Посмотри на меня

      Дом СССР был таким же, как и он сам: грузным и тяжелым. Глухие стены из старого камня, толстые ковры, съедающие звук, и тусклый свет ламп под бронзовыми абажурами. В этом доме не было беспорядка, но не было и былого уюта. Чужому здесь дышалось бы тяжело, слишком много воздуха пропитано осадками старого табака. Они сидели в его просторном кабинете. Тяжёлый дубовый стол, полки до потолка доверху забитые книгами, и шторы, втягивающие в себя свет. Всё выглядело, как будто жизнь здесь давно приостановилась.       Союз молча разглядывал свои карты. Свет выхватывал из полумрака одну щеку, чуть тронутую щетиной, и неподвижную бровь. Загрубевшие ладони осторожно держали карты. Рейх, напротив, не мог сидеть спокойно. Он вертел в руке фишку, щёлкал пальцами, стучал ногой по ножке стула и время от времени вскакивал, чтобы плеснуть себе в стакан ещё. Рядом стояла полупустая бутылка, а в ней — универсальный смягчитель острого ума и гордости. Словом, водка.       — Прямо как в старые времена, да? — усмехнулся он, подбрасывая карту. — Только теперь не на танках, а на блефе.       — Тебе это больше по вкусу?       — Мне больше по вкусу — побеждать. Неважно, как.       Союз знал это. Причём это не было просто очередным горделивым высказыванием, это был стиль его жизни. Рейх всегда стремился быть первым, смотреть сверху вниз на всех, кто не соответствовал его планке. Он жил этим. Поэтому, проиграв, действительно, окончательно — он будто надломился. Германия не был из тех, кто принимал поражение спокойно, особенно когда против него оказывался тот, кого он никогда по-настоящему не считал соперником. Советский союз — всегда был не такой, чужой, пугающе спокойный. Его невозможно было читать, невозможно раскусить, а потому — страшно сложно контролировать. И если сначала Рейх просто посмеивался над этой его «загадочностью», то потом это уже не казалось забавным, а скорее мешало.       А ведь когда-то всё было совсем иначе.       Тогда, до войны, до лагерей, до списков, протоколов, крови под ногтями... между ними действительно было нечто такое, о чем Рейху сейчас не хотелось говорить вслух. Финляндия? Швейцария? СССР уже не помнил точно. Гостиница с тяжёлыми шторами и скрипучими половицами, формальности для прикрытия, переговоры, которым никто не собирался следовать. Всё, что им нужно было – это ночь. Или две. Третий в те времена был ярким, самоуверенным, вызывающим. Хищным. Советы – все тем же непонятным «чем-то», что не вписывался ни в один шаблон, но вызывал желание попробовать. Союз помнил, как впервые прикоснулся к нему, не как к врагу, не как к союзнику. Его пальцы ложились на тонкую кожу собственнически, почти грубо, как крадущийся вор, хватающий чужое, зная, что не имеет на это права. А Рейх тогда только усмехнулся. В тот момент ведущим впервые был не он. И, что удивительно, это ощущение полной принадлежности, почти беспомощности, оказалось пугающе приятным. Он позволил. Даже больше — он хотел этого.       — Не вздумай влюбляться, Совок, — бросил он, лёжа на спине, лениво прикуривая одолженную у Союза трубку прямо в постели. — Это всё ничего не значит.       Русский тогда промолчал. Он и правда не знал, что ответить. Потому что для него это уже значило слишком много.       Рейх, громко хмыкнув, накинулся на свои карты, прищурился. Перебрал шёлковыми длинными пальцами, которые давно отказались от перчаток. Те не выдержали. Когти, пусть и аккуратно подпиленные, беспощадно рвали кожу и ткань.       — Чего притих? Или не хочешь признать свой скорый проигрыш? — прыснул пьяный немец.       Союз перевёл взгляд на его пальцы. Они выглядели тонкими, почти женственными, но не слабее оттого. Затем он взглянул выше, на лицо. Гладкая кожа, чёткие скулы… и губы — такие, которые чаще всего запоминаются не по цвету, а по изгибу, слишком чувственные для того, кто смеётся так зло. Он задержался взглядом чуть дольше, чем следовало, но быстро взял себя в руки, отводя взгляд обратно на карты.       — Я пас, — коротко бросил он. — Две шестёрки.       — Мой банк! — довольно выдохнул Рейх, сгребая фишки. Щёки у него уже раскраснелись от выпивки, и уверенность стала играть во весь голос. Он явно перестал себя сдерживать.       В следующей раздаче Советский поставил первым. Немец сделал рейз. На флопе легли: семёрка, девятка, туз.       — Колл, — сказал Союз.       Рейх хмыкнул:       — У тебя ничего, я по глазам вижу.       — Как скажешь, — ответил тот.       Рейх закатил глаза.       На тёрн вышла ещё одна семёрка. Советы снова добавил в банк. Немец последовал за ним.       Вскрылись.       — Пара девяток, — выложил Рейх.       — Стрит, — сказал СССР, положив семёрку и восьмёрку.       Немец завис на миг, потом усмехнулся, облокотившись локтями о край стола.       — …Фартануло. Бывает.       Союз не ответил. Он налил себе, сделал глоток, и сказал неожиданно спокойно:       — Ты только что проиграл.       Рейх потупил глазами в стол, он явно не следил за счетом последний час игры, выпитый алкоголь сильно бил по сознанию и здравой оценке ситуации.       — По счёту — это моя третья победа. А значит, право на желание — моё.       Третий замер, приподняв бровь. СССР не торопился с пояснениями, такое поведение Рейха казалось ему забавным.       Немец откинулся на спинку стула, задрал голову и фыркнул:       — Ну-у, давай, удиви меня. Только не проси вымыть у тебя полы или маршировать под «Катюшу». Я жду чего-то покруче.       Русский продолжал молчать. А потом, наклонившись вперёд, сказал почти шёпотом:       — А как тебе идея… лечь сегодня под меня?       Повисла тишина. Германия на секунду будто не понял.       — …Это что, шутка? — он усмехнулся, но в голосе уже было меньше уверенности.       Советы посмотрел на него чуть прищуренно, с лёгкой полуулыбкой, но не сказал больше ни слова.       — Ты серьёзно?.. — тот откинулся назад, выдохнул сквозь зубы. — Ты… ты хочешь меня трахнуть?       — А что тебя так удивляет?       — Ну… — он откашлялся, чуть смутившись, — ты раньше не проявлял интереса. Ни намёка… После всего... сам понимаешь.       — Много воды утекло, Рейх. Почему бы и нет? — Союз пожал плечами и склонил голову, заглядывая в глаза. — Мне скучно, а тут ты...       Он усмехнулся, чуть склонившись ближе:       — И, насколько помню, ты не жаловался на наши... встречи. Твоя походка и довольный вид тогда говорили красноречивее слов.       Немец покраснел, но скорее от алкоголя, чем смущения. Хотя на секунду действительно смутился.       — А если я скажу «нет»?       — Тогда ты лжец. Ты согласился на игру. Проиграл. Условия были прозрачными.       — Я думал, ты попросишь… не знаю… чтобы я сто раз прокукарекал на Красной площади.       — Я не ты, — тихо бросил русский.       Он снова посмотрел на Рейха. В его взгляде не было пошлости или страсти. Только голый, почти опасный интерес. Он смотрел на него, как смотрел бы на вещь, которую хочет забрать себе. Или как на вещь, которую решил наконец забрать назад.       Германия сглотнул, но звука не последовало — гортань пересохла. Он не отводил взгляда, но теперь за его ироничной маской пряталась настоящая настороженность с лёгкой паникой.       — Ты ведь действительно не шутишь… — наконец выдохнул он, с усилием облокотившись локтями о стол.       Союз не ответил. Только отставил стакан, намеренно давая времени растечься по полу. Затем поднялся. Глухо скрипнул стул, скользнули по полу тяжёлые шаги. Он прошёл к двери кабинета и запер её. Замок щёлкнул так чётко и громко, что немец вздрогнул. Рейх понимал, что, по сути, в этом нет ничего ужасного. Не конец света. Они ведь уже делали это раньше — и не раз. Тогда почему сейчас ему так не по себе? Наверное, потому что с тех пор прошло слишком много времени. Они оба уже давно не те, кем были. У них уже не те отношения, не та позиция — ни внешняя, ни внутренняя. Если раньше их секс был чем-то вроде разрядки, способом сбросить напряжение, дать волю телу, то что это теперь?       Он — проигравший. В чужом доме. На чужой территории. А Союз — победитель.       До этого момента Рейх даже не думал, что тот может использовать всё это как способ "отыграться" — за былые обиды, за предательство, за годы. Всё свелось к дурацкой карточной партии. Неужели он с самого начала знал, чем всё закончится? Конечно. Напоил его, отвлёк, ослабил бдительность... Одурманил! Да, именно! А теперь, спустя столько лет — решил вспомнить, как оно было? Или всё же… он опять себе всё накрутил? Может, Совок и не закладывал под этим ничего такого? Просто чтобы разогнать скуку?       Будет ли он теперь так же сдержан, так же деликатен? Или просто заломит ему руки, прижмёт к столу и возьмёт своё, как положено победителю? Кто его остановит? Они ведь больше никто. И никому не будет дела до того, что какой-то русский, потерянный и списанный, обошёлся бесчестно с каким-то немцем, которому и имя-то теперь никто не называет вслух.       — Эй, Совок… — он резко поднялся, будто на автомате. — Это… Это же всё-таки игра. Понимаешь? Карты, ставки, банальная бравада!       Советы повернулся к нему, в его глазах ничего не дрогнуло. Он подошёл ближе и остановился в шаге.       — Ты мог сказать «нет», — спокойно ответил русский. — Но ты не сказал. Ты играл. Делал ставки. А теперь просто выполняешь условия, на которые сам согласился.       Рейх рассмеялся. Он отступил, сел обратно на стул, но уже не ерзал, только молча смотрел, как Союз расстёгивает пуговицы на манжетах.       — А ты всегда был таким… бескомпромиссным? — спросил он тише.       — Только с теми, кто мне интересен.       Он подошёл сзади, положил ладони на аккуратные плечи. Те чуть вздрогнули, но не отстранились. Тяжёлые пальцы сжались, медленно скользнули по рукам, опускаясь к груди.       — Сними пиджак.       Немец не сразу подчинился. Он дышал поверхностно, взвешивая что-то в голове. Потом медленно встал — и, не глядя на русского, стянул с себя пиджак, бросив его на край стола.       — Ммм... мне казалось, тебе не нравились прелюдия, — попытался разрядить обстановку Рейх.       — Мне нравится, когда ты молчишь и слушаешь.       Его руки уже были на талии Третьего, и тот, казалось, вот-вот сорвётся. Неважно, к двери или в сторону грубой ругани. Но не сделал ни того, ни другого. Лишь хрипло выдохнул, уставившись в пол.       Советский притянул его ближе, крепче обхватывая тело.       — Расценивай это как хочешь , Рейх, — прошептал он почти в ухо, легонько прикусив мочку. — Но ты должен был учитывать это, когда решил прийти в мой дом. Снова.       А потом, оттолкнул его вперёд, лицом к столу, так, чтобы тот опёрся ладонями о столешницу.       — Ты знаешь. Я не тот, кто рвёт в кровь, если не нужно. Но ты почувствуешь меня. До конца.       А Рейх уже и не пытался сопротивляться. Руки на столе дрожали, пальцы бессознательно сжались в кулаки. Глаза закрыты. Всё повторялось. Как раньше. Только теперь не по договорённости, не по взаимному молчаливому согласию. Теперь Союз диктовал условия, и Рейх принимал их, глотая воздух сквозь стиснутые зубы.       Союз провёл ладонью по его спине. Пуговицы рубашки поддавались одна за другой под сильными пальцами, и ткань распахнулась, открывая холодную, почти мраморную кожу. Его голос снова прозвучал, спокойный, почти нежный:       — Расслабься.       Тёплое дыхание на шее обожгло, и Рейх, сам того не замечая, подался навстречу.       — Не дергайся, — тихо.       Тяжёлая рука скользнула вниз по спине, проверяя, помнило ли тело, кому оно принадлежит.       Он снял ремень быстро, с лёгким лязгом, и брюки мягко соскользнули вниз, оставляя Рейха в одном белье. Тот стоял молча, с прямой спиной, будто до последнего цеплялся за остатки достоинства, но дыхание выдавало его: чуть сбивчивое, глубокое, напряжённое.       Союз положил ладонь ему на затылок и мягко надавил:       — Ложись.       Рейх проскулил, но подчинился — почти беззвучно, опустился на стол, прижимаясь щекой к прохладной поверхности. Ладони распластаны по краям, тело вытянуто, подчёркнуто уязвимое, покорно застывшее в ожидании. Вся его идеально выглаженная одежда лежала разбросанной на полу. Он стоял, чувствуя, как спина покрывается мурашками от одного взгляда, ещё даже не касания. Всё было неправильно, обстановка, исход, само присутствие Совка. А главное — это ощущение, почти забытое, но снова болезненно живое: как будто он снова внутри чего-то, откуда давно сбежал. Или пытался. Что он, чёрт возьми, делает? Почему не остановил? Почему не убежал отсюда к чёртовой матери, когда было время? Ответ знал. Потому что хотел. Потому что... только с ним он мог позволить себе вот так — не держать руку на пульсе, не следить за каждым движением, не быть первым, ведущим, решающим. Только с ним было допустимо дрожать. Расслабиться.       Союз закопошился в тумбе рабочего стола, не переставая успокаивающие водить ладонью по напряжённой, натянутой, как тетива, спине.       Жар под кожей мешался с тошнотворным стыдом. Он не мальчик, чтобы мечтать о ком-то сильном, чтобы кто-то прижал, укрыл, дал почувствовать себя не одним против всего мира. Но почему, чёрт подери, это снова так чертовски нужно? Почему именно с ним? Он ненавидел, когда чувствовал себя под этим контролем — будто наконец кто-то понял, как он устроен. Ненавидел, что втайне хотел, чтобы Союз сам всё понял, без слов, сам решился. И ненавидел себя за то, что позволял. Снова и снова.       Он подавлял и желание, и страх, и обиду, которая всегда шла рядом. Он хотел большего, всегда хотел, но гордость душила любые попытки стать уязвимым. Он срывался, прятался за колкость, за хохот, за ругань. Лишь бы не признаться в самом простом: ему было хорошо с ним. Слишком хорошо.       — Расставь ноги шире, — спокойный голос вывел Немца из вязкой пелены мыслей. Почти машинально, он подчинился: развёл ноги шире, крепче прижимаясь щекой к холодной поверхности стола.       Потому что если бы тогда, когда всё только начиналось, он сделал шаг навстречу — серьёзный, настоящий, пришлось бы отвечать. Строить. Не играть, не жалить, не убегать, а быть. И быть рядом. А что если бы он облажался? Если бы оказался слабым, скучным, недостойным? Если бы СССР посмотрел на него по-другому? Не с теплом, не с той тихой улыбкой, а с разочарованием? Он боялся не чувств, а их последствий. Ответственности. Ожиданий. Того, что окажется не тем, кого Советы выбрал бы, будь у него выбор.       И, главное — он правда думал, что всё это давно умерло. Что всё перегорело, переболелось, выветрилось. Что теперь они просто… бывшие. Нет, даже не бывшие, просто знакомые. Люди с общей историей, которые могут вот так выпить, поиграть, поговорить. Без подтекста. Он ведь почти в это поверил. А потом, достаточно было одного взгляда. Одного прикосновения. И всё всплыло. Будто в теле, в коже, в памяти — открылись люки, и всё, что он так тщательно прятал, снова полезло наружу.       А если он уйдёт? Как тогда? Как пережить это снова? Он чувствовал, как дрожит пальцами. Это не страх перед болью. Это страх, что всё снова закончится. Что он снова останется с пустыми руками. Что Русский возьмёт и уйдёт, не обернувшись. А он... опять будет делать вид, что ему всё равно.       — Ты бы хоть пискнул, — лениво протянул Союз, шевеля уже двумя пальцами внутри, медленно разводя их в стороны, как ножницы. — А то лежишь, как мёртвый.       Внутри было жарко, влажно — и до невозможности туго. Видимо, придётся потратить ещё немного времени на подготовку. Он водил пальцами по внутренним стенкам, разминая их, то мягко, то чуть сильнее надавливая. Он не торопился — и сам себе удивлялся. Двигался аккуратно, почти заботливо: круговыми движениями раздвигал внутреннюю плоть, ловил реакцию, прислушивался к дыханию. Пальцы скользили, надавливали, смазывали — терпеливо, даже почти нежно.       Рейх не шелохнулся. Только дышал тяжело, всё лицо горело, раскрасневшееся, как после лихорадки. Незаметно для себя он насадился глубже, стараясь поймать ритм, подстроиться под чужие движения, впустить, ровно настолько, насколько мог выдержать.       — Проснулся?       — Рад, что твой пьяный мозг всё же развязал тебе язык, — голос немца прозвучал глухо, но с привычной ехидцей, стараясь вернуть самообладание. Он слегка повернул голову, пытаясь разглядеть Совка через плечо. — Делай уже, что собирался.       Мужчина тихо хмыкнул, усмехнувшись уголком губ. Опустился ниже, почти накрывая его телом — горячим и тяжёлым. Пальцы продолжали своё дело: медленно и глубоко, намеренно разминая упрямое, слишком долго не тронутое нутро.       — Ты сам этого хотел, — прошептал почти у самого уха, хрипло. — Или напомнить, кто поставил на кон себя?       — Я не отдавал себя тебе! Это был твой выбор! Ты всё это устроил! — сорвался Немец, резко дёрнулся, но только глубже натянулся на пальцы. Простонал, стиснув зубы от боли и стыда.       Русский не остановился, только сильнее надавил рукой ему между лопаток, не давая вывернуться.       — А ты не сказал "нет". Значит, твой выбор — быть здесь. Подо мной. И в этот раз я не позволю тебе сбежать.       Рейх не имел ничего, чтобы возразить или сказать, что он неправ. Это был полный разгром. Большие, натруженные пальцы продолжали активно и с нажимом массировать его нутро. Он был на пределе: слишком яркие и забытые чувства, которые доставляли эти пальцы, сводили с ума. Пьяному сознанию хотелось большего — хотелось вновь ощутить, что значит быть насаженным на этот большой член и кричать, кричать от удовольствия и счастья, что он снова рядом.       — Останься... Я... я хочу этого, — тихо, почти шёпотом пробормотал, скорее, сам себе Третий. — Не уходи.       — Не уйду.       Наконец, влажные и слегка сморщенные от длительного нахождения внутри пальцы покинули тело. Оставляя после себя почти болезненную пустоту. Рейх нетерпеливо поёрзал, всхлипнув, то ли алкоголь так размыл его сознание и стёр все рамки дозволенного, то ли недавние откровения слишком сильно повлияли на и без того перенапряжённый мозг. Но он больше не сжимался, не игнорировал происходящее. Не воспринимал это как затянувшуюся шутку. СССР больше не медлил: извлёк собственный, перевозбуждённый орган, смазывая его лишь остатками смазки и естественной влаги, оставшейся на пальцах. Внутри Рейх был и без того чересчур влажным.       — Хочешь перевернуться?       — Что?       — Лицом к лицу. Думаю, так будет удобнее.       Не сразу поняв, о чём речь, Германия всё же кивнул, тяжело дыша. Пошевелился, сев на локти, и занял нужную позицию, теперь оказавшись лицом к лицу с Русским. Советам открылся почти изломанно-очаровательный вид. Лицо Рейха было покрасневшим, заплаканным, с влажными ресницами и припухшими веками, из-под которых скользили мутные, но яркие глаза. Опухшие, надорванные губы, с тонкой полоской крови в уголке рта, он точно прикусил их в попытке сдержаться. Щёки вспыхнули неровными пятнами, будто от жара, а растрёпанные волосы прилипали к лбу, в беспорядке выбиваясь из аккуратной причёски, к которой тот всегда стремился. Вся его поза была натянутая — как у загнанного, вымотанного зверя, который, несмотря на всё, ещё дышал и старался скалиться. Даже грудь вздымалась рвано, он боролся с собственным телом, предательски дрожащим от возбуждения и усталости.       — Прекрасное зрелище, — медленно выдохнул Союз, чуть склонив голову. — Тебе идёт чёлка.       — Заткнись, — выдавил сквозь зубы Рейх, отводя взгляд.       И тут Третий понял, у них никогда не было секса вот так. Лицом к лицу. Обычно Рейх поворачивался к нему спиной. Тогда он не задумывался над этим, не придавал значения. Но сейчас… Сейчас в голове всё встало на свои места. Скорее всего, тот просто не хотел видеть. Или чтобы его видели. Не хотел смотреть в глаза. Не хотел сближаться по-настоящему.       Так в психологии называют попытку избежать формирования эмоциональной привязанности. Когда телесный контакт возможен, даже желанен — но при этом всё сделано, чтобы не дать чувствам прорасти. Не влюбиться. Не пустить внутрь. Не позволить себе поверить. Лишённый взгляда акт остается физическим, почти обезличенным. Но вот теперь… теперь Союз видел всё: распахнутые глаза, искажающееся от напряжения лицо, дрожащие губы. Это был уже не просто момент между телами. Это был выбор. И он больше не казался ему односторонним.       — Расслабься, — повторил Русский, крепче перехватывая вертлявое тело. — Как же давно я не видел тебя таким...       Утыкаясь носом в подставленное плечо, Третий обвил руками его шею, стараясь прислушаться к словам и действительно расслабиться.       — Ты особо и не стремился, — тихо охнул Рейх, когда горячая плоть проникла внутрь наполовину. Слегка щипало и тянуло от непривычки, но больно не было. — М-м... Полегче, у меня... давно никого не было.       — Заметно, — Союз замер, ласково поглаживая и осторожно сжимая мягкие бока партнёра. Он слегка покачивался из стороны в сторону, позволяя телу адаптироваться. — Сколько?       — Уже лет сорок.       СССР удивлённо взглянул на него, замирая.       — Серьёзно?       — Да... как-то не до этого было.       Советы усмехнулся, вновь начиная двигаться, постепенно погружаясь глубже.       — Просто признай — лучше меня никого нет, — шутливо произнёс он и, под возмущённый стон, вошёл полностью.       Глубоко вздохнув от накрывшего наслаждения, Русский прикрыл глаза и задвигался, постепенно наращивая темп. Движения были глубокими, с каждым толчком проникая всё сильнее, вынуждая тело под ним содрогаться от срывающих голову ощущений. Мягкое, податливое нутро смущённо хлюпало, плотно обхватывая член, сжимаясь на нём то судорожно, то дрожащими пульсациями. Германия, окончательно расслабившись, откинулся назад, позволяя телу раствориться в ощущениях. Он улёгся на прохладную поверхность стола, кожа приятно заныла от контраста температур. Ловко приподняв бёдра, он доверчиво подался навстречу ритмичным толчкам, издавая сдавленные, почти стыдливые стоны. Его пальцы машинально сжимались, не знали, куда себя деть — то хвататься за край стола, то теребить воздух возле тела Русского.       Алкоголь, прежде застилавший разум мутной пеленой, полностью выветрился. Сознание прояснилось — и с ним пришло понимание происходящего. Всё было наяву. Всё по-настоящему. И Рейх, с затаённым трепетом, впитывал каждое движение, каждый горячий выдох, каждый взгляд. Слегка сместившись, он потянулся вниз, опуская ладони на крупные, сильные руки Советов, что крепко удерживали его за талию. Пальцы коснулись кожи, будто прося: «не так сильно». Но тот, не желая терять темпа, перехватил оба тонких запястья, прижав их к столешнице над головой Третьего. Его хватка была сильной и властной, но такой тёплой и аккуратной. Деревянные ножки стола жалобно поскрипывали, угрожающе раскачиваясь под напором двух переплетённых тел. Горячее дыхание обжигало кожу, волосы спутались, пот стекал по позвоночнику. Где-то вдалеке сквозь глухой гул крови в ушах слышались лишь стоны и плеск влажной плоти, сливающейся в одном безумном ритме.       Раз за разом Союз вколачивался глубже, с каждым толчком стремился забраться внутрь до самого сердца, расплавить лёд, впитавшийся в это упрямое, неподатливое тело. Рейх дрожал, от жара, от чувства правильности. Руки больше не сопротивлялись, пальцы впивались в край стола, а спина выгибалась дугой. Воздух стал вязким, кап из меда и пара. Стены звенели от напряжённой тишины, прерываемой только стонами и глухими, влажными ударами.       — Ещё чуть-чуть… — прошептал мужчина наклоняясь ближе, облизал чужую потную шею, сжимая худую талию крепче. Его движения стали прерывистыми, теряли ритм, тяжело давались телу, что вот-вот должно было сорваться с края.       Рейх вцепился в него, ногами обвивая бедра, задыхаясь, тонул. Его низ сладко сводило, всё нутро сжималось в предвкушении, а голос срывался на приглушённые хрипы.       — Сейчас, а-ах… — выдохнул Третий, и почти одновременно с ним Союз глубоко вошёл в последний раз, зарываясь в него до самого конца. Рывок, судорожный выдох, и тело затопила сладкая, обжигающая разрядка.       Германия вскрикнул, выгибаясь, сотрясаясь в финальном судороге вместе с ним, вцепившись в его спину, будто в единственное, что держит его на этом свете.       На несколько мгновений всё стихло. Только влажное, сбивчивое дыхание.       СССР уткнулся лбом в его шею, не двигаясь. Тело Рейха дрожало мелко, но не от боли, а от истощения, от непонимания, как вообще теперь снова жить, дышать, думать. И они просто лежали. Не уходя сразу после случившегося.       — М-м-м...Ты тяжёлый... С-слезь с меня, Союз, — через какое-то время прохрипел Германия, не слишком убедительно толкая грудью навалившееся на него массивное тело. Ноги жалобно подрагивали, руки беспомощно шарили по спине русского, больше напоминая дёрганье измученного котёнка, чем попытку оттолкнуть. — Я тебе что, матрас?       — Ты — самое удобное, что у меня было за последние лет двадцать, — усмехнулся Советский, но всё же нехотя приподнялся, позволяя другому отдышаться.       Германия с облегчением втянул воздух и просто рухнул обратно на спину, разглядывая потолок. Кожа горела, пот катился по вискам, а тело ощущалось ватным — словно его кто-то размотал и снова криво собрал обратно.       Союз, между тем, неторопливо оделся, мельком оглядел бардак в своём рабочем кабинете и с лёгким вздохом принялся за уборку. Из-под стола вытащил мусорное ведро и бросил туда испачканные салфетки и смятые обёртки от конфет — те самые, которые Рейх успел старательно распотрошить, пока они играли в дурацкие карты, переросшие в нечто совсем другое. Скинув с кресла сползшую накидку, он накинул её на спинку обратно. С пола поднял одежду, рюмки и пустую бутылку, после чего вытер со стола тёмные капли пролитого алкоголя, едва не попавшие на документы.       — Чай будешь? — спокойно спросил мужчина, и направился к плите.       Немец хмыкнул и, с трудом сев, подтянул к себе рубашку, прикрыв грудь. Волосы торчали в разные стороны, губы припухли, глаза всё ещё блестели от пережитого.       — Давай. Только сладкий. — Он помолчал, наблюдая, как тот ставит чайник и возится с кружками. — Ты не... Ну, не думай, что я... Просто у меня... Сложно это всё.       — Я и не думаю. — Союз даже не повернулся. — У каждого свои перекосы.       — А у тебя?       — А у меня ты. — Он обернулся на секунду и ухмыльнулся, мягко. — И, кажется, я с этим справлюсь.       Повисла тишина. В воздухе больше не пахло алкоголем и недосказанностью — только крепким чаем и приятной усталостью.       Они сели рядом, кружки в руках, плечи почти соприкасались. За окном начинало светать.