Причина, по которой я тебя люблю

      Подвальное помещение, куда Лермонтов перевёл допрос, больше напоминает склеп. Сырость и мерзкий запах химикатов против крыс и мышей смешивались с плесенью и чем-то мерзким на запах. Протащить сюда паренька, найденного в доме у его подружки не составило особого труда, да и идти далеко не пришлось. Пётр Мельников сидит теперь на шатком деревянном стуле, прижимая к груди побелевшие руки. Официант бледен, но не от страха — от странной, ледяной решимости, из-за чего его взгляд кажется спокойным, абсолютно отрешённым от мира сего. Лермонтов раздражëнно фыркает и закуривает, бросив взгляд на Григория, что кимарит у входа в подвальном помещение с неизменным блокнотом в руках, готовый записать показания. Но время тянется, подозреваемый молчит в тряпочку, а Михаил постепенно теряет терпение, делая нервную затяжку и взглянув на наручные часы. – Ещё раз, – голос Лермонтова звучит ровно, без нажима, но в нём чувствуется сталь. – Ты поднимался наверх за три минуты до выстрела. Зачем? – За салфетками, – Парень отвечает ровно, без единого намëка на нервозность, наблюдая за допрашивающим его мужчиной с некоторой толикой презрения во взгляде. – В банкетном зале на втором этаже готовили стол для молодых. Там салфетки были дорогие, кружевные. Шеф-повар сказал взять именно те, с вензелями. Я спустился, отдал их и пошёл обратно в зал, когда началась паника. – Ты врёшь, – Лениво отвечает Михаил присаживаясь на табурет напротив и прикрывает уставшие глаза. – Твоя тень на записи дёрнулась в сторону окна. Ты смотрел на улицу. Ждал кого-то? Или именно там и был киллер, м? Многие настолько профессиональны, что вполне способны подстрелить человека с большого расстояния через маленькое окошко. – Мельников дёрнул кадыком, тяжело сглатывая, но выдерживает взгляд. – Я… я услышал шум. Думал, что там драка. – Михаил устало трëт переносицу. Этот парень слишком хорош. Спокоен, как вода в штиль и несëт околесицу так уверенно, словно так было на самом деле и он готов пересказать всë в мельчайших подробностях. Кто он чëрт возьми такой? Не было бы у эспера опыта в допросах и разговорах с подозреваемыми, вряд ли бы он понял, что мальчишка пытается обвести его вокруг пальца. Но сейчас именно это спокойствие и выдаëт этого Петра с головой. Слишком гладко. Слишком отрепетировано. Явно стоит за ним кто-то сильный, который пообещал вытащить, если вдруг парень попадëт в ловушку. Лермонтов собирается нажать сильнее, когда дверь в подвал отворяется с противным скрипом, и внутрь, шумно дыша, влетает запыхавшийся Пушкин, смертельно бледный, с выпученными от ужаса глазами и ещё более спутавшимися и торчащими в разные стороны кудрями. — Миша! Стой! — Выкрикивает Александр, хватая его за плечо. – Останови допрос. Я только что разобрал записи с камер, которые забрал у охраны. Григорий не заметил, но если замедлить видео и увеличить кадр можно проследить траекторию пули. – Лермонтов оборачивается, нахмурившись. – Ясно, что стреляли со второго этажа или через окно. – Снайпер сидел на противоположной крыше через дорогу. Он ждал, пока молодые встанут под аркой. И он целился… – Александр переводит дыхание, и в его глазах плескается настоящий, животный страх. – Чëрт с ним, с этим официантом! Если он что-то и знает или что-то и делает, так это просто попросили его сбегать на второй этаж с передачкой какой-нибудь, чтобы сбить нас с основной задачи! Да, это было предупреждение, спектакль для нашей организации, и он предполагал смерть. – Александр, отдышись а, а потом говори! – Михаил заметно начинает нервничать, бросает сигарету на пол и придавливает еë каблуком, встав на ноги. – Он целился не в Фёдора Михайловича, Миша. Он целился ниже. В ту самую секунду, когда Серёжа выпустил свой ледяной выстрел, чтобы сбить пулю, та лишь изменила траекторию на пару сантиметров. — И? — Лермонтов подался вперёд, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — И попала Фёдору в плечо, — отчеканил Пушкин. — По чистой случайности именно в плечо, конечно, повезло, что господин Достоевский заметил и увернулся! Но изначально, друг мой, она летела на пару дециметров ниже. Если бы не Серëжка, если бы Фёдор Михайлович не оттолкнул Яну, если бы ростом она была чуть выше, пуля вошла бы ей в сердце. Они целились не в него. Они целились в неё. В неё! – На несколько секунд в подвале повисает гробовая тишина. Лермонтов медленно поворачивается к Мельникову, и в его взгляде больше нет слепой уверенности. – Это правда? – Спрашивает он тихо. – Ты знал, что убивать должны были госпожу Достоевскую? – Мельников молчит. Его спокойствие начинает трескаться, как ледяная корка под весенним солнцем. Он опускает голову, разглядывая свои ботинки. – Я... Я всего лишь передавал сменную одежду и отвлекал охрану, – шепчет он. – Я не знал, в кого будут стрелять. Мне сказали, что это спектакль. Просто шум, чтобы напугать главу каких-то «Крыс». Но я видел, как он упал. Я испугался… – Спектакль... Как мы и думали... – Лермонтов хватает парня за грудки, приподнимая со стула. – Кто тебя нанял?! Кто?! – «Фантом», — выдохнул парень, и в его голосе звучит такая безнадёжность, что Лермонтов поморщившись, отпускает его. – Мелкая банда на окраине. Они платят за информацию. Я думал, они просто хотят запугать какого-то богача, который устраивает праздник у нас только и всего... – Запугать? – Разъярённо выдыхает Александр, ударяя кулаком по стене, а затем ноющей после удара рукой поправляет свои кудри, зачëсывпя их назад растопыренными пальцами. – Ты хоть понимаешь, дурак, что сейчас будет?! Пока мы тут болтаем, пока Фёдор в больнице, а Яна одна в особняке, эти твари уже могут быть там! – Пушкин смотрит на Лермонтова, и в его глазах читается неприкрытый ужас. Он уже понял то, что Михаил только начинает осознавать. Они все попались в ловушку. Убить прямо сейчас, на глазах у всех – слишком рискованно. Но ослабить лидера, подставив своих же, а потом нанести удар по его самому слабому, самому дорогому звену — его жене, — вот идеальный план. Пока Достоевский прикован к больничной койке, «Крысы» остались без главного командующего, а Яна — без защиты. – Она в опасности, – Лермонтов хватается за рацию. – Эта дура хоть осознаёт, что является мишенью?! – Михаил! – Пушкин укоризненно качает головой, отбирая из рук товарища рацию, нажимает на кнопку и пытается связаться. Через минуту на том конце слышится хруст и хрипение рации, а затем раздаëтся хорошо знакомый недовольный голос. – Володя! — в голосе Александра мелькают панические нотки. – Забудь всё! Хватай Серёжу и дуйте в особняк господина Достоевского! Срочно! Цель — Яна! Они идут за Яной!

***

      Тишина в спальне Фёдора тягучая, как мёд, и давящая, как гранит. Яна лежит на его постели, уткнувшись носом в подушку и сжав в кулаке его любимую перьевую ручку, которую он практически не выпускал из рук, сколько она себя помнит, когда замечала его за работой в кабинете. Смеркается, в открытое окно залетает прохладный вечерний ветер, колышет длинный вуалевый тюль, белоснежный, полупрозрачный,, слегка задевая более плотные серые шторы, раздвинутые в стороны. Мягкий свет заходящего солнца касается пола, мебели, оставляя на поверхностях мягкий оранжевый согревающий свет, что постепенно становится всё тускнее и тускнее. В комнате стоит приятный запах ванили, смешанный с еле уловимыми нотками пудры, тот самый, что последнее время окутывал и самого Фёдора, мягким шлейфом следуя за ним, сменив собой более тяжёлые одеколоны после их с Ковалевской знакомства в ресторане. Сколько времени девушка проводит в спальне раненого мужа? Она уже и сама не знает, но всё неосознанно пытается вдохнуть глубже запах любимого, пропитавший подушки. Увы, с прошествием времени и частым проветриванием комнаты всё это постепенно улетучилось и о тепле его рук напоминают только те самые воспоминания, оставшиеся за время их знакомства. Приподнявшись на локтях, пробуждённая от неясного шума где-то внизу, девушка невольно бросает взгляд в угол комнаты, где наверху расположена полочка с несколькими иконами, бережно закрытыми нежной белой тканью. Своеобразный красный угол в его комнате, только в основном закрытый, словно он прятал это от посторонних глаз, но открывал часто по вечерам. Яна помнит, как несколько раз видела поздним вечером будущего мужа, стоящим на коленях со сложенными у лица руками, бормочащего молитвы, но вмешиваться никогда не решалась, однако её всегда удивляло то, как Фёдор может совмещать в себе глубокую веру в Бога и жестокость лидера, которого глубоко уважают союзники.       Мысль бьётся в голове: «Он открыл глаза! Он жив!» А вместе с этой мыслью – жгучая обида. Почему? Почему он не хочет её видеть, почему запретил пускать к себе в палату? Да что там в палату?! Когда она попыталась хотя бы одним глазком заглянуть через дверную щель, Иван мягко, но настойчиво вывел её из отделения и впоследствии ей запретили подниматься даже на этот этаж. Неужели Фёдор возненавидел её и не хочет видеть, думает, что из-за неё он пострадал? Или может он не хочет, чтобы она волновалась? А что если муж не желает, чтобы она видела его таким… Беспомощным? Слабым? Уязвимым? Продолжать список причин на тему «почему?» можно бесконечно долго и только он знает истинную причину своего отказа от её визита в больницу. Ей остаётся только верить, что Достоевский постепенно идёт на поправку и в скором времени вернётся домой. Она чувствует себя клетке. Брошенной. Ненужной именно в тот момент, когда её душа разрывается от желания оказаться рядом, коснуться его, убедиться, что с ним всё хорошо.       Внезапно где-то внизу, в холле, раздаётся грохот. Стеклянный звон, а затем глухой удар, будто упало что-то массивное. Яна вздрогнула. Её сердце застучало чаще, но она замирает, прислушиваясь. Ей показалось? Нет. Снова звук. Теперь крик. Приглушённый стенами, но отчётливый. – Госпожа Достоевская! – раздаётся испуганный крик горничной из коридора. – Не выходите! Умоляю! – Яна вскакивает с постели, механическим жестом оправляет юбку платья, пока бежит к двери и прижимается к ней ухом, прислушиваясь. Страшно. И непонятно. Что происходит внизу? Ей стоило бы остаться в спальне мужа и не выходить, раз того потребовала сама горничная, что выполняет приказ хозяина о том, чтобы оберегать госпожу Ковалевскую, если что-то случится, но не может сидеть сложив руки. В конце концов, пусть ей и кажется, что ведёт она себя крайне нагло и самоуверенно, она всё же уже его жена, госпожа Достоевская и тоже хозяйка, а значит и может ослушаться просьбы. Яна распахивает двери и выбегает на лестничную площадку. Её взору открылся холл первого этажа, и то, что она увидела, заставило кровь застыть в жилах.       Всё пространство перед главным входом превратилось в ледяное поле. Стены покрыты толстым слоем инея, а пол залит скользкой глазурью синеющего в полумраке льда. В центре этого замерзшего ада стоит Есенин, широко расставив ноги для устойчивости, его пальцы дрожат от напряжения, создавая стену из морозного воздуха, колени трясутся под тяжестью его собственного веса и влияния не него самого его собственной способности, а по виску вниз скатывается тонкая алеющая струйка крови. Рядом с ним, держась за бок, тяжело дышит Маяковский, чья правая рука покрыта мелкими порезами, из которых сочилась кровь. А напротив них, в проёме выбитых парадных дверей, стоит человек. Высокий, худой, в чёрных одеждах, скрывающих всё тело плотной тканью, кроме выреза на уровне глаз. Его способность Яна чувствует уже сейчас, ступив на одну ступеньу ниже. Давящая, тяжёлая… Это не что-то осязаемое, физическое, как, например, способность Есенина. Наоборот. Давление похоже на психологическое, да такой силы, что кажется, будто становится трудно дышать. Управление разумом? Нет, Маяковский и Есенин выглядят здраво, их рассудок не помутнён. Но если приглядеться… Каждое его движение порождает иллюзии: позади него мелькают тени, пол под ногами кажется проваливающимся в бездну, воздух дрожит так, словно происходит маленькое землетрясение. – Госпожа! – заорал Есенин, заметив её. – Назад! В комнату! Быстро! – Не слушай мальчишку, дорогая, – голос нападавшего звучит мягко, почти ласково и гипнотически, но от него веет такой же ледяной угрозой, как и от окружающего инея и верить ему совсем не хочется. В нерешительности девушка так и останавливается наверху, наблюдая за всем с высоты и некоторого отдаления, рискуя попасть под удар, когда битва троих вновь наберёт новые обороты. – Выходи. Это всего лишь деловой визит. Маяковский сплёвывает кровь и заслонив собой лестницу, ведущую наверх, поднимает мрачный взгляд на киллера. – Идиот, – рычит он, обращаясь к киллеру. – Ты не доберёшься до неё, пока я жив. А жить я собираюсь долго. – Его грудь тяжело с хрипом вздымается с каждым произнесённым словом. Кажется, порезы на руке это только видимые раны, а есть ещё и те, что не видны под одеждой. – Смешно, – улыбается убийца, поднимая руку. В его пальцах образовывается чёрная сфера, пульсирующая, как сжатая пружина. – Сейчас я покажу тебе, как быстро летит время перед лицом вечности. Ты просто уснёшь... Навсегда...       Яна, стоя на верхней ступени, чувствует, как ледяной ветер от способности Есенина треплет её волосы. Это необычно: видеть как из ладоней человека вылетает что-то непонятное, чёрное, что может просто лишить жизни. Как вокруг такого с виду хрупкого и очень красивого Сергея, ещё юноши, разгорается ледяной пожар, как от одного шага, Маяковский двигается так легко, словно ничего не весит, но бьёт так сильно, словно его тело высечено из свинца. Эсперы, одарённые... Некогда слышала она о таких людях, но никогда не встречала в живую и даже издали не видела, как они используют свои дары. А ведь все эти годы они жили в одном городе... Как такое может быть незаметным, когда в середине июля вдруг наступает зимняя стужа в одном из районов города, или как человек, благодаря одному прыжку преодолевает расстояние в несколько метров? Охватывает минутная паника. А что она? Что она, обыкновенная девушка из относительно богатой семьи может сделать против того, с кем с трудом борются такие сильные люди, которые сейчас защищают её? Для них его удар – минутная слабость, урон. Для неё это чем закончится? Смертью? Да, теперь, на фоне всего творящегося в холле, обычный выстрел в голову кажется лёгкой и быстрой смертью. Для такой, как она. Такое даже принять как-то проще. Этот человек пришёл за ней, пришёл ещё тогда, в день свадьбы и пытался избавиться довольно гуманным для эсперов путём – просто застрелить. А сейчас он готов избавиться от неё, уничтожая всё вокруг. Но юная Достоевская жмурит глаза, отгоняя плохие мысли в сторону. Её муж, раз он командует такими необычными людьми, - человек не простой. Наверняка, он тоже эспер, а при ней он просто ещё ни разу своей способностью не пользовался. По крайней мере, не было такой необходимости. Он взял её замуж, она должна быть такой же сильной, пусть и не обладает никаким даром, кроме как писать книжки, которые читает разве что её сестра на досуге про любовь и розовые сопли. Быть женой такого сильного человека значит самой быть под стать ему. Яна судорожно вздыхает и оборачивается назад. Если умирать, то в бою. Как истинная Достоевская.       Поднявшись обратно на одну ступеньку вверх, она резко разворачивается и бежит в спальню мужа. Она давно увидела, но ни разу не трогала даже пальцем лежащий на его прикроватной тумбе пистолет. Как им пользоваться? Без понятия. Её опыт взаимодействия с огнестрелом ограничен просмотром боевиков с папой в более юном возрасте. А откуда, собственно, должен был взяться у неё практический опыт? Обернув рукоять пистолета платком, она берёт его и делает пробный выстрел в стену. По крайней мере патроны в нём есть, а уж попасть... Она на это не надеется, но может её выстрел хотя бы собьёт с толку этого человека в чёрном, а там уж Владимир и Сергей сообразят, что с ним делать.       Время, кажется, растянулось, как резина. Пока она шла в сторону лестницы, всё вокруг вдруг будто стало размытым и приглушённым, словно ушло под воду. Девушка медленно подходит к лестнице и плавно спускается вниз, руки, трясущиеся от внутренней паники крепче сжимают пистолет, а мысли путаются. «Глупая, — проносится в голове. — Ты не умеешь стрелять. Ты не справишься.» – Но ноги несут сами, медленно, шаг за шагом. – Я сказал – назад! – рявкнул Есенин, не оборачиваясь. Его голос срывается на фальцет, в нём смешались в единый оркестр злость и страх. Он в одно мгновение пускает вперёд тысячи мелких ледяных игл, что с визгом врезаются в чёрную сферу, которую киллер швырнул в Маяковского. Сфера поглощает лёд, но замедляется, теряет плотность, а после второго удара и вовсе тает в воздухе, рассыпаясь в разные стороны легко и бесшумно, словно пух из разорванной в бою подушки. – Серёжа, держись! – выдыхает Маяковский, взглянув на осевшего на корточки юнца. Он, игнорируя кровоточащие порезы, рванул вперёд, прямо на убийцу. Вложив в удар всю тяжесть своего тела, он обрушивает на противника сокрушительный хук справа. Но убийца неожиданно легко уклоняется, словно мелькнувшая тень. Владимир тоже быстрый, но для него это движение было по-странному молниеносным, словно стоящий только что в нескольких миллиметрах от его кулака человек просто телепортировался. Но это не телепорт. Это физическая скорость того, кто умеет как в сказке про ледяного Джека наводить ужас и этим ужасом убивать. Маяковский на мгновение замер, его глаза расширяются от непонимания. Ему кажется, что он стоит на краю бесконечной пропасти, и земля уходит из-под ног, но разум понимает, что это всего лишь видение, поэтому просто делает шаг назад и отводит взгляд в сторону, чтобы не видеть пропасти. – Это моя способность, – голос убийцы одновременно тихий и в то же время слышен отчётливо, отражаясь от стен. – «Страх». Я питаюсь вашими самыми чёрными кошмарами и делаю их реальностью. Смотри, Владимир. Ты видишь свою смерть? Она красива? – Смерть? Тц, это просто дешёвые спецэффекты, приправленные простейшим давлением на психику, ничего особенного. – Рычит Владимир, нарочито смело делая шаг вперёд и... Он прав. Ничего не происходит. Пока он не боится.       Именно в этот момент Яна достигает последней ступени. Она не кричит. Не думает. Просто поднимает пистолет, целясь в центр чёрного силуэта, и нажимает на спусковой крючок. Выстрел звучит оглушительно громко в этом замкнутом пространстве, заглушив вой ветра. Пуля, выпущенная неопытной рукой, проходит в миллиметре от плеча убийцы, разбивает зеркало позади него. На мгновение все замерли. Убийца поворачивает голову, и впервые Яна увидела его глаза — пустые, выцветшие, лишённые всякой эмоции. Он смотрит на неё, словно на надоедливую муху – бесстрастно, с единственной мыслью «убить», чтобы не мешала над ухом. – Хватит игр. – Он поднимает руку, и в тот же миг свет в холле погас, погружая всех в липкий, непроглядный мрак. На самом деле так кажется только юной Ковалевской, испуганно оглядывающейся по сторонам: всё вокруг превращается в одно сплошное однотонное чёрное пятно, без дороги вперёд, без дороги назад. И эта звенящая и абсолютная в своём роде пустота пугает куда больше персонажей из страшилок. Она понимает, что это его влияние, что других оно не касается и думает, что ей теперь делать. Он захватил её, она его цель и ожидает только смерть, если, конечно, два защитника, что остались там, вне, что-нибудь не предпримут.       Раздаётся внезапный выстрел. Он прорезает тишину грохотом и озаряет темноту яркой вспышкой. Всё вокруг становится на свои места: обледеневшее пространство холла, уставший Сергей, опирающийся спиной о колонну, обессиленный Владимир, в покорном жесте склонивший голову и старающийся стоять ровно, хотя видно, что даётся это ему с трудом. Киллер, что до этого направо и налево швырялся своей способностью, словно играя в игру, лежит на земле, схватившись за бок, кричит не своим голосом, прижимаясь к полу, а с его губ вниз по подбородку текут алые струи крови. Яна чувствует, как колени дрожат. Это она выстрелила? Нет... Она так не могла... Кто? Пистолет падает из её рук под ноги вместе с платком. Она испуганно смотрит на свои руки, потом снова на раненого убийцу, но стоило перевести взгляд выше, всё становится на свои места. – Фёдор... – Голос её дрогнул, на глаза набежали слёзы, когда в дверном проёме она видит мужа. Достоевский медленно опускает руку с пистолетом вниз, продолжая смотреть на мученика, кувыркающегося в нескольких метрах от него, а затем делает несколько медленных шагов вперёд, наконец взглянув на супругу. Отбросив оружие куда-то в сторону, он останавливается, вперив в неё прожигающие до костей аметистовые глаза. В них ни радости, ни нежности, ни той вечной печали или усталости, что всегда сопровождали его взгляды. В них колючий холод, как лёд Есенина, раздражение, оценивание. Он смотрит на неё так, словно впервые видит и лишь неоднозначно качнул головой, когда она делает несколько шагов навстречу. – Яна. – Одно лишь её имя, сорвавшееся с его губ. Он протягивает руки, то ли раскрывая объятия, то ли давая ей разрешение подойти ближе. Не выдержав, она бежит к нему, большой дугой обходя киллера и врезается в грудь любимого, прижимаясь крепко, всем своим телом, так, как только может, но настолько неожиданно и резко, что он чуть качнулся назад под натиском её фигурки и с его головы слетает излюбленный головной убор. – Вот уж не ожидал, что моя юная супруга украдёт пистолет из моей спальни и решится кого-то убить... – Шепчет он ей в макушку, пальцами одной руки зарываясь в светлые волосы, а другой прижимая её тельце ближе, уместив на спину меж хрупких лопаток. – У меня не получилось… Я... – Это не важно сейчас. – Перебивает он. – Ты могла умереть. Смело, но глупо, так собой рисковать. Было же велено сидеть в комнате. Неужели ты из тех, кто смеет нарушать приказы? – Тон его голоса серьёзен, но в нём проскальзывают нотки нежности. Он упрекает её и в то же время хвалит. Он жалеет, но в то же время сдерживает это. – Я не могла иначе... Не могла просто сидеть и слушать, как кто-то страдает, чтобы защитить меня! Я должна уметь сама, ведь... Если я не могу за себя постоять, достойна ли я тебя? – Она отрывается от него, от его рук, но смотрит упорно в глаза, выдерживая напряжённый изучающий взгляд супруга. Они молчат и кажется, весь мир замер, оставляя пространство только им двоим, ожидая, когда напряжение спадёт и придёт время всеобщему успокоению. – Если бы ты не была достойна, я бы не женился на тебе. – Наконец отвечает он, опуская руки. – А для этого ты вовсе не обязана быть похожей на меня.