Глава №1
26 июля 2025 г., 01:14
Тонкие лучи света пробиваются сквозь тяжёлые шторы. Воздух в доме сухой, пропитанный полировкой старой мебели и запахом кофе. На стенах военные награды, портреты, часы, идущие слишком громко. В этом доме время как будто не идёт, оно стоит на месте, смотрит, наблюдает.
Хантер сидит за массивным обеденным столом в кресле-коляске. Верхние пуговицы рубашки на нём расстёгнуты, и под ней виднеются края свежих бинтов. Кожа всё ещё бледная, на шее багровые следы от ожогов. Он держит ложку в левой руке, но дрожащие пальцы не слушаются. Ложка падает в тарелку с супом, и брызги летят на рубашку.
— Чёрт, — шепчет он, скрипя зубами.
— Держи ложку крепче, — говорит Эвелин, сидящая напротив с чашкой кофе. В очках, с идеальной причёской, в безупречном сером жакете.
Он смотрит на неё, не моргая. Секунда. Другая. Затем вытирает рубашку салфеткой, не отвечая.
— Ты снова не ел, — продолжает она, не глядя. — Если ты не начнёшь питаться нормально, мышцы не будут восстанавливаться.
— Ага, — бросает он глухо.
Тишина. Только тик-так часов.
Входит Донна, в светлой блузке и фартуке. Она несёт свежий чай, ставит его рядом с Хантером.
— Осторожно, горячий, — мягко говорит она. — Добавить мёд?
Он кивает. Почти незаметно.
— Спасибо.
Эвелин смотрит на него поверх очков.
— Донна всё утро готовила, — голос матери звучит укоризненно. — Съешь хотя бы половину.
— Не голоден, — прошипел Хантер сквозь зубы.
— Хантер, не заставляй меня нервничать.
Он резко отодвигает тарелку. Рука дёргается от боли, он сжимает подлокотник, срывая дыхание. Донна бросает взгляд на него, и тут же переходит к делу, будто ничего не произошло.
— Я позже принесу бульон в комнату, — шепчет она.
Хантер молчит. Он не смотрит на Эвелин, но чувствует её взгляд.
— Если бы ты больше тренировался в госпитале и нормально питался, сейчас бы уже ходил, — продолжает она, как ни в чём не бывало.
— Я был в плену, а не в отпуске, — говорит он резко.
— И сколько ты ещё собираешься страдать? Жизнь продолжается, тебе пора взять себя в руки.
Он горько фыркает. Лицо искажено усталостью.
— Доктор наук, а ни черта не понимаешь.
Эвелин долго на него смотрит.
— И не обязана, — тихо говорит она. — Моё дело поставить тебя на ноги, а не гладить по голове.
Он молчит. Сжимает край стола так сильно, что костяшки белеют.
Донна, тихо, почти невесомо, кладёт руку на его плечо. Совсем ненадолго. Просто чтоб он знал: она здесь.
— Я поставлю в его комнате увлажнитель. Слишком сухо. Грудь может опять начать болеть, — говорит она, будто в никуда, но смотрит на Эвелин.
Эвелин не отвечает, продолжает пить кофе с невозмутимым лицом.
Хантер выдыхает и смотрит в окно, на сад. Он будто в клетке. И выбраться некуда.
***
Полумрак. Свет от настольной лампы выхватывает очертания комнаты. На полках всё ещё стоят старые фарфоровые фигурки и книги, фото с братом в рамках, где оба смеются. Но самому Хантеру тут тесно. Чуждо. Давит.
Он сидит в кресле-коляске у окна, смотрит на улицу. За окном ночь, прохладная, тихая. В доме тишина, в которой слышны собственные мысли. И воспоминания. Самые чёрные.
Дверь открывается. Его тело напрягается. Он сжимает пальцы на поручнях, и на секунду кожа становится липкой, вязкой, словно в крови. Короткая вспышка, в голове шум тяжёлых шагов. Хантер поднимает взгляд. Всего мгновение, и реальность возвращается.
Эвелин. Как всегда собрана, в строгой тёмной одежде. В руках папка с бумагами.
— Завтра к тебе снова приедет военный психолог, — говорит она с порога. — Перестань ему дерзить, поговори с ним нормально хоть раз.
Он не отвечает. Только щёлкает пальцем по ободу колеса. Механически. Ритмично.
— Не устраивай цирк, Хантер. Мне уже стыдно перед доктором.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Она делает шаг ближе.
— Я трачу на тебя время, силы, подключаю все связи. Я всю жизнь вытаскиваю тебя из говна, Хантер. Ты тоже должен постараться хоть раз.
Он медленно поворачивает голову. Смотрит на неё. Глаза тёмные. Спокойные. Слишком спокойные.
— Знаешь, что самое страшное? — говорит он тихо.
Она чуть приподнимает бровь. Но не отвечает.
— Что ты, наверное, жалеешь, что я выжил. Да?
Напряжение как натянутый трос между ними.
— Не говори ерунды, — отрезает она. — Ты мой сын.
— Не сын. Обязанность.
Он резко толкает коляску, подъезжает ближе, почти впритык.
— Я не лабораторная крыса, которую можно довести до нужной формы. Я человек, который был в аду, который всё ещё там каждую ночь, а ты стоишь тут и говоришь мне, что я не так держу ложку?!
Он тяжело дышит. Руки трясутся. Лицо пылает.
— Я полуживой вернулся, а ты говоришь, что я не стараюсь?! Что, я опять недостаточно тебя устраиваю?
Эвелин смотрит на него. Ни слезинки. Ни дрожи.
— Ты думаешь, мне сейчас легко?
— Мне похуй! — рвётся из него. — Ты опять про себя!
— Хантер, я потеряла сына.
— Говори точнее: потеряла любимого сына. — Хантер замечает, что на долю секунды что-то дрогнуло в её лице, но она тут же это скрыла.
— Уилл никогда так не разговаривал. — её голос оставался сдержанным, но стал тише. — Он был...
Эвелин делает паузу, подбирая слова.
Внутри у Хантера всё горит. Он сдерживается.
— Уильям был человеком, — бросает он. — А не золотой медалью, которую ты всю жизнь натирала до блеска. И кстати... он любил меня. В отличие от тебя.
Тишина.
Он откидывается назад. Пальцы вцеплены в подлокотники.
— Я ненавижу этот дом. Этот запах. Эти стены. Тебя. Но, знаешь, что ужасно? Что, несмотря на всё это… когда ты входишь в комнату, мне легче. Потому что хоть кто-то рядом. И это делает всё ещё хуже.
Он замолкает. Лицо дрожит, он на грани. Но уже поздно. Всё сказано.
Эвелин молчит. Минута. Вторая.
— Я забрала тебя сюда не потому, что ты остался у меня один, — говорит она тихо. — А потому что ты мой. Ты моя ответственность. Даже если ты меня ненавидишь.
Она разворачивается. Уходит тихо, не хлопая дверью.
Хантер остаётся один, с колотящимся сердцем, с пульсирующими висками.
