Глава №2
26 июля 2025 г., 01:22
Он просыпается от собственного дыхания, рваного, сухого. Кажется, будто лёгкие чужие, как будто их забыли заменить, когда собирали его заново.
Хантер открывает глаза. На потолке трещина. Он смотрит на неё каждое утро, и с каждым днём трещина становится всё больше. Или просто он стал больше замечать.
В комнате слишком тихо. Он слышит всё: как капает вода в ванной, как где-то скрипит пол, как из коридора доносится щелчок термостата. Звуки давят, как в подводной лодке. Ни одного живого голоса.
Он поворачивает голову. Медленно. Больно. Как будто даже шевелить глазами требует усилий. На прикроватной тумбочке разбросаны таблетки. Стоит вода. Фото с Уиллом.
Уилл улыбается. Он — нет.
“Уилл умер. А я остался.”
Эта мысль, словно гвоздь в голове, вбивается снова и снова.
"Почему я? Почему не он?"
Он был светлым, сильным, правильным. А Хантер… всегда всё портил.
Он закрывает глаза. Перед ними решётки, пыль, крики. Кровь на полу. Руки, тянущие его в грязь.
Он пытается дышать ровно. Считает.
Но в его голове счёт идёт по-другому:
— Один — отец.
— Два — Уилл.
— Три — я.
Он сжимает простыню. Ткань под пальцами — единственное, что доказывает, что он здесь, а не там.
“Я не хочу тут быть.
Но и там тоже не хочу.”
Всё тело болит. Но ещё хуже пустота, которая становится всё сильнее. Он вспоминает голос матери. Холодный. Чёткий. Прямой. Она говорит всё правильно, и всё не то.
“Она старается, по-своему. Но мне от этого не легче. Я всё равно… один.”
Он поворачивается к окну. Солнце начинает пробиваться сквозь шторы.
Говорит себе:
"Доживи до вечера"
Так он делает каждое утро. Словно это миссия. Пока справляется. Хоть и не знает зачем.
***
Ужин.
Скрип ножа по тарелке режет тишину.
Хантер сидит, ссутулившись, в кресле-коляске. Перед ним жаркое, он почти не ест. Вилка дрожит в пальцах, не от слабости, а от злости, которую он давит в себе уже слишком долго.
Он почти не спит. Почти не говорит. Почти не живёт.
И она сидит напротив. Идеально выпрямленная. Очки на месте. Руки чистые. Вид безупречный.
— Ты снова ничего не ешь, — отмечает Эвелин холодно, без интонации.
— Не голоден, — хрипло отвечает он.
— Тебе нужно восстанавливать силы. Ты и так истощён.
— Ты-то лучше знаешь, что мне нужно, — бурчит он, не глядя.
— Я стараюсь только ради тебя, — говорит Эвелин, поправляя очки на носу.
Он резко отодвигает тарелку. Нож падает. Звук как по стеклу.
— Я тебя не просил.
— Тогда скажи, чего тебе не хватает, — говорит она строго. — Только внятно. Без этого твоего подросткового надрыва. Тебе двадцать семь, не семнадцать.
Он молчит. Просто смотрит в её глаза. У него сжимаются челюсти, костяшки пальцев белеют.
— Чтобы ты перестала смотреть на меня, как на ошибку.
— Я никогда не считала тебя ошибкой.
— Правда? — криво усмехается Хантер. — А кто говорил мне, что я позор имени отца? Что если бы он видел, во что я превращаюсь, то…
— Достаточно. — Резко. Ровно. Как приказ.
Хантер опускает голову.
— Соберись. Ты же солдат, в конце концов.
Он вскидывает на неё взгляд. Тёмный, красный от напряжения.
Эвелин встаёт. Аккуратно забирает свою тарелку.
— Завтра у тебя будет сеанс у психотерапевта. Я договорилась.
Хантер долго смотрит в пустое место, где она только что сидела. Затем хватает вилку, с силой кидает её в стену. Звук глухой, ничего не ломается.
Он закрывает лицо руками.
