Fine again

Посветлело. Хантер, всё ещё на полу, просыпается от звука приближающихся шагов. Тело дрожит, то ли от кошмара, то ли от холода. Он разлепляет глаза. Дверь открывается. Эвелин заглядывает, видит пустую кровать, затем переводит взгляд на пол: — Что валяешься? Лицо строгое. Она проходит, бросает сумку на стул. — Ну сколько можно?! Я тебя не для этого растила. Чтобы ты сопли размазывал по полу и ждал жалости. И что-то в Хантере щёлкает. Он поднимается, на коленях, но медленно, словно бы в этом жесте всё, что у него осталось. Смотрит на неё прямо в глаза. — Знаешь… я думал, ты просто не умеешь любить. — говорит он едким шёпотом, — Или что я этого не заслужил. А потом понял. Тебе приятно видеть, как я гнию. Взгляд Эвелин становится настолько ледяным, что у Хантера пробегают мурашки. — Перестань нести бред. — Тебе хорошо, когда мне больно. Ты приходишь, смотришь, как я разлагаюсь, и довольна. — Говорит он уже увереннее. — Я тебе никогда не был нужен. Но теперь, когда Уилла нет, ты решила, что я должен страдать за него. Что я должен быть наказан за то, что выжил. Она делает шаг к нему. — Ты ни хрена не понимаешь. Ты всегда был... — Идиотом? Слабаком? — перебивает Хантер. — Это ты ни хрена не понимаешь, ЧТО Я ПЕРЕЖИЛ! Его глаза стекленеют. — Но ты не хочешь знать. Ты хочешь, чтобы я сломался. Сдался. Повесился, или вскрылся в ванной. И ты смогла бы сказать (издевается её голосом): «Он всегда был проблемный. Я пыталась ему помочь. Но он сам виноват». — Прекрати! — резко отвечает Эвелин. — Нет. Ты хочешь моей смерти, мама? — его глаза горят огнём, он улыбается. — Не дождёшься. Хантер с трудом встаёт, ноги дрожат. Он держится за кресло, за всё, что может. — Я буду жить. Тебе назло. Я выживу, встану, уйду отсюда, и ты больше никогда меня не увидишь. Он тяжело дышит. — Ты останешься одна. С портретом Уилла и своей чёртовой гордыней. И вот тогда, может быть, ты наконец поймёшь, что потеряла обоих. — Ты... Неблагодарный! — она сжимает кулаки. Он смотрит ей прямо в глаза. Они полны гнева. Его сердце грохочет. — Ну, давай! Ударь меня! Влепи мне пощёчину, как ты делала раньше, — выпаливает он, — тебе ведь хочется! — Замолчи! — шипит она сквозь зубы. Он зажмуривается, будто ждёт. — Ты хуже тех, кто меня пытал. — добавляет он шёпотом. — Потому что они хотя бы били прямо. А ты лицемерная сука. Хантер стоит на ногах, держась за кресло. Тело разрывается от боли и усталости, но он не смеет падать. — Ты... стал чудовищем. — тихо, с презрением. Хантер открывает глаза. Смотрит на неё, прищуривается. — Ты... всегда была. Уильям бы... послал тебя к чёрту, если бы видел всё это. Я сделаю это за него. — говорит он ласково-ядовито, и резко срывается на крик. — Убирайся к чёрту отсюда! И закрой дверь! Он стоит посреди комнаты, тяжело дыша. Виски пульсируют. Сердце колотится, будто хочет вырваться. Последние слова прозвучали как выстрел. Эвелин не говорит ни слова. Просто задерживает на нём взгляд. Холодный, как клинок. Разворачивается и выходит, плотно прикрыв за собой дверь. На секунду тишина. Он закрывает глаза, сжимает кулаки. Грудь ходит ходуном. Хочется разбить зеркало, выбить окно, просто исчезнуть. Но вместо этого он садится. Сползает, оседая на пол, и остаётся так, дыша сквозь зубы, как после удара под дых. Слышит голос. Сначала приглушённый, но через щель под дверью слышно чётко. Эвелин говорит по телефону. — …да, он в тяжёлом состоянии. Совершенно неадекватен, нестабилен. Агрессия, порезы на руках. Ужасно смотреть... Тихий смешок. Её голос — маска. Жалобный, нежный, как у заботливой мамы. Хантер чувствует, как внутри поднимается тошнота. — Он… не справляется. ...да ...да, он раньше употреблял. Я боюсь за него. Следующая фраза пробивает ледяным ломом: — Да, я бы хотела обсудить возможность госпитализации. Он нуждается в постоянном наблюдении. ...Хм ...Может, стоит тогда оформить опеку? У него дрожат пальцы. Сердце останавливается на миг, а потом уходит куда-то в пятки. Так вот, как она решила. Вот до чего дошло. Он вскакивает. Почти падает. Подползает к двери и замирает. Голова прижата к дереву, глаза в пол. — …он сказал, что ненавидит меня, — произнесла она чуть тише, с квази-грустью. — Но я его мать. Я просто не могу смотреть, как он разрушает себя. Я боюсь, что он что-то с собой сделает. Надо спасать его, пока не поздно. Спасать. Он зажимает рот рукой. Иначе бы заорал. Спасать. От кого? От него самого? Или от неё? Он отползает от двери, садится спиной к стене. Глаза стеклянные. Всё внутри кричит, но он не издаёт ни звука. Слова Эвелин эхом отдаются в голове, как яд. "Госпитализация. Опека." Его прошлое сыграет против него. Настоящее тем более. И с её связями... у него нет шансов. Он больше никогда оттуда не выйдет. Он больше не чувствует гнева. Только полное обрушение. Ему становится холодно. Противно. От себя, от неё, от всего. Хантер долго сидит, прижавшись к стене. Ничего не меняется, кроме того, что он дышит. — Так ты правда хочешь, чтобы я исчез… — шепчет он. — Но я не дам тебе этого. Он снова встаёт, упирается руками в стену. Смотрит в зеркало напротив: потухшие глаза, синяки, исцарапанные руки. — Ты не дождёшься. Я выживу. Я тебя переживу. И я уйду отсюда. Своими ногами. Не на каталке и не в мешке. Он смотрит в зеркало, как на врага. — А ты останешься здесь. Одна. С фотографиями, дипломами и твоими бесполезными книжками по психологии. Он сухо усмехается, как будто горло обожгло изнутри.