Fine again

Тонкие лучи света пробиваются сквозь тяжёлые шторы. Воздух в доме сухой, пропитанный полировкой старой мебели и запахом кофе. На стенах военные награды, портреты, часы, идущие слишком громко. В этом доме время как будто не идёт, оно стоит на месте, смотрит, наблюдает. Хантер сидит за массивным обеденным столом в кресле-коляске. Верхние пуговицы рубашки на нём расстёгнуты, и под ней виднеются края свежих бинтов. Кожа всё ещё бледная, на шее багровые следы от ожогов. Он держит ложку в левой руке, но дрожащие пальцы не слушаются. Ложка падает в тарелку с супом, и брызги летят на рубашку. — Чёрт, — шепчет он, скрипя зубами. — Держи ложку крепче, — говорит Эвелин, сидящая напротив с чашкой кофе. В очках, с идеальной причёской, в безупречном сером жакете. Он смотрит на неё, не моргая. Секунда. Другая. Затем вытирает рубашку салфеткой, не отвечая. — Ты снова не ел, — продолжает она, не глядя. — Если ты не начнёшь питаться нормально, мышцы не будут восстанавливаться. — Ага, — бросает он глухо. Тишина. Только тик-так часов. Входит Донна, в светлой блузке и фартуке. Она несёт свежий чай, ставит его рядом с Хантером. — Осторожно, горячий, — мягко говорит она. — Добавить мёд? Он кивает. Почти незаметно. — Спасибо. Эвелин смотрит на него поверх очков. — Донна всё утро готовила, — голос матери звучит укоризненно. — Съешь хотя бы половину. — Не голоден, — прошипел Хантер сквозь зубы. — Хантер, не заставляй меня нервничать. Он резко отодвигает тарелку. Рука дёргается от боли, он сжимает подлокотник, срывая дыхание. Донна бросает взгляд на него, и тут же переходит к делу, будто ничего не произошло. — Я позже принесу бульон в комнату, — шепчет она. Хантер молчит. Он не смотрит на Эвелин, но чувствует её взгляд. — Если бы ты больше тренировался в госпитале и нормально питался, сейчас бы уже ходил, — продолжает она, как ни в чём не бывало. — Я был в плену, а не в отпуске, — говорит он резко. — И сколько ты ещё собираешься страдать? Жизнь продолжается, тебе пора взять себя в руки. Он горько фыркает. Лицо искажено усталостью. — Доктор наук, а ни черта не понимаешь. Эвелин долго на него смотрит. — И не обязана, — тихо говорит она. — Моё дело поставить тебя на ноги, а не гладить по голове. Он молчит. Сжимает край стола так сильно, что костяшки белеют. Донна, тихо, почти невесомо, кладёт руку на его плечо. Совсем ненадолго. Просто чтоб он знал: она здесь. — Я поставлю в его комнате увлажнитель. Слишком сухо. Грудь может опять начать болеть, — говорит она, будто в никуда, но смотрит на Эвелин. Эвелин не отвечает, продолжает пить кофе с невозмутимым лицом. Хантер выдыхает и смотрит в окно, на сад. Он будто в клетке. И выбраться некуда. *** Полумрак. Свет от настольной лампы выхватывает очертания комнаты. На полках всё ещё стоят старые фарфоровые фигурки и книги, фото с братом в рамках, где оба смеются. Но самому Хантеру тут тесно. Чуждо. Давит. Он сидит в кресле-коляске у окна, смотрит на улицу. За окном ночь, прохладная, тихая. В доме тишина, в которой слышны собственные мысли. И воспоминания. Самые чёрные. Дверь открывается. Его тело напрягается. Он сжимает пальцы на поручнях, и на секунду кожа становится липкой, вязкой, словно в крови. Короткая вспышка, в голове шум тяжёлых шагов. Хантер поднимает взгляд. Всего мгновение, и реальность возвращается. Эвелин. Как всегда собрана, в строгой тёмной одежде. В руках папка с бумагами. — Завтра к тебе снова приедет военный психолог, — говорит она с порога. — Перестань ему дерзить, поговори с ним нормально хоть раз. Он не отвечает. Только щёлкает пальцем по ободу колеса. Механически. Ритмично. — Не устраивай цирк, Хантер. Мне уже стыдно перед доктором. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Она делает шаг ближе. — Я трачу на тебя время, силы, подключаю все связи. Я всю жизнь вытаскиваю тебя из говна, Хантер. Ты тоже должен постараться хоть раз. Он медленно поворачивает голову. Смотрит на неё. Глаза тёмные. Спокойные. Слишком спокойные. — Знаешь, что самое страшное? — говорит он тихо. Она чуть приподнимает бровь. Но не отвечает. — Что ты, наверное, жалеешь, что я выжил. Да? Напряжение как натянутый трос между ними. — Не говори ерунды, — отрезает она. — Ты мой сын. — Не сын. Обязанность. Он резко толкает коляску, подъезжает ближе, почти впритык. — Я не лабораторная крыса, которую можно довести до нужной формы. Я человек, который был в аду, который всё ещё там каждую ночь, а ты стоишь тут и говоришь мне, что я не так держу ложку?! Он тяжело дышит. Руки трясутся. Лицо пылает. — Я полуживой вернулся, а ты говоришь, что я не стараюсь?! Что, я опять недостаточно тебя устраиваю? Эвелин смотрит на него. Ни слезинки. Ни дрожи. — Ты думаешь, мне сейчас легко? — Мне похуй! — рвётся из него. — Ты опять про себя! — Хантер, я потеряла сына. — Говори точнее: потеряла любимого сына. — Хантер замечает, что на долю секунды что-то дрогнуло в её лице, но она тут же это скрыла. — Уилл никогда так не разговаривал. — её голос оставался сдержанным, но стал тише. — Он был... Эвелин делает паузу, подбирая слова. Внутри у Хантера всё горит. Он сдерживается. — Уильям был человеком, — бросает он. — А не золотой медалью, которую ты всю жизнь натирала до блеска. И кстати... он любил меня. В отличие от тебя. Тишина. Он откидывается назад. Пальцы вцеплены в подлокотники. — Я ненавижу этот дом. Этот запах. Эти стены. Тебя. Но, знаешь, что ужасно? Что, несмотря на всё это… когда ты входишь в комнату, мне легче. Потому что хоть кто-то рядом. И это делает всё ещё хуже. Он замолкает. Лицо дрожит, он на грани. Но уже поздно. Всё сказано. Эвелин молчит. Минута. Вторая. — Я забрала тебя сюда не потому, что ты остался у меня один, — говорит она тихо. — А потому что ты мой. Ты моя ответственность. Даже если ты меня ненавидишь. Она разворачивается. Уходит тихо, не хлопая дверью. Хантер остаётся один, с колотящимся сердцем, с пульсирующими висками.