Глава 12.
2 мая 2026 г., 02:04
Санкт-Петербург дышит летним зноем, но Сергею Есенину холодно. Холодно от страха, от несправедливости, от осознания, что его способность — та самая, что повелевает метелями и узорами на стекле, — не смогла полностью остановить пулю, летевшую в Фёдора Достоевского на его же свадьбе. Он помнит каждую деталь того пугающего момента: как просвистела пуля, пролетев мимо уха и чудом не попав в голову, как уверенный в нëм Маяковский подхватил больно за бока и рывком поднял вверх, как молниеносно осознав всю серьëзность ситуации, он метнул ледяную пулю, чтобы сбить снаряд. Но что же вышло? Пуля всë равно попала в цель, в которую летела, алая полоса рассекла свадебный наряд Достоевского, разорвала с треском ткань и кожу, хлынула кровь и смотря на толпу, на него, страдающий коварной анемией лидер организации закрыл глаза. Потерял сознание? Умер? В тот момент Сергей испугался по настоящему. Потом услышал крики, почувствовал на себе тяжёлые, полные ненависти взгляды гостей. А затем Владимир небрежно спустил его на пол, так быстро и легко, словно он ничего не весит. «Н-нет! Я не стрелял! Я пытался остановить пулю, когда увидел её! Я… я лишь хотел заморозить её, чтобы она не попала в них!» – Громкие испуганные слова, попытка оправдать то, что видели все. Так или иначе он всë равно стрелял, только с другой целью. Воспоминание тяжелой бетонной плитой давит сверху. Юноша скрючивается, сжимается в комок сильнее, зажмуривая глаза. Вспоминает, злые взгляды и языки, вспоминает, как Владимир ругает его, отвешивая в привычной манере наказания болезненный подзатыльник, а потом оправдывает, также гордо задрав вверх подбородок и ограждая от остального мира. Есенин вспоминает слëзы Яны Ковалевской. Той, рядом с которой он увидел в глазах неприступного лидера впервые за время их знакомства нежный блеск. Той, кого он поклялся сам себе никогда не разочаровать и быть преданным помощником, защитить, чтобы два человека, нашедшие друг друга были счастливыми. Наивная юношеская мечта, но вполне выполнимая. По крайней мере ему так казалось. Но слëзы госпожи Достоевский, попытки оттянуть еë от раненого возлюбленного! О, он не забудет никогда и будет винить себя до конца жизни, если вдруг с Фëдором случится самое страшное.
«Невиновен. Я пытался остановить. Они же знают…» – Есенин кусает костяшки пальцев, больно, зато успокаивает воспалившийся от нервов ум. Но знают лишь шестеро: сам Фёдор, его юная жена Яна, Александр, Иван, Михаил — и… Владимир Маяковский. Последняя мысль заставляет Сергея съёжиться ещё сильнее, хотя уже, кажется, некуда. Маяковский, вечно хмурый, вечно недовольный, раздающий подзатыльники за малейшую оплошность. Что уж он-то думает?
Сергей прячется на чердаке старого особняка на окраине города. Особняк прекрасный, яркий представитель строений XIX века, в котором некогда жила чья-то очень богатая семья. Возможно те, кто был близко знаком с царëм? Позже в этом месте после революции было пусто, военные самолëты германских войск к счастью обошли это прекрасное место во время войны, затем открытие в этом особняке санатория облагородило здание, освежило фасад и внутреннее убранство, а потом, после лихих 90-х здесь снова воцарилось запустение. Глухое, мрачное, с застывшей историей. Когда они только познакомились, буквально год назад, этот особняк ему показал сам Маяковский, предложив сделать их полигоном для тренировок, обучения управлять своими способностями, да и просто тайным уголком, куда он, юная душа, может убежать и спрятаться, если будет совсем плохо.
Пыльные балки, запах старого дерева и сухих трав. Он сидит, обхватив колени, прислушиваясь к городскому гулу, и ему снова просто восемнадцать — потерянному, напуганному мальчишке среди грозных гениев «Крыс мëртвого дома».
Владимир поднимается по пыльной лестнице на чердак, не скрывая шагов. Наоборот, он стучит специально громко по подгнившему дереву, чтобы его наверняка услышали. Он знал, где искать. Знал с самого начала. Пока вся организация на ушах: Лермонтов по следам найденным в кафе и свидетельствованиям камер видеонаблюдения и работников ищет потенциального виновника, Пушкин и Гончаров ищут новые улики, юная Достоевская взяв всё в свои руки принимает доклады и раздаëт вполне сносные указания, как самая настоящая хозяйка, – он взялся найти своего наивного ученика. С разрешения, конечно... Найти и наконец угомонить его привычку многие вещи преувеличивать и доводить или до величайшего восторга, или до величайшей трагедии. Да и лишним свежий и пока ещё не уставший от этой нудной работы взгляд не помешает. Он взялся найти своего... «Своего?» – Мужчина Скрипник судами и тихо рыкнул, словно недовольный пëс. В этом он никогда никому не признается. И даже самому себе.
Дверь на чердак приоткрыта. Он толкает её плечом, вызывая режущий уши скрип давно несмазанных петель.
В луче света из слухового окна, полном танцующей пыли, сидит Сергей. Бледный как поганка, с огромными испуганными глазами, впомятом и ужасно грязном светлом костюме-тройке. Так и не переоделся с момента посещения этого злополучного праздника. Не зря он решил прихватить с собой его сменную одежду. Парень вздрагивает и попытался вскочить и куда-то спрятаться, но замирает, увидев, кто вошёл. От Владимира просто бесполезно убегать и прятаться. Всë равно найдëт и тогда уж точно всю душу наизнанку вывернет.
– Н-нашли, – прошептал он еле слышно, и в его голосе проскользнул леденящий ужас.
– А ты думал, я не найду? – голос Маяковского пророкотал, как летний гром. Он входит и закрывает дверь, затем отряхивает от пыли руки, слегка раскачивая из-за этого движения висящий на запястье чëрный пакет с одеждой. – В своё же укрытие, как последний простак. Гений зимних вьюг, а спрятаться толком не может.
Есенин опускает голову, прижимаясь лбом к коленям и прикрывает её руками, готовый к удару, к крику, к обвинениям. Но удар не последовал. Только тяжёлые шаги, приближающиеся, и скрип половиц под весом взрослого мужчины.
– Голову подними. –Сергей не смеет ослушаться. Маяковский стоит перед ним, загораживая свет, рассматривая его с таким выражением, которого юноша не мог расшифровать. – Фёдор Михайлович жив. Пуля прошла навылет. Его чёртово везение, жаль только из-за анемии кровь не смогли остановить сразу. Может там не анемия, а гемофилия? – Говорит Владимир, сунув руки в карманы чëрных брюк таким тоном, словно обсуждает только что услышанные новости о погоде в разных регионах страны. – Он пришёл в сознание буквально пару часов назад и первым делом спросил о тебе. – Есенин недоверчиво косится на него, словно загнанный в угол щенок, готовый тяпнуть за протянутую ладонь. – Чë ты на меня так смотришь? Иван звонил и сказал. А Михаилу говорили, что день-два... Они там, в своей больнице, сами ничего толком не знают! Видишь какой ты... Идиот... Даже Достоевский раньше времени очнулся, лишь бы о тебе узнать!
– Правда? – Сергей выпрямляет ноги и готовится встать, но замирает. – Но… Но гости… Они кричали, что это я…
– Гости — идиоты. Паникующая толпа, – отрезает Маяковский грубо, словно топором отрубает сук у дерева. – Все, кому важно, знают правду, а мнение тех, кого наши дела никаким боком не касаются пусть визжат как свиньи что хотят. Твоя способность замедлила пулю, изменила траекторию. Без тебя было бы хуже. В лоб. Понимаешь? – Мальчик кивает, губы его дрожат. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец потекли по щекам, оставляя чистые полосы на пыльной кожекоже, он снова сжимается в комок.
– Я… я испугался… – Произносит он вполголоса, опуская плечи и поступив взгляд на свои ноги. Владимир, вечно раздражëнный и напряжëнный неожиданно опускается на корточки прямо перед ним, чтобы оказаться на одном уровне и тяжело вздыхает. Его огромная рука, обычно готовая к подзатыльнику, неловко, почти грубо, опускается на голову парня и треплет по спутанным волосам, а потом замирает на его затылке.
– Дурак, — произносит он вполголоса, но без привычной резкости. Он звучит устало и… Как-то по странному бережно. – Конечно, испугался. Ещё бы. На тебя всю вину взвалить хотели.
– А вы… а вы думали, что я…
– Что? Что ты способен на такое? – Маяковский фыркнул. – Ты способен на многое, Сергей. На красивые и порой бестолковые речи. На создание инея в июле. На то, чтобы забыть донести отчёт. На то, чтобы ввязаться в драку из-за бездомного щенка. Но на предательство и подлость — нет. Этому тебя, к счастью, не успели научить. – Сергей смотрит на него, широко раскрыв глаза. Он никогда не слышал от Маяковского столько слов за раз, и уж точно не таких.
– Ты… Ты за мной пришëл?
– Нет, я пришёл полюбоваться на паутину!— Саркастически бурчит Владимир, но рука его так и не убирается с затылка юноши. — Конечно, за тобой. Чтобы ты тут не скис окончательно. Фёдору Достоевскому нужны свидетельства. Яне Достоевской — спокойствие. Организации — все руки на палубе. А мне… — он запнулся, будто слова внезапно сдавили ему горло, — мне нужно, чтобы мой подопечный не валял дурака, а делал дело.
Он резко встаëт, отряхивает ладони от пыли и протягивает одну из них Сергею.
— Вставай. Пора домой. Тебя все ждут. Гарантирую, что Александр даже расцелует от радости. – Сергей медленно поднимается на затëкшие ноги. Он смотрит на протянутую руку, такую большую и надёжную, и вдруг, не думая, шагает вперёд и обхватывает Маяковского за талию, прижавшись лбом к его жилетке.
— Спасибо, Володя. – Маяковский весь затопорщился и запыхтел как самовар, но рука, которую он было занëс для привычного отталкивания или шлепка, замирает в воздухе. Потом, с глухим ворчанием, он всё-таки опускает её и раз, совсем несильно, хлопает Сергея по спине.
– Ладно, ладно, хватит слюней. Ты нам ещё свой отчёт за последний месяц допишешь... Деловым языком, Серëжа, без лишних эмоций!
***
Сознание возвращается к Фёдору волнами — сначала пришло осознание собственного тела: тяжёлого, ватного, пригвождённого к больничной койке, но способного пошевелить лишь пальцами. Затем — звуки. Негромкая, пронзительно-нежная мелодия виолончели, струящаяся откуда-то справа. Чайковский. Andante cantabile. Скрип стула, шаги где-то там, вдалеке. Затем запахи: привычный для больницы едкий и нервирующий запах антисептика, перебитый ароматом чëрного чая с бергамотом совсем рядом. Иван? Обычно он пьëт такой чай. Он открывает глаза. Белый потолок, белый свет, белые простыни. Слишком много белого и это первые секунды сильно режет глаза, трудно привыкнуть, а потому Достоевский инстинктивно щурится и жмурит глаза, прежде чем повернуть голову на бок. Глазам становится легче то ли от постепенного привыкания, то ли потому, что взгляд зацепился за тëмное пятно сбоку. Он видит силуэт, часто моргает, чтобы сфокусировать взгляд, осматривает внимательно сидящего рядом с ним человека и сначала, пребывая в смутном сознании, не узнаëт, что это Иван. Только запах чая с бергамотом ему об этом напоминает. – Господин Достоевский? – Фëдор вглядывается в лицо. Голос тоже хорошо знаком. Мягкие черты лица, серые глаза с грустинкой. Точно он. Ещё и его излюбленный жилет тëмно-коричневого цвета, напоминающего землю. Точная ассоциация, некогда случайно брошенная Яной при вечерней беседе и она помогает ему сейчас. Поворот головы дался с трудом. Левое плечо горит глухой, настойчивой болью — эхо пули, срезавшей ткань пиджака и плоть. Общая слабость, знакомая до тошноты, разлилась по венам — его вечный спутник, анемия, теперь усугублённая кровопотерей. Он мысленно проклинает своё хрупкое сосуществование с этим миром. – Фëдор Михайлович? Вы слышите меня? – Голос Ивана обеспокоен. Он видит, что лидер в сознании, но его отсутствие реакции пугает. – Иван... Где Яна? – Хриплым голосом спрашивает Достоевский, но тут же закрывает рот и прокашливается. Собственный хрип раздражает его, даже прикованным сейчас к постели, он не хочет быть слабым. – С ней всë в порядке? – Ох, вы бы о себе побеспокоились. – Улыбается Гончаров и помогает ему сесть, стоило протянуть руку. При упоминании бывшей Ковалевской в глазах подчинëнного загорается смешинка смешанная с гордостью. – Ваша супруга в полном порядке, можете не сомневаться. Она организовала поимку того, кто совершил выстрел на свадьбе. – Что?.. – Фëдор хмурится. – Она в своëм уме? Это одаренный... – Он не в силах повысить голос, да и говорить в целом трудно, но смотрит с нескрываемым возмущением, однако Иван отчëтливо замечает беспокойство, пусть оно и завуалировано. – Фëдор Михайлович, вы уверены, что одаренный? Может это из-за того, что вы увидели лëд Есенина на пуле... – Одаренный...– Отрезает Достоевский грубо. – Но он не использовал свою способность, таким образом... Скрыл себя... – Лермонтов сейчас выдвинулся на адрес предполагаемого виновника. Мы думаем, это официант. Ну тот, который случайно перед церемонией задел вас плечом... По крайней мере он единственный, кого видели, как поднимался и спускался на второй этаж по пожарной лестнице, откуда был совершëн выстрел. – Официант?.. Нет, это не он... – Позвольте, вы видели лицо снайпера? – Я видел, как этот официант бежит к лестнице, чтобы спуститься вниз за пару секунд до выстрела... Его просто... Подставили... – Фëдор Михайлович... – Слова застыли в горле Ивана. Хотел бы он добавить «где же вы раньше были?», ведь сведения могут помочь, но останавливает себя. – Я сейчас же позвоню Михаилу! – Не нужно... Он... Сам догадается при допросе парня... Возможно... Сможет выжать из него куда более ценную информацию... – А, раз уж вы так с ходу погрузились в дела... - Гончаров хочет сказать ещё кое-что, но Фëдор, видимо не желая продолжать тему, а может посчитал важным узнать, задаëт неожиданный вопрос. – А где Есенин..? – Гончаров подавился. Раньше Фëдора мальчишка вообще не интересовал. – Есенин? Испугался, спрятался, но Маяковский ищет его... Как найдëт – обещал подать сигнал по радио... – Сергея... Отправьте в «тыл»... Пусть записывает всë, что вы узнали и докладывает... Когда он найдëтся... – Ну... Слушаюсь... - Неуверенно тянет Гончаров, понимая, что разговор на этом закончен, но не понимая, почему бойца Достоевский вдруг прячет, а не выставляет на передние позиции. Навыки Есенина могли бы пригодиться, если дело запахнет керосином, но он почему-то жалеет его. Фёдор чутьсъезжает по подушке вниз, закрыв глаза. Боль в плече пульсирует в такт скрипичным пассажам, слабость окутывает его, как тяжёлый плащ. Он сосредотачивается на своих ощущениях, выбрасывает мысли из головы, но неизменно его что-то тревожит и как бы ни хотелось спать, он не может заснуть. Слушая радио и как время от времени Гончаров шелестит страницами книги, Фëдор наконец открывает глаза и смотрит на дверь ведущую из палаты. Он знает, почему Гончаров не позвал врачей сразу же, как заметил, что он очнулся, да в прочем, ему и всë равно... Было бы плохо, Фëдор уверен, Иван их позвал бы. Но ему не хочется выть от боли, жара не чувствует, да и в целом вроде кажется, что всë как всегда, а значит сами придут, когда решат провести обход и всë сами узнают. Сейчас важнее... Пожалуй только Яна и Сергей... Яна... Мысли Фëдора путаются, он пытается вспомнить еë лицо, но вместо этого помнит только ткань еë красивого белого платья со свадьбы. И руки... Нежные прикосновения еë пальцев к плечам... Так ярко они ощущаются, будто она сейчас нежно проводит по напряжëнным мышцам своими хрупкими ладошками. Но ни голос, ни цвет еë глаз... Не помнит... Достоевский поднимает руку, но тут же роняет еë на простыни, уставившись на дверь. Гончаров, заметив его движения, настораживается, наблюдает за аметистовыми остекленевшими глазами, застыв в беспокойном ожидании. – Яна... – Шепчет Фëдор одними губами и звучит это по-странному жалобно и тихо, совсем не похоже на него. Он повторяет еë имя так несколько раз, пребывая в тяжëлой задумчивости со странной тоской смотря на эту злополучную дверь. Зовëт еë? Или ожидает, когда девушка войдëт? А может господин бредит? Иван не понимает что происходит, но в груди у него появляется сладкое приятное волнение. Будь здесь Пушкин он непременно начал бы кричать что-то о любви, но Гончаров знает... Здесь что-то другое... Вряд ли любовь, но и уж точно не холодный расчëт... – Господин Достоевский?.. – Иван. – Лидер «Крыс» вдруг говорит громко, отчëтливо, а в голосе мелькает знакомая сталь приказа. Внутри всë сжимается от ожидания и волнения. – Не пускай ко мне Яну... Ни под каким предлогом... Ты меня понял? – Я... Понял вас... Мой господин...
