Жёлтые огни

Дни после исчезновения тянулись как вязкая смола. Снег продолжал падать, как будто накрывая белым саваном нашу жизнь. Люди в посёлке избегали моего взгляда. Все знали, что Марья пропала, но никто не говорил вслух, чтобы не накликать беду. Я ждал любого знака. Каждый раз, когда на болоте вспыхивал огонёк, я вскакивал и подходил к окну. Сердце сжималось. Но огни проплывали мимо, будто не замечая меня. Я стал видеть сны. В снах я брёл по болоту, руки тянулись вперёд. Я кричал «Марья!», но в ответ раздавался смех. Огоньки складывались в глаза, смотрели на меня. Я просыпался в холодном поту. Иногда я просыпался, а в комнате слышался шум, как будто кто‑то ступал по полу. Я брал топор, но никого не было. Печь угасала быстрее, как будто кто‑то присваивал её тепло. Я писал в дневник всё, что видел, чтобы не сойти с ума. Так появились эти записи. Однажды вечером я нашёл в сарае старую тетрадь. Она была спрятана под поленницей. На обложке — выцветшие буквы, которые едва читались. Я открыл. Это были записи Макара. В тетрaди он рассказывал, как построил дом, как зимовал, как видел огни. В одной записи он писал: «Третью ночь подряд вижу огни. Они появляются в тумане, плывут, как живые. Вчера слышал голос моей покойной жены, она звала меня. Я вышел на болото. Огоньки стали больше, вокруг появились тени. Я почувствовал, как ноги тянет вниз. Вспомнил, что огни — души утопленников, и остановился. Теперь боюсь смотреть в ту сторону. Но что если это действительно она?». Дальше запись обрывалась. В другой записи он писал о Шелабе — семикрылом медведе, который охраняет болото. «Когда я увидел Шелабу, понял: это страж. Нельзя его тревожить. Если вы увидите медведя в тумане, кланяйтесь и уходите». Эти слова насторожили. Я никогда не видел медведя, только следы. Но что, если когда‑нибудь увижу? Затем я нашёл листок с аккуратным почерком: «Если исчез кто‑то дорогой, иди к болоту ночью. Возьми с собой огонь — свечу. Не смотри на огни, пока идёшь. Скажи: “Хозяева, я пришёл с добром, отпустите душу”. Если они захотят, они отдадут. Но будьте готовы заплатить». Внизу была приписка: «Цена может быть разной. Иногда они требуют слова, иногда — кровь». Я прочитал и затих. Значит, есть шанс? Или это лишь очередная легенда, которую придумали, чтобы дать надежду? Я решил попробовать. Я подготовился: зажёг свечу, надел тёплую одежду, привязал к поясу верёвку, чтобы не утонуть. Вышел на улицу. Небо было ясное, морозное. Звёзды холодно сверкали. Я подошёл к болоту, почти не дыша. Туман лежал низко. Я спрятал взгляд, как было написано. Шёл на ощупь, пока не почувствовал, что земля стала мягкой. Зажёг свечу и произнес: «Хозяева, я пришёл с добром, отпустите Марью. Я ничего не беру». Туман зашевелился. Вдалеке вспыхнули огни. Они медленно приблизились, окружили меня полукругом. Казалось, что это глаза. Вдруг один из огней отделился и плавно опустился к моим ногам. Я услышал шёпот: «Что ты дашь взамен?» Я дрожал. «Всё, что у меня есть», — сказал я. Огонёк колебался. «Ты отдашь память?». Я не понял. «Память?». «Память о городе, о прошлой жизни, о цифрах, о метро…». Я молчал. Это было важно для меня. «Или отдай сердце», — добавил голос. Я ощутил, как что‑то сжимает грудь. Свеча затрепетала, туман стал густым. Я глубоко вдохнул морозный воздух. «Я не отдам сердце, но отдам память», — прошептал я, сам не понимая, что говорю. В тот же миг огни вспыхнули, как звёзды, и погасли. Туман разорвался. Я упал на колени. В глубине болота услышал всплеск, словно что‑то тяжёлое поднялось из воды. Воздух наполнился запахом мха и рыбы. Слёзы лились сами собой. Я не знал, что совершил. Вернувшись домой, я почувствовал странное. Когда пытался вспомнить, как выглядели московские станции метро, не мог. Я знал, что ездил в метро, но не помнил ни цвета стен, ни звука поезда. Я вспоминал университет, но лица преподавателей расплывались. Вместо этого в голове возникали образы болота, огней, тумана, медведя. Я запаниковал. В тот момент понял: цена была реальна. Я действительно отдал память. Но вернулась ли Марья? Следующие дни я ждал чудо. Я обходил болото, слушал. Ничего. Я винил себя. Может, надо было отдать что‑то другое? Или моя жертва была не той? Постепенно я понял: нельзя торговаться с тем, чего не понимаешь. Я попытался помириться с мыслю, что Марья ушла. Но внутри жило чувство недосказанности. Всё, что происходило, казалось, вводило в заблуждение. Дни превращались в туман, недели — в белые пятна.