квартира пустая. Салатов и выпивки на всех хватит… Посидим, поболтаем. Что скажете?       Мишка и Паша переглянулись со своими жёнами и, молча кивнув, заулыбались. Танюха с Настей, как старые подружки, взяли друг дружку под ручку и синхронно закивали:       – Давай!       – Да, конечно!       И всё уставились на Гришку с Санькой, которые выпустили, наконец, друг друга и переминались с ноги на ногу, глядя в разные стороны.       – Ага, – сказал Санька, – мы с вами, – и потянул своего названного братца за локоть. Тот молча кивнул и вдруг снова схватился за его плечо, будто утопающий за соломинку.