Собери меня по следам

Конец флешбэка  Кадр статичен. Мужчина сидит перед объективом. Он сидит молча. Несколько секунд смотрит прямо в объектив. Как будто не знает, с чего начать. Как будто ищет, не слова — воздух. «— Подожди. Только… подожди немного, ладно?» Он встаёт. Движения чуть скованные — будто тело уже отвыкло от порывов. Из кадра не выходит, просто отходит к старому шкафу в углу. Тот открывается со скрипом, как больничная дверь в пустом коридоре. Шорох бумаг. Пыль. Он что-то выдёргивает, роняет, наклоняется. Слышно, как глубоко дышит, будто каждое движение даётся через усилие. И вот он поворачивается обратно — в руках старая, потёртая папка с облупленным корешком. Он возвращается, садится. Папку кладёт  на колени. На обложке — пожелтевшие буквы: Уголовный рапорт 0425 Дата: 24 мая 1995 года Имя: Пэк Ёнсу «— Вот эта дата. Это… день, когда мы с тобой впервые встретились.» Он улыбается. Улыбка неуверенная, будто болезненная. «— Тогда я ещё думал, что это обычное дело. Обычный труп. Ничего особенного. — Через семь, восемь месяцев я его раскрыл. Ну, по-настоящему…» Он качает головой, уходит в тишину. Потом говорит почти шёпотом: «— По-настоящему я просто… потерял покой.— До сих пор не нашёл.» Он смотрит вниз на папку. Говорит не отрывая взгляда: «— Я всё ещё помню, как ты стоял на мосту. На окраине города. Была ночь, дорога пустая. Я ехал домой. Я тогда был уставший, злой, ничего не хотел. И вдруг — ты. — На перилах. Один. С портфелем в руке. Рабочим. Таким, какой носят те, кто ещё верит, что утро что-то значит.» Он медленно поднимает взгляд, уже в камеру. «— Ты помнишь? Потому что я — да. — Я помню, как открыл дверь в тот класс. А ты уже стоял посреди. Как будто ждал. Как будто знал, где я буду, и когда.» «— Ты был…» Лицо пустое — не от безразличия, а от усталости, от внутренней пустоты, в которой когда-то была любовь. Он смотрит в камеру. Тихо дышит. Потом начинает говорить. «— Я всё ещё просыпаюсь, будто ты где-то рядом. Сначала не понимаю, где я. Поворачиваю голову, и на подушке — твой запах. Табак. Хотя ты никогда не курил. Он всё равно остался. Он въелся в простыню, в воздух, в меня. И я вдыхаю его, как будто это ты. Как будто можно вдохнуть тебя обратно в мою жизнь.» Он опускает глаза. Его руки лежат на коленях, пальцы медленно сжимаются в кулак. Затем он снова поднимает взгляд. «— Я не хочу это забыть. Ни один момент. Ни одну деталь. Я помню, как ты впервые посмотрел на меня. Ни слова не сказал, но в глазах было всё. Всё, что потом стало нашей жизнью.» Он слегка улыбается, будто вспоминает ту первую встречу. В его голосе появляется дрожь, тон становится тише. «— Помню, как ты заснул рядом со мной в первый раз. Ты спал с рукой на моей груди , лицом ко мне . Я боялся дышать, чтобы не спугнуть. Помню, как твоя рука нашла мою во сне. Помню, как ты выдыхал — тихо, спокойно, как будто всё правильно. И потом… потом я начал считать дни. Считать моменты, когда ты был рядом. Каждую чашку кофе, каждый твой взгляд, каждое «не уходи».Я всё это помню.Каждое твоё прикосновение.Каждую синеву под твоими глазами после бессонной ночи. Первый наш поцелуй» Он встаёт со стула и подходит ближе к камере. Его движения неуверенные, как у человека, давно уставшего от самого себя.  Он вдруг меняется в лице. Опускает руки, начинает медленно тереть запястье. Сначала осторожно, потом — сильнее. Почти болезненно. «— Они снова болят.»Он выдыхает. «— Мои шрамы.— Особенно ночью. Особенно когда тишина такая, что будто мир тебя стирает.— Они зудят, будто под кожей что-то шепчет.» Он поднимает рукав. «— Я не хотел умирать.— Я никогда не хотел умирать.» Он показывает в камеру свои руки. На коже — бледные, перекрученные следы. Старые порезы. Ожоги. Впадины, зажившие, но всё ещё говорящие. «— Я резал себя, потому что так было легче. Потому что боль была… тише, чем пустота. — Потому что я хотя бы знал, что жив. Что дышу.— Потому что иногда проще поцарапать кожу, чем признать, что тебя никто не может вытащить. Даже ты сам.» Он смотрит в камеру. Долго. Без слов. Глаза блестят. Он не плачет — но в его взгляде застыло что-то, что больше, чем слёзы. «— Я оставлял это, чтобы помнить. Чтобы, если однажды забуду тебя — осталась боль.Она как якорь.Если ты исчезнешь — пусть хотя бы она будет напоминать, что я чувствовал.Что я жил. Что я любил.» Он возвращается на стул. Руки дрожат. Снова смотрит в камеру, чуть ближе. Он больше не скрывает, что глаза на мокром месте. «— Иногда мне кажется, что я начинаю терять тебя. Как будто воспоминания — это бумага, которая горит с краёв. Я хватаюсь за края, но они уже в пепле. Я боюсь.Ты был моей первой любовью.Ты остался единственной.И я не знаю, как выжить, если это исчезнет.» Он отворачивается. Пауза. Снова выдыхает, медленно, будто выдавливая из себя последнее. «— Эта любовь меня погубила. Но она же и держала меня живым. Если я забуду — значит, умер.» Он смотрит в камеру в последний раз. «— Прости, что я не успел. Прости, что не удержал.Ты был всем.И остаёшься.»                                    Флешбэк  Он проснулся не сразу. Сперва — тяжесть в веках. Затем — тёплое дыхание где-то у ключицы. Не сон. Не тот — не тёмный, безликий, не скрученный тоской. Это… другой. Он не двигается, не открывает глаза. Боится. Боится сделать вдох — вдруг всё исчезнет. Но дыхание рядом продолжает быть. Ровное, тихое, живое. Тэхён медленно приоткрывает веки.Свет. Утро.И рядом — он. Чонгук. Сопит носом во сне, пол-лица прижато к его груди. Волосы растрепаны. Одна рука лежит у Тэхёна на животе — будто всегда там была.А он… Он лежит, будто под колпаком. Невозможно дышать. Сердце бьётся глухо, как барабан в пустом зале. Это всё правда?Он не смеет шевельнуться. Неужели это его кожа ощущает это тепло? Его грудь — под ладонью Чонгука? Его губы — помнят, как ночью дрожали в поцелуе? Тэхён замирает. Внутри — как будто уронило что-то хрупкое. Хочется отвернуться, зажмуриться, перестать чувствовать.Но он чувствует.О, как он чувствует.Запах — вот он, снова. Лёгкий, древесный, с табачной горчинкой и чем-то сладким, чем-то, что пахнет домом. И этот запах — на его простынях. На его подушке.На его коже.Чонгук тихо вздыхает во сне, сжимает пальцы. И Тэхёну кажется, что это не рука, а петля — только не удушающая, а связывающая.Он не знает, что это.Он не понимает.Ему страшно.Он не помнит, когда в последний раз кто-то так к нему прижимался. Не из вежливости, не из жалости. Просто — будто быть рядом с ним было естественно.Как будто — это было правильно.Он медленно, почти не дыша, поворачивает голову к нему. Смотрит. Лицо Чонгука — совсем близко. Губы приоткрыты. Щека чуть прижата. Ресницы дрожат. И всё в нём — настоящее. Тэхён чувствует вкус этого поцелуя, который ещё не ушёл из его губ. И с каждой секундой ему кажется, что он сходит с ума.Он ведь должен был быть другим. Закрытым. Отстранённым. Никого не пускать. А сейчас…Сейчас он лежит, прижатый к нему всем телом.Сейчас его сердце бьётся так громко, что Чонгук, наверное, слышит его во сне.Сейчас в груди поднимается что-то, от чего хочется закрыть рот руками и зашиться изнутри, чтобы не вырвалось. Это чувство.Это то самое чувство, о котором он не хотел знать. Не хотел признавать.Оно тянется к нему, как весной к солнцу.Он влюбляется.Господи, он влюбляется в него.Во всю силу. По-настоящему. Без обратного пути.И это пугает.Он не знает, что будет дальше.Он не знает, кто выйдет из этой комнаты первым.Он не знает, сможет ли он сказать «останься» вслух.Но в эту секунду — всё молчит. Тэхёна резко дернуло, будто сердце толкнуло его изнутри, и в следующее мгновение почувствовал тепло. Оно не было от солнца. Оно дышало рядом. Чонгук.Он спал, развернувшись к нему лицом, уткнувшись носом в подушку, а рука по-прежнему лежала на талии Тэхёна, будто не хотел отпускать даже во сне. Он сопел негромко, ритмично, как будто весь мир стал мягче, пока он спит.Он не должен был так чувствовать. Не должен был.Тэхён резко поднялся и почти сбежал в ванную. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, и только потом он выдохнул. Прислонился к холодной плитке, пытаясь отдышаться. Он не мог смотреть ему в глаза. Не мог объяснить. Себе — в первую очередь.Вода включилась, не для умывания — просто чтобы заглушить тишину. Он стоял над раковиной, уставившись в собственное отражение. Красные глаза, растрёпанные волосы, и губы… губы, которые всё ещё помнили вкус. — Чёрт… Тем временем Чонгук сел на постели. Тишина, плотная, вязкая, растянулась между ними, даже через дверь. Когда Тэхён всё же вернулся, он не встретил его взгляда. Прошёл мимо, сел у окна, будто спрятался в свет. Чонгук поднял глаза. Говорить в такой тишине — было страшно. Но он всё же заговорил: — Это не из-за алкоголя, — голос тихий, почти срывающийся. — Я знаю, ты мог подумать… но это не он.  Тэхён не ответил, не обернулся. — Я… с первого дня это чувствовал. Когда ты тогда… у моста. Когда взял меня за руку. Когда впервые на меня посмотрел. Я всё понял в ту же секунду. И потом — каждое наше прикосновение, каждый разговор, даже твои злые слова… я всё равно тянулся к тебе. Понимаешь? Тишина. Тэхён всё ещё не смотрел. — И если меня осудят за это… если скажут, что я не такой, пусть. Пусть называют как хотят. Пусть сжигают, как ведьму. Но это — настоящее. Я не умею по-другому. Мне всё равно, что говорит этот мир. Мне важно, что чувствую я. И я… чувствую тебя. Его голос стал немного хриплым, будто он сдерживал дыхание, слова, всё сразу. — И если ты не ответишь, я всё равно скажу. Потому что это правда. Тэхён сжал пальцы. Он не обернулся. Но его плечи дрожали. И в этой дрожи было всё — и страх, и растерянность, и трепет, и то самое чувство, которое уже невозможно было прятать.Тэхён молчал ещё несколько секунд, но не мог удержаться. Он не мог больше прятать то, что терзало его изнутри. — Каждый раз… — Тэхён начал, голос слабый, едва различимый. — Каждый раз, когда ты рядом, я… чувствую дрожь. Не могу это объяснить. Не понимаю, что со мной. Почему меня тянет к тебе? Почему именно ты, Чонгук? Почему… Он замолчал на мгновение, оборачиваясь, наконец, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах было что-то уязвимое, что-то, что он скрывал от самого себя. Но сейчас не мог скрыть. Не мог. — Ты… ты стал моим успокоением, — тихо сказал Тэхён, голос, казалось, ломался под тяжестью слов. — После всего этого. После всех этих смертей, после всего, что я видел… Мне не было легко. Я не знал, куда идти. Но когда ты рядом, когда я чувствую твой запах… когда вижу твой взгляд, слышу твоё дыхание… Я не знаю, как это работает, но ты становишься моим светом. Тэхён закрыл глаза, на мгновение потерялся в своих словах. Когда он продолжил, его голос звучал всё более мягко и уязвимо. — Я пытался это заглушить. Отрицал. — Голос Тэхёна дрогнул. —Но правда в том, что… ты стал моим светом. В этой долгой, холодной зиме… Он медленно подошёл к кровати и сел рядом, их плечи почти касались. Он наконец повернулся к Чонгуку и посмотрел в глаза — и в этот момент было видно всё: страх, боль, любовь, которую он так долго пытался спрятать. — Может, это не имеет смысла. Но когда ты рядом… мне хочется жить. Они долго сидели рядом, плечом к плечу. Всё остальное теперь было между строк. В дыхании. В дрожи пальцев. В том, как Тэхён всё ещё сжимал ткань брюк на коленях, будто боялся снова потерять равновесие. Чонгук первым протянул руку. Коснулся запястья. Осторожно, будто прикасался к фарфору — как к чему-то, что может треснуть от одного неловкого движения. Тэхён не отпрянул. Не убрал руку. Чонгук накрыл его ладонь своей. — Можно?.. — тихо спросил он. — Можно… мы будем вместе? Вопрос прозвучал почти по-детски. Почти беззащитно. И в этом — вся правда.Не «хочешь ли ты отношений», не «давай попробуем». А — можно?Словно он не был уверен, что заслуживает.Тэхён всмотрелся в него. Глаза Чонгука были полны напряжения, но не страха.Тэхён не ответил сразу. Он развернул ладонь, вложил пальцы в его руку, сцепил их.Тепло. Настоящее. Здесь.Он посмотрел вниз, туда, где их руки слились в одну точку. И сказал: — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, где окажусь через год. Но если ты рядом… — он поднял глаза, — мне не страшно. Чонгук ничего не ответил. Только притянул его ближе. Тихо, молча, аккуратно. Так, как будто просил разрешения каждым движением.  Тэхён не отстранился — когда наоборот уткнулся лбом ему в плечо — Чонгук выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать. … Они шли по улице медленно, не торопясь, будто боялись спугнуть это хрупкое чувство, которое только-только проросло между ними. Время, кажется, слегка замедлилось. Каждый шаг казался важным, каждое движение — обострённым до предела.Чонгук шёл рядом. Руки в карманах, взгляд в снег под ногами, но иногда — совсем случайно — его плечо чуть касалось Тэхёна. Словно бы невзначай. Но не было ничего невзначай.Тэхён ловил на себе этот взгляд — короткий, ускользающий, будто украденный. И отвечал. Иногда — с полуулыбкой, а иногда просто взглядом в ответ. Без слов. Без объяснений. Это было всё, что им нужно.В кофейне они сели у окна Тэхён обхватил ладонями кружку с чёрным кофе. Руки у него были холодные, и кружка обожгла, но он не отпустил. Напротив — Чонгук. Спокойный. Немного молчаливый. Губы чуть подрагивают, когда он смотрит на него. Как будто хочет что-то сказать. Как будто боится, что если скажет — всё станет слишком настоящим.И тогда — пальцы. Чонгук медленно протянул руку через стол. Не спеша. Осторожно. И коснулся его руки. Сначала еле-еле — кончиками пальцев. Тэхён посмотрел на них. Потом — на Чонгука.Взгляд в глаза. На секунду — всё стихло. Все люди в кафе, шорохи, музыка — всё исчезло.Чонгук провёл пальцами по запястью. Неуверенно. Почти извиняясь. Но не отстранился. Тэхён стоял на крыльце, когда Чонгук чуть смущённо усмехнулся, вылезая из машины. Снег по-прежнему тихо падал, и на прощание он обернулся. — Я… позвоню, — сказал он. — Или ты мне. Как хочешь. — Я хочу, — тихо ответил Тэхён, глядя, как он отходит, спрятав руки в карманы. Он не сразу уехал. Сидел в машине, пока фигура Чонгука не скрылась за дверью. Только тогда, глубоко вдохнув, включил фары и повернул к дому. Город ещё спал — серый, уставший . И только Тэхён внутри кипел. Он не знал, что с ним, но чувствовал каждую клетку тела. В груди было горячо и страшно. Когда он вошёл в дом, его чуть не сбил с ног Джин. В шортах, без майки, растрепанный, с зубной щёткой в зубах, он встал посреди коридора, как охранник в бане. — Ты где, чёрт тебя возьми, был?! Тэхён устало закатил глаза, стягивая пальто. — С каких пор ты интересуешься моей жизнью? Ты вроде не моя мама. — С трёх часов ночи, когда я проснулся и увидел, что тебя нет, — огрызнулся Джин, выплёвывая зубную щётку в стакан и упираясь руками в бока. — Я уже думал, ты… — он махнул рукой. — Короче, ты что, у кого-то ночевал? очень выразительный. — А если да? Джин нахмурился. — Так. Это уже не шутки.  Тэхён прошёл мимо него, неся с собой запах кофе, сигарет и чего-то ещё нового, невесомого — как след от прикосновений. — Впервые за долгое время я что-то чувствую. — Ну хоть не мёртв внутри, уже прогресс, — пробурчал Джин и пошёл на кухню. — Кофе сделай, — крикнул Тэхён сверху. — Только на этот раз не жги его, как свою репутацию в институте! — Да пошёл ты! Тэхён улыбнулся. И в груди что-то сжалось, сладко и больно. Следующий день. 9:47 утра. — Опять? — голос Юнги был сухой, с оттенком бессилия. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на тело, прикрытое одеялом. — Сколько ещё? — Столько, сколько ему надо, — пробормотал Тэхён, нагибаясь к месту преступления. Они стояли на пересечении двух улиц в старой части города. Прямо на пешеходном переходе — тело женщины. Лет семидесяти, может чуть больше. Бежевый Кардиган и чёрная длинная юбка, сумка с картошкой рассыпалась по асфальту. Смерть наступила от глубокого удара в шею. Почерк — чистый, аккуратный, уверенный. По почерку уверены что это Джокер. — Но где, чёрт побери, карта? — Хосок нервно потёр виски. — Он всегда оставляет карту. — Не всегда, — спокойно ответил Чимин. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к машине. Ветер теребил его волосы.  — Но… бабка? — Юнги сжал зубы. — За что ей? Тэхён молчал. Его взгляд скользил по серому асфальту, по тёмному пятну крови, по валяющейся в стороне деревянной трости. Он видел смерть почти каждый день, но сегодня… сегодня было ощущение неправильности. Абсурда. — Её звали Кан Ёнхи, — тихо сказал он. — Восемьдесят три года. Жила одна. Соседи сказали — добрая, вечно кормила кошек. Никаких долгов, судимостей, врагов. Ни с кем не судилась. Единственная жалоба — вечно ругалась на подростков, что шумят под окнами. — Значит, Джокер решил расчистить район? — с горечью сказал Хосок. — Прекрасно. Теперь у нас убийца-градостроитель. — Что-то здесь не так, — пробормотал Тэхён. — Он… оставлял карты, потому что хотел говорить с нами. А теперь — молчит.   … — Господи… — Хосок прикрыл рот рукавом. — Здесь… словно музей безумия. Старенькая однушка на первом этаже. Низкие потолки, пожелтевшие от времени стены, плотные шторы, не пропускающие дневной свет. Комната будто застыла во времени. Пыль. Запах старой бумаги. И повсюду — газеты. — Здесь сотни выпусков, — тихо сказал Чимин, медленно шагая между штабелями. —24.05, 26.05… Она их собирала. Сортировала по дате… — И смотри, что обводила, — Юнги поднял одну из выцветших полос. Его пальцы указывали на заголовок, подчёркнутый синим маркером: «Третий труп за неделю: следы карты на теле». — Она следила за ним, — выдохнул Тэхён. Он стоял у шкафа, где на внутренней стороне дверцы были приклеены вырезки. Каждая статья, каждый снимок, где упоминался «Джокер». — Это не просто интерес, — сказал Юнги. — Это… фанатизм. — Она им восхищалась, — добавил Хосок, вытащив из ящика блокнот. Там, аккуратным почерком: «Они не понимают его. Но я понимаю. Я тоже хочу быть достойной». Тэхён нахмурился. Его взгляд остановился на фотографии, приколотой к стене булавкой. Газетный снимок — туманное изображение силуэта в пальто, спина, уходящая в переулок. — Она была одержима им, — сказал Тэхён медленно. — Может быть… даже завидовала его жертвам. — Что, если она сама себя подставила? — предположил Чимин.  Наступила тишина. Сквозь пыльные шторы пробивался блеклый свет. — Слишком много символов, — выдохнул Хосок.  — Мы пропустили что-то, — тихо сказал Тэхён.  Тэхён открыл дверь участка плечом — рука дрожала. Свет ламп резал глаза. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу.В коридоре пахло бумагой, дешёвой растворимой кавой и чем-то ещё — едва уловимым, но знакомым. Запах сигарет. Он прошёл дальше, в сторону стены нераскрытых дел. Рядом уже стоял Намджун, ссутулившийся, в пальто накинутом на одно плечо. — Инспектор, — кивнул Тэхён. — Тэхён. — Намджун даже не повернулся. Только выдохнул дым — сигарета дымилась между пальцами. — Что нового? —Найдена убитая женщина. Пожилая. Кан Ёнхи. Перекрёсток у старой аптеки. Рядом — ничего. Ни карты, ни записки. Только тело. Всё чисто. Почерк — слишком знакомый. — Джокер, — выдохнул Намджун. Всё ещё не смотрел на него. Тэхён молчал, глядя на то, как едва шевелится пепел на кончике сигареты. — Курили? — спросил он, почти не думая. Намджун, наконец, повернулся. Тень под глазами, губы сухие. — Да, — коротко сказал он. — Голова гудит. От всего этого. От этой чертовщины. Тэхён не ответил. Он подошёл к стене. Медленно. Будто ноги налились свинцом. На доске перед ним — фотографии. Пять лиц. Пять жизней, о которых уже никто не спросит. Почерк один и тот же. Почти без изъяна. Он провёл пальцем по фотографиям. — Пять. Пять тел.Пять смертей, и всё — как будто по нотам. Ни одной ошибки. Ни одного лишнего движения. — Ни улик. Ни связи, — сказал Намджун, подходя ближе. — И даже карта не всегда остаётся. Слишком умный. Тэхён стоял перед доской, как будто это было окно в чужую душу. Его глаза медленно скользили по фотографиям: учителя Пэк Ёнсу, девочку Хан Аре, женшина Ким Юра,Мальчишку Пак Ёнмин,  теперь — бабушка, Кан Ёнхи, с рассечённым горлом. Все такие разные. Пол. Возраст. Социальное положение. Районы. Ни одной явной связи. Но был он. Джокер. Тень. Почерк. Смех, которого никто не слышал. Тэхён взял с полки папку, вытащил распечатки улик. Его пальцы дрожали — от холода, от бессилия, от чего-то большего. — Ты кто… — прошептал он, глядя на одну из записей. Он начал делать то, что всегда ненавидел — рисовать в уме. Портрет. Обрисовать чудовище из воздуха. Не на бумаге — в голове. Контур за контуром.Он точно наблюдает. Это видно по деталям. Он не просто убивает — он наказывает. За что? Кто его судьи? Кто его враги?Он умен. Не оставляет ничего случайного. Даже если нет карты — тело говорит. Позы. Места. Время.Он — не спешит. Значит, ему нравится это. Или он ждёт. Игру продолжает не из нужды — из желания. Возраст? Не старый. Слишком энергичный. Слишком точный. Мужчина? Почерк… да. Почерк скорее мужской. Или наученный быть таким. Одиночка. Наверное. Но не отшельник. Может быть один из нас. Нет, нет. Стоп. Это уже паранойя.Тэхён провёл рукой по виску. Сердце стучало неровно.Он не оставляет следов. Ни ДНК. Ни волосков. Ни отпечатков. Он не спешит, но и не заигрывается. Он уверен. Он, мать его, уверен в себе.Тэхён отступил от доски. Сделал пару шагов назад. Сел на край стола, глядя прямо в лица мёртвых. Что, если… он уже был рядом? Или есть рядом? Тэхён встал. Подошёл ближе. К самой середине доски. Наклонился. Вгляделся в лица жертв. Потом — в саму доску. В пустоты между снимками. В белые пятна, где ещё не появились фото. — Где ты, ублюдок? — прошептал он. — Когда ты выйдешь из своей тени? Он знал — это всё ещё начало. Он знал — Джокер смотрит.