Причина, по которой я тебя люблю

      Яна прижимается к Фëдору. Он холодный, словно тот самый лëд, что на пуле в руках мужчины, заслонившего их от остального мира собой. Но он словно не чувствует, каменея и смотря застывшим взглядом в одну точку, куда-то на толпу перешëптывающихся людей. На мгновение в его глазах вдруг вспыхивает осознание, словно он что-то заметил, но стоило приподнять руку, как мелкая дрожь охватила сначала еë, а потом судорога прокатилась по телу. Он скатывается со стула, словно небрежно брошенная на край шëлковая вещь и не бьëтся головой о пол только потому, что девушка вовремя подхватывает его, как может, замедляя и смягчает падение. – Фëдор? Фëдор! – Она слегка встряхивает его, не замечая никакой реакции, но потом он хватается за еë руку, которой она повернула его голову к себе и смотрит глаза в глаза так строго, словно осуждает еë за страх перед его состоянием. Он не в силах ничего сказать, но смотрит так упорно, что она не решается ни на что: ни произнести ни слова, ни пошевелиться. – Фëдор... – Испуганно тянет она, когда его веки закрываются, а длинные ресницы отбрасывают небольшую тень на щëки. – Федя... Нет, открой глаза! – Уведите Достоевскую! – Раздаëтся со стороны строгий и властный голос молчавшего всё время до этого Гончарова и в два шага оказавшись подле новоиспечëнных супругов, он чуть ли не силком поднимает юницу на ноги, отволакивая в сторону. – Праздник окончен! Расходимся! – Необычайно громко и резко звучит высокий голос Пушкина, в словах его проскальзывает сталь, которой доселе Ковалевской никогда не приходилось заметить. Обычно такой улыбчивый и добродушный сейчас он выглядит чуть ли не разъярëнным кабаном, такой высокий, порывистый на движения, источающий покоряющий мрак, с глазами, полными холодного бешенства. – Вызывай врачей! – Схватив за шиворот одного из мешающихся под ногами работников ресторана, басит он ему прямо в лицо, а затем, отшвырнув от себя, словно ненужную тряпку, подскакивает к главе «Крыс». – Он... Он просто... В обмороке, да? – Полушëпотом тянет она дрожащими губами и протягивает вперëд трясущиеся руки в жалкой попытке коснуться мужа. – У него анемия. – Холодно отвечает Александр, оказывая первую возможную в его случае помощь. – Хроническая. Если кровь не остановить, он... Здоровый человек при таком ранении и при такой потере крови не умрëт уж точно, но... Фëдор может из-за этой подлой болезни. – Яна крупно вздрагивает из-за ужаса, хочет броситься вперëд, но еë тянут назад. Она даже не видит, кто это делает, в еë глазах только он, еë находящийся в опасном состоянии муж, тот, кого она любит всё это время с их первой встречи два года назад.       Яна вырывается из чьих-то рук, с усердием, даже не замечая, что из-за этого рвëтся атласный белый бант на спине, завязанный из обмотанного вокруг талии пояса. Кто-то сзади кричит, руки продолжают цепляться за еë плечи, но когда она падает на колени рядом с Фёдором, всё прикосновения разом растворяются, а её собственные пальцы с силой впиваются в его одежду, будто она боится, что Фëдор исчезнет, если она хоть на секунду ослабит хватку. Лицо мужа мëртвенно-бледное с образовавшимися тëмными кругами под закрытыми глазами с вылезшими тонкими линиями морщин, уходящих к вискам, губы заметно потеряли влагу и посинели, на них образовались неровные трещинки. Достоевский выглядит так, словно мертвец описанный в книге ужасов, но всë же он пока жив, что выдаëтся поступившей испариной на лбу, едва заметным поверхностным дыханием и слабым пульсом, что не отпуская его руку, продолжает считать Пушкин.       Ковалевская трясëтся от внутреннего ужаса. Она не может смотреть на это, но всë равно вопреки страху и желанию отвернуться, продолжает разглядывать почти безжизненное лицо, словно некая невиданная сила вынуждает смотреть безотрывно на то, как жизнь увядает. Она не хочет с этим мириться, вновь падает на колени рядом с Достоевским. Сжав полы расстëгнутой рубашки Фëдора, она наклоняется к его уху и зовëт, беспрестанно повторяя его имя и объявляя о приходящих в голову глупых планах на медовый месяц. Она понимает, что всë сказанное ею сейчас глупо и неуместно, даже если бы ничего сейчас не случилось, но девушкой движет надежда. Надежда на то, что он цепляется за жизнь, тянется к еë голосу, словно к свету, осознаëт слова, сказанные дрожащим от слëз нежным голосом и сможет очнуться. Но время неумолимо идëт вперëд, врачей по-прежнему нет, люди в панике толпятся по помещению без возможности уйти из-за заблокировавших всё выходы охранников, а Достоевский не просыпается. Между тем завязанный и закрученный до предела жгут на плече медленно, но верно окрашивается его кровью. Сидящий у изголовья умирающего лидера «Крыс» Александр, завидев это, перестаëт счëт и вцепившись в жгут руками, затягивает сильнее и держит, чтобы перекрыть рану ещё плотнее, насколько это возможно. А люди в ужасе. Они не понимают. Да и Яна не понимает, ведь рана от пули маленькая дырочка, а кровь из неë чуть ли не фонтанирует. — Фëдор... — её голос срывается, превращаясь в шёпот, полный отчаяния. Ковалевская наклоняется ещë ниже, касаясь его синих губ своими. Это не поцелуй, скорее простое прикосновение, как акт проявления нежности и молчаливой просьбы, даже мольбы. — Не умирай... — Шëпот девушки становится ещё тише. – Прошу тебя...       Между тем суета вокруг не утихает, голоса людей становятся громче и яростнее, где-то в углу затевается драка. Беспорядок, появившийся из-за внезапного нападения усиливается, гости становятся агрессивнее и требовательнее, а охране, вопреки приказу не трогать людей, всë же приходится применять более жëсткие меры. Яне не до них. Всë вокруг происходящее она слышит и видит словно сквозь толщу воды, находясь на самом дне Байкала, всë еë сознание зациклено на нëм. Она чувствует, как Фёдор слабо дёргается под её руками, как его веки дрогнули. Девушка дрожит ещё больше, чуть отстраняется, чтобы полностью видеть его лицо, придвигается ещё ближе, хотя казалось бы, что ближе уже некуда. — Федя... – Его глаза открываются — мутные, невидящие. Он смотрит сквозь неё, словно не узнаёт, а аметистовые радужки его глаз словно пустые цветные стëклышки витражных окон, отражают в себе только блеск света висящей над их головой под самым потолком люстры. В них нет той жизни, какая была раньше, это Яну до чëртиков пугает, но она хватается за его руку, чувствуя как мелко трясутся мужские пальцы, и прижимает его ладонь к своей щеке. – Это я... Федя... Всë хорошо... – У...йди... – Хрипит он еле слышно и пытается оттолкнуться, упираясь рукой в еë нежную щëку. Она понимает: он прогоняет еë не потому что она не нужна, что она мешает. Он прогоняет, потому что не хочет, чтобы она видела его таким. Чтобы боялась. Девушка чувствует в его взгляде, в его голосе совсем слабо выраженную нежность, видит, что Фëдор хочет сказать что-то ещё, но ему не хватает сил, и Достоевский снова теряет сознание. — Скорая!  — кричит кто-то сквозь толпу. – Разойдитесь, врачам нужно пройти!       Яна не отпускает руку Фëдора.       Даже когда врачи подхватывают его, даже когда уносят на носилках, она держится за его руку, пока Гончаров не оттаскивает её. — Они помогут ему — говорит он, но в его голосе нет уверенности. Тëплыми руками он поглаживает дрожащие от немых рыданий плечи юной Достоевской, в попытке хоть немного еë успокоить. — Тот... Кто стрелял... Должен заплатить за это... — Шепчет она совсем тихо, невнятно, заставляя Ивана непонимающе нахмуриться.

***

      Темнело. Пустой кабинет Фёдора Достоевского утопает в полумраке, а единственным светом в нм является лишь настольная лампа, освещающих просторный стол. Яна смахивает с него всë: документы, рассмотренные и нет, книги, тетради, подставку под ручки, папки с файлами. Единственное, что она оставляет, и даже с особой осторожностью убирает - перьевая ручка и чехол с необходимыми для неë причудами. Она не раз видела, как он ей пользуется и как аккуратно обращается, словно это его самое величайшее богатство, хотя на деле из себя ничего особенного не представляет. На столе остаëтся лишь карта города, испещеренная разными пометками и условными обозначениями, сделанными, по всей видимости, самим хозяином кабинета. Разглядывая еë, девушка проводит пальцами по шершавой поверхности, в поисках места сегодняшнего бракосочетания. В отличие от всех мест на карте, это ничем не помечено и никак не подписано.       В голове пульсирует одно и то же: покушение, выстрел, Фёдор, оттолкнувший еë от себя, кровь на полу. Внезапный скрип двери отвлекает Яну, она резко поднимает голову, чтобы увидеть прибывших. — Госпожа Достоевская. – Голос Гончарова звучит с некоторой угрозой, когда, войдя в кабинет, он начинает говорить. Он не собирается ей вредить. Напротив, угроза в его голосе больше походит на беспокойную строгость. Ему приказано было ещё месяц назад любыми способами ограждать девушку от дел организации. Можно сказать, он как доверенное ей в няньки Достоевским лицо на случай, если супругам придëтся расстаться на какое-то время. Но она об этом, конечно, не догадывалась. – Послушайте меня... — Оставьте меня. — Нет.       За Иваном в кабинет входят ещё трое: Пушкин, Лермонтов и Маяковский. Александр как всегда с неподдельной мягкостью во взгляде и лëгкостью в движениях с чуть потрëпанными кудрявыми волосами. Его одежда немного испачкана из-за сегодняшнего происшествия: на краях белых манжет застыли маленькие едва-заметные капельки крови, а на коленях протëртости из-за возни по грязному полу. Лермонтов, как и в их первую встречу в устроенный праздничный вечер неделю назад держится особняком, скрестив у груди руки и молчит лишь просверливая дыру в голове девушки своим по-обыкновению острым и неуютным взглядом. Они с Пушкиным конфликтовали, но сейчас, после всеобщего волнения и повисшего в воздухе немого напряжения смогут ли двое горячих в спорах и легко воспламеняющихся мужчин не подраться? Владимир же заходит самым последним, чуть выждав время, заложив руки в карманы брюк и осматривается по сторонам, делая вид, будто впервые здесь находится, совсем не замечая грязи на собственном пиджаке после возни по нему туфлями Есенина, сидящего на его шее в момент выстрела. — Вы не можете вот так взять и броситься в одиночку на поиски, — Пушкин прикрывает дверь, засов щёлкнул. Яна напрягается. Почему-то сейчас ей видятся враги в этих четверых мужчинах, она чувствует себя крайне неуютно. — Вы ещё ребёнок. — Мне восемнадцать! – Его слова звучат как оскорбление. Яна отвечает не подумав, сжав ладошки в кулаки и Александр послушно делает шаг назад, будто поддаëтся и не намерен спорить дальше, но стоит ему открыть рот, как раздаëтся грубый голос Михаила. — А нам всем за тридцать, и мы знаем, что так не делается, — он снимает рук кожанные перчатки, сжимая их в массивных руках. — Фёдор в больнице. Кто-то стрелял в нас. Я хочу найти этого убийцу. — Неплохо. – Сухо усмехается Владимир, приближаясь к столу, но вот в его глазах нет ни намëка на веселье. – Я тоже хочу. Но одной «хотелки» недостаточно. – Да... Но убийство не состоялось, так что считать этого человека убийцей пока рано. Стоит выяснить кое-что любопытное: почему этот человек выстрелил когда вы были вместе и почему именно во время праздника. Стрелок... Ну или его заказчик явно хотел устроить спектакль. – Рассуждает Иван, присаживаясь в кресло и закидывает ногу на ногу. – Если бы его целью было просто убийство кого-то из вас, он бы мог это сделать в любое другое время в течение месяца. – Хочешь сказать, что это шоу на свадьбе – что-то вроде угрозы или послания? Но кому, если стреляли в главу нашей организации? В нашу сторону это покушение. Публичное. Для кого это может быть посланием? – Напрягается Маяковский, разворачиваясь к нему. Пушкин достаëт трубку и закуривает, пока в кабинете повисает молчание, в то время, как Иван и Владимир сверлят друг друга взглядом, словно ведут немой диалог глазами. — Самое интересное, — добавляет он, прерывая их молчание, после того, как выпускает изо рта дым после первой затяжки, — все думают, что это сделал Есенин. — Это не он. – Резко обрывает Маяковский, в нëм вдруг дëргается что-то беспокойное. — Мы знаем, — кивает Лермонтов, утихомиривая мужчину, но его следующие слова злят Владимира, пусть он ничего и не отвечает. – Этот мальчишка не способен на убийства. Кто-то просто подставил его. — Вы действительно поможете? – Тихо спрашивает Яна, прерывая их разговор и сжимая у груди руки. Рассматривая то одного, то другого она вдруг ощущает, как в глубине загорается что-то нежное, тëплое и вдохновлëнное. Все эти люди... Они собрались здесь ради неë. Ради Фëдора. Они не разбежались, как трусливые собаки, поджав хвосты, а собрались, чтобы помочь, чтобы найти общего врага. — Вы — жена Достоевского, жена нашего лидера. Ваш враг — наш враг. – С лëгкой привычной улыбкой отвечает громким весëлым голосом Александр, взмахнув руками и словно озаряет помещение своим ярким светом. – Да ещё и юного товарища несправедливо обвинили! Разве мы можем сидеть сложа руки, а, Во-ло-день-ка?! – Давай без намëков! Он просто мелкий дурак, за которым я обязан приглядывать! – Однако носишься ты с ним, как папанька с сыночком! – Была бы возможность, Маяковский от души швырнул бы что-нибудь в Пушкина, но под руку ничего как на зло не попалось. – Ладно... – Выдыхает Яна. В еë глазах вдруг появляется воодушевлëнный блеск и вся она светится уверенностью. Такой еë никто из них не видел. – Тогда начнëм с самого начала... Кто хотел бы видеть Фëдора мëртвым? – В повисшей тишине появляется дымка задумчивости, но первым оживляется Гончаров. – Очень много людей. – Все поддакивают. – Мы ведь отчасти преступная организация. Желать вреда Достоевскому может любой человек, даже кто-то из правительства. – Но вот на убийство решится кто-то из такой же преступной организации. А может даже мелкой группировки. – Вносит свои поправки Лермонтов. – Правительство у нас избавляется иными способами, а не просто подсылает косого киллера. Так что лучше начать с самых низов и действовать аккуратно, чтобы на верхушке ничего не заподозрили.