«Удары судьбы II: Пепел трона»

Топкапы. Январь. Гарем. Снег тихо ложился на крыши дворца, будто укутывая древние стены Топкапы белым покрывалом тишины. Январское утро было холодным и ясным; ветер с Босфора приносил с собой морозный воздух, от которого дрожали занавеси в длинных коридорах гарема. В дальних покоях слышались приглушённые женские голоса — служанки суетились, перешёптывались, подолгу задерживались у решётчатых окон, гадая, когда именно прибудут дочери султана Сулеймана. Гарем жил в напряжённом ожидании. Уже неделю шли приготовления: чистили ковры, проветривали покои, приносили из дворцовых кладовых редкие ткани, чтобы украсить будущее жилище султанш. В каждом взгляде — предвкушение, в каждом движении — тревога. Прибытие султанских сестёр всегда означало перемены. В покоях Баш Кадын Айшель стоял аромат мускуса и свежего граната. Воздух был тяжёл от тепла очага, огонь тихо потрескивал, отражаясь в золочёных чашах и на белом лице госпожи. Айшель сидела у низкого стола, перелистывая персидский манускрипт, подаренный ей Мурадом перед уходом в поход. Её движения были медленны — живот заметно округлился, и каждая зима давалась ей тяжелее, чем прежде. На стене висел расшитый гобелен с изображением львов — подарок от Хюррем. Он напоминал: власть не терпит слабости. — Госпожа… — раздался тихий голос Нигяр, её доверенной служанки. — Ваша наложница принесла вести. Кареты султанш уже пересекли мост. Они будут к вечеру. Айшель подняла глаза, в её взгляде мелькнула задумчивость. — Значит, уже сегодня... — произнесла она негромко, убирая ладонь с живота. — Приготовь всё к их встрече. Пусть в моих покоях всё будет безупречно. Валиде должна видеть, что гарем под надёжной рукой. Нигяр поклонилась и исчезла, оставив госпожу в её тишине. Айшель осталась одна. Мысль о приезде султанш волновала её: каждая из них несла с собой память о прошлом — и тайные обиды. Особенно Айше Хюмашах — женщина с острым умом и тяжёлым характером. Но Баш Кадын знала: она — первая. Она — лицо гарема при отсутствии султана. За стеной слышался детский смех — Ахмед и Абдулла бегали по коридору, заставляя нянь гоняться за ними с предупреждениями. Айшель улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. Мурад в походе. Никто не знает, когда он вернётся. Его письма редки, коротки и пахнут порохом. В соседних покоях, где пахло жасмином и ладаном, Сенем с трудом поднималась с ложа. Её беременность протекала нелегко. Лицо осунулось, глаза потемнели. Она проводила утро, глядя в окно, за которым кружились снежинки. Рядом с ней стояла служанка — молодая, испуганная, словно не привыкшая к капризам госпожи. — Где врачевательница? — раздражённо спросила Сенем, держа руку на спине. — Снова заставляет ждать? — Простите, госпожа, она у госпожи Санавбер… — тихо ответила девушка. — У Санавбер? — холодно переспросила Селин. — Значит, она теперь важнее меня? Сенем откинулась на подушки, губы её дрогнули. Она помнила, как Мурад смотрел на Санавбер — с теплом, которое редко появлялось в его взгляде. Хотя та давно не была в фаворе, её мудрость и спокойствие вызывали уважение даже у Валиде. А теперь — ещё и беременность. Сенем знала: каждая беременная женщина во дворце — соперница. Особенно сейчас, когда султан далеко. Санавбер сидела у жаровни в своих покоях. Огонь освещал её лицо, мягко подчеркивая зрелую красоту. Рядом, на ковре, играла её дочь — маленькая Махпейкер, уже подросшая, с серьёзными глазами и тихим голосом. — Матушка, — сказала девочка, поднимая взгляд. — Когда вернётся повелитель? Санаубер улыбнулась, но в её улыбке было столько печали, что ребёнок сразу притих, поглаживая свои живот . — Когда Аллах позволит, дитя моё. Сейчас ему нужна сила, а нам — терпение. Дверь приоткрылась, и внутрь вошла Рабия. На ней было простое, но изысканное платье из шёлка глубокого цвета индиго. Её шаги были лёгкими, но в глазах — усталость. — Санавбер, — тихо сказала Рабия, приближаясь. — Я слышала, султанши уже в пути. — Да, — ответила Санавбер. — Всё готово. Но в их приезде — не радость, а тревога. Хюррем всегда собирает дочерей, когда чувствует опасность. Рабия присела рядом, опустив взгляд на пламя. — Опасность… — повторила она задумчиво. — Гарем словно море перед бурей. Айшель сильна, но слишком уверена. Сенем завистлива, и это видно всем. А Хюррем... она видит дальше, чем мы все. Санавбер кивнула. — Мы должны быть осторожны. Мурад далеко, а женщины во дворце всегда были оружием в чужих руках. Обе замолчали. Ветер за окном усилился, дуновение холода пробежало по комнате. В покоях Валиде царила особая тишина. Хюррем сидела на подушке у окна, держа в руках письмо, пришедшее из похода. Её лицо было бледным, глаза — уставшими. На столике рядом лежали чётки из красного янтаря. Лалезар подошла, осторожно склонившись. — Повелитель пишет, госпожа? — Пишет, — коротко ответила Хюррем. — Скупыми словами. Говорит, что путь труден, враг упрям, а сердце его в Стамбуле. Лалезар опустила взгляд. — Гарем готов к приезду султанш. Баш Кадын приказала подготовить павильон. Хюррем на мгновение прикрыла глаза. — Хорошо. Пусть всё будет достойно их званий. Я хочу видеть, кто из них явится с миром, а кто — с намерением посеять сомнение. Она поднялась, выпрямившись. Её походка осталась такой же величественной, как и прежде. — Скажи Айшель, чтобы встретила сестёр от имени гарема. Сегодняшний вечер станет началом нового круга судьбы. Солнце клонилось к закату, когда во двор Топкапы въехали три кареты, украшенные золотом и гербами султанского дома. Звук копыт эхом отозвался в стенах, и женщины гарема высыпали к окнам, чтобы увидеть прибытие султанш. Айше Хюмашах вышла первой — гордая, красивая, в плаще из алого бархата, с холодным выражением лица. За ней — Фатьма, более мягкая, задумчивая. Последней — Гевхерхан, чьи глаза светились добротой и любопытством. На мраморной лестнице их встречала Айшель, в сопровождении Нигяр и служанок. Её взгляд был спокойным, улыбка — ровной. — Добро пожаловать в Топкапы, султанши, — сказала она тихо, но твёрдо. — Дворец скучал по вашим голосам. Айше Хюмашах скользнула по ней взглядом, слегка усмехнувшись. — Надеюсь, гарем под твоей рукой не забыл, кто истинные дочери династии, Айшель Султан. Айшель опустила голову — ровно настолько, чтобы не назвать это поклоном. — Ни на миг, госпожа. Позади них уже начинали сгущаться сумерки. Снег снова посыпался с неба, словно напоминая: за этими мраморными стенами начинается новая зима — зима интриг, гордости и молчаливого ожидания вестей с войны.

***

Топкапы. Ночная тень заговора Сумерки давно легли на город, и над мраморными крышами Топкапы поднимался густой дым от жаровен. Ветер с пролива бился в ставни, выл в щелях, словно предвещая беду В одном из дальних залов, куда редко доходили шаги евнухов, горел тусклый свет. Пламя свечей трепетало, отражаясь в бронзовых чашах, на стенах танцевали тени. Мелис стояла у окна. На ней было тёмное платье, волосы спущены, губы сжаты в тонкую линию. Её глаза сверкали — не от слёз, а от решимости. Она слышала, как за дверью шепчутся охранники, как по каменному полу приближаются тяжёлые шаги. Дверь открылась. Халиль-паша вошёл, как всегда — уверенно, в меховой накидке, запахнув ворот. Его лицо было хмурым. — Они прибыли, — произнёс он низким голосом. — Фатьма, Гевхерхан и Айше Хюмашах. Хюррем устроила приём в честь их возвращения. Гарем кипит, как котёл. Мелис медленно обернулась. — Значит, настал момент. Всё идёт так, как я ждала. Паша нахмурился. — Я предупреждал, Мелис. Это опасно. Пока Мурад жив, любая ошибка станет гибелью. Она подошла ближе, пальцы её мягко коснулись его плеча. — Жив? — тихо повторила она, глядя прямо ему в глаза. — А если дворец поверит, что он мёртв? Если весть о его смерти распространится не с улиц, а из самого сердца гарема? Из уст Валиде? Халиль отпрянул, словно услышав проклятие. — Ты безумна. — Нет, — спокойно ответила Мелис. — Я вижу дальше, чем ты, мой паша. Хюррем дряхлеет, её власть держится лишь на письмах сына. Одно ложное письмо — и дворец рухнет в смятение. Сёстры начнут спор за власть, гарем разделится, Халиль-паша возглавит совет, а на трон возведут Хасана. Она произнесла имя ребёнка с особым нажимом. В её голосе звучала смесь боли и мщения. — Хасан — сын крови Сулеймана, — продолжила Мелис. — Его рождение было забыто, его имя — скрыто. Но теперь настало время вернуть его право. Паша прошёлся по комнате, сжимая руки за спиной. — Если узнают, что это ложь… — Не узнают, — прервала она. — Письмо подделано лучшими писцами. Подпись — точная, даже запах сургуча тот, что используют в военных ставках. В нём говорится: “Повелитель пал под Османлы-депе, тело его не найдено”. Хюррем первая получит его. Она не станет ждать подтверждения — боль ослепит её. Она поверит. Мелис подошла к столу, взяла сложенный лист, перевязанный чёрной лентой, и положила перед Халилем. — Отправишь утром через доверенного человека. Пусть слух идёт по цепочке: Хюррем — Айшель — Диван — весь Стамбул. К полудню весь дворец будет рыдать. Паша долго молчал. В его глазах отражался страх — и слабая, почти незаметная искра надежды. — Если это сработает… — наконец произнёс он. — Хасан станет тенью, за которой пойдут недовольные. Совет поддержит. А ты? Что получишь ты, Мелис? Она улыбнулась — холодно, едва заметно. — Я верну то, что потеряла. Моё имя. Мою дочь. Мою кровь. Она приблизилась к нему вплотную, её голос стал шёпотом: — И ты, мой паша, получишь место рядом со мной. Не рядом с Фатьмой, которая всегда была чужой, а со мной — той, ради которой стоит рискнуть. Халиль закрыл глаза, и, когда вновь открыл — в них уже не было сомнения. Он взял письмо. — Да будет так. Мелис отступила к окну. За ним бушевала метель, снежинки падали на решётку, плавясь, будто слёзы. — Пусть зима станет свидетелем, — прошептала она. — Завтра дворец проснётся без повелителя.

***

Ночь ещё держалась над Топкапы, когда по коридорам прокатился тихий, но неумолимый звон приказа. Стража и евнухи, прибывшие по велению Мелис и Халиль-паши, шагали как отлаженный механизм, их лица были бесстрастны, движения — точны. Каждый шаг отдавался по мрамору эхо, разрезая тишину, будто предвещая беду. Сенем, спящая вместе с Дильрубой и Мехмедом, проснулась от тяжёлого стука в дверь. Она ещё не успела понять, что происходит, как комната наполнилась чужими тенями. Евнухи ворвались без промедления. Их руки были быстры, но не грубы настолько, чтобы сразу сломить сопротивление. — Руки прочь! — закричала Селин, пытаясь закрыть собой детей. — Не смеете! Я мать! Я фаворитка Султана Её крик прозвучал звонко, пронзая каменные стены. Она упиралась всем телом, пытаясь удержать малышей. Дильруба прижималась к ней, из глаз ребёнка текли слёзы, Мехмед пытался вырваться, не понимая, что опасность реальна. Евнухи не дрогнули. Один из них осторожно, но твёрдо схватил Мехмеда, другой — Дильрубу, третий отодвинул Сенем в сторону. Она упиралась ногами и руками, опиралась о дверной косяк, падая на холодный мрамор. Боль сковала тело, но дух остался нетронутым. — Вы не вправе, — шептала она сквозь зубы, — я не отдам их! Один из евнухов приложил руку к её плечу, пытаясь силой подчинить. Сенем выгибалась, цеплялась ногтями за пол, волосы разлетелись, глаза горели яростью. Но вскоре её загнали в коридор, где уже стоял паланкин, покрытый бархатом. Евнухи подвели её к нему, осторожно, словно боятся повредить матери. — Куда вы меня ведёте? — спросила Сенем, но никто не ответил. Только тихий шёпот приказов, скрип мрамора и дыхание стражи сопровождали её движение. Детей увели по соседним коридорам, их крики эхом отдавались в залах. Сенем слышала каждый вздох, каждый плач — и каждый удар по её сердцу, будто молотами. Она пыталась повернуться, чтобы увидеть, где малыши, но руки удерживали её жёстко; её взгляд скользил по стенам, запоминая каждый контур, каждый поворот, каждый шаг, который разлучал её с детьми. Её привели в старые покои — сырой, давно забытый угол дворца, где каменные стены были холодны даже летом. Окно одно смотрело на двор, через него пробивался свет фонарей, отражаясь в льду, образуя странный узор. Евнухи закрыли дверь, оставив её одну с болью и страхом. Сенем опустилась на каменный пол, прижимая к груди пустые руки. Она знала: дети теперь далеко, под контролем чужих людей. Её сердце рвалось, но тело оставалось живым. Она слышала, как по коридорам идёт смятение, слышала шёпот служанок и других матерей. Рабия тихо подошла к двери, прикоснулась к ручке, но стража не позволила войти. — Они увели Валиде, — шепнула Санавбер, стоя за углом, — никто не знает, куда. Селин поняла, что потеряла не только детей, но и опору всего гарема — мать султана, Валиде, исчезла. Мир дворца перевернулся. Внутри её рвалось отчаяние, смешанное с яростью. Она знала, что сопротивление будет бесполезным, но дух её не сломлен. В ту ночь каменные стены старых покоев услышали всё: крики матерей, шаги стражи, приглушённые вздохи и обещания, шепотом данное самой себе — вернуть детей, сохранить верность и не позволить власти чужих разрушить то, что принадлежало семье. Сенем осталась жива, но её мир был уже разделён: часть — с детьми, в руках врагов, часть — в старых, холодных покоях, где оставалась только она и её упрямство.

***

Январь 1540 года, Стамбул. Топкапы, некогда сияющий символ османской мощи, утопал в хаосе и предательстве. Снег за окнами гарема падал густыми хлопьями, заглушая крики, но не страх, что пропитал воздух. Мраморные коридоры, украшенные изразцами с цветочными узорами, теперь отражали тени вооруженных евнухов, чьи шаги звучали как удары судьбы. В покоях, где некогда Хюррем Султан плела свои интриги, Мелис-Хатун, одетая в алый кафтан, расшитый золотыми нитями, восседала на троне валиде. Ее темные глаза сверкали, как обсидиан, а улыбка была холодна, как мрамор под ее ногами. Перед ней стояла Фатьма Султан, дочь Сулеймана, чьи руки дрожали от гнева и страха. "Ты думаешь, я не вижу твоих замыслов, Мелис? — бросила Фатьма , ее голос дрожал, но держался твердо. — Мой муж, Халиль-паша, может быть твоим псом, но я — дочь Фирузе Султан. Я не предам брата!" Мелис наклонилась ближе, ее дыхание коснулось щеки Фатьмы, как холодный ветер. "Твоя преданность трогательна, хатун, но бесполезна. Хюррем в моих руках, а твой Мурад... он не вернется. Слухи уже ползут: султан пал в битве с персами. Скоро янычары провозгласят нового правителя — моего Хасана." Фатьма сжала кулаки, ее ногти впились в ладони. "Ты лжешь! Мурад жив, и он раздавит тебя, как Сулейман раздавил бунтовщиков!" Мелис рассмеялась, ее смех эхом отразился от стен. "Посмотрим, хатун. А пока — в покои. Твои сестры ждут." Айше Хюмашах Султан, запертая в соседней комнате, сидела на шелковых подушках, ее лицо было бледно, как снег за окном. Она, всегда державшаяся в тени своих сестер, теперь чувствовала, как ее мир рушится. "Гевхерхан, что мы будем делать? — шептала она младшей сестре, чьи запястья были стянуты шелковыми шнурами. — Мелис отравила гарем. Айшель кричит, Сенем в родах, дети исчезают..." Гевхерхан, с глазами, полными слез, но горящими решимостью, ответила: "Мой Мехмед-Гирей узнает. Он с Мурадом — они идут. Мы должны продержаться, Айше . Передай записку Шах-хубан — она спрячет нас, как прячет Назлы." Айше кивнула, но ее сердце сжималось от страха. Она вспомнила слова отца, Сулеймана: "Гарем — это шахматная доска, где пешки становятся королевами... или жертвами." Она украдкой сунула записку служанке, молясь, чтобы та дошла до Шах-хубан. Шах-хубан Султан, сестра покойного Сулеймана, сидела в своих покоях, где стены хранили память о былом величии. Ее руки, покрытые тонкими морщинами, гладили волосы Назлы, дочери Мелис, маленькой девочки с невинными глазами. "Ты не виновата в грехах матери, — шептала Шах-хубан, укрывая девочку покрывалом. — Но я должна спасти гарем." Она знала о перевороте — слухи доносились через Лалезар, верную служанку Хюррем, которая рисковала жизнью, передавая записки. Шах-хубан написала послание Рабии: "Скрывай Юсуфа. Я помогу, если смогу. Но Мелис следит за мной." Она передала записку через тайный ход, что вел к садам, где снег скрывал следы. В это время в старых покоях, пропитанных сыростью и страхом, Сенем Султан боролась за жизнь. Ее рыжие волосы прилипли к лицу, пот и кровь смешались на простынях. Роды начались раньше срока, вызванные ужасом и насилием. "Мои дети... Дильруба, Мехмед... где они? — хрипела она, сжимая руку повитухи, запуганной евнухами. — Не дайте им умереть!" Повитуха, дрожа, шептала: "Ханым, я пытаюсь... но приказ Мелис..." Сенем закричала, когда новая схватка разорвала ее тело. В дверях появилась Мелис, ее силуэт в алом кафтане был как кровавое пятно. "Кончай это, — бросила она повитухе. — Ни она, ни ее отродье не должны жить." Сенем, собрав последние силы, плюнула в сторону Мелис: "Ты... проклята... Мурад вернется... за мной... за всеми!" Ее крик оборвался, когда жизнь покинула ее тело. Близнецы, мальчик и девочка, родились мертвыми, их крошечные тела лежали неподвижно на окровавленных простынях. Рабия, стоявшая у двери, зажала рот, чтобы не закричать. Айшель, избитая и ослабленная, упала на колени, чувствуя, как ее собственный ребенок шевелится в утробе. "Сенем... нет... — шептала она, слезы текли по ее синякам. — Это не конец." Рабия, мать Юсуфа, спрятала сына в тайной нише за гобеленом, где хранились старые ковры. Ее беременность была тайной, но страх за нерожденного ребенка сжимал сердце. "Санавбер, — шепнула она, найдя сестру Айшель в темном коридоре. — Мы должны бежать. Мелис убьет всех детей Мурада." Санавбер, прижимая Махпейкер, кивнула: " Айшель в опасности — ее били, роды могут начаться. Но я слышала, Лалезар передает записки. Есть надежда." Они спрятали записку для Шах-хубан под плитой в бане, где пар скрывал их движения. "Мурад должен знать," — шептала Рабия, ее голос дрожал от решимости. Махидевран Султан, в своих скромных покоях, наблюдала за хаосом с холодной улыбкой. "Хюррем, ты пала, как я когда-то, — думала она, грея руки у жаровни. — Но Мелис — глупа. Янычары предадут ее, как предали Османа II." Она написала записку своему сыну Орхану, шехзаде, которого Сулейман признал: "Собери верных в Манисе. Если Мурад падет, ты — наш шанс." Махидевран не вмешивалась, но ее сердце билось в ритме мести — за Мустафу, за годы унижений. В походном лагере, в степях Анатолии, Мурад IV и Мехмед-Гирей стояли у костра, их лица освещали языки пламени. Сипахи и крымские всадники готовили коней, несмотря на метель. "Матушка похищена, — рычал Мурад, сжимая рукоять сабли, подаренной Сулейманом. — Мелис и Халиль заплатят кровью. Историю Османской империи не пишут предатели!" Мехмед-Гирей, с глазами, полными ярости, добавил: "Гевхерхан — моя жизнь. Если ее тронут, я приведу татар и сожгу Стамбул, как в старых походах Чингисхана!" Они обсуждали план: быстрый марш через заснеженные перевалы, тайные гонцы к Давлет-паше в Эдирне, чтобы тот привел подкрепление. "Михримах поддержит нас, — сказал Мурад. — Ее дочь Лале больна, но она не оставит семью." Снег скрипел под сапогами, но их решимость горела ярче огня. В гареме Лалезар и Сюмбюль, верные Хюррем, рисковали жизнью, передавая записки. Лалезар, пробираясь через темные коридоры, где факелы отбрасывали зловещие тени, шептала Рабии: "Валиде жива, я чую. Мы найдем ее. Держитесь, ханым." Сюмбюль, старшая и мудрая, координировала служанок, пряча еду для матерей и детей. "Османские гаремы видели и худшее, — говорила она. — Помните казнь Мустафы? Хюррем выстояла тогда. Мы выстоим теперь." Атмосфера в Топкапы была густой от горя: запах крови, крики Сенем, плач Дильрубы и Мехмеда, уведенных в неизвестность, шорохи заговора. Снег за окнами падал, как саван, но в сердцах матерей — Айшель, Рабии, Санавбер — тлела надежда. Мурад шел, и с ним — возмездие.

***

Январь 1540 года, Стамбул. Топкапы был погружен в хаос, где крики матерей и звон оружия смешивались с воем зимнего ветра. Снег, падающий на мраморные дворы, скрывал следы предательства, но не мог укрыть боль, что разрывала гарем. Муаззез Мелис Султан, захватившая власть, правила железной рукой, но искры сопротивления разгорались. Фирузе, Хатидже и Шах-хубан Султан вели Рабию, Санавбер, Айшель и детей — Дильрубу, Мехмеда, Юсуфа и Махпейкер — через тайный ход к Босфору, где надежда на спасение мерцала, как звезда в ночи. В это же время Мурад IV и Мехмед-Гирей приближались к Стамбулу, готовые столкнуться с наемниками Муаззез Мелис, а Айшель, борющаяся с преждевременными родами, висела между жизнью и смертью Тайный ход, узкий и сырой, вел от бани гарема к берегу Босфора. Его стены, покрытые мхом и следами веков, хранили память о беглецах, спасавшихся во времена бунтов. Фирузе, с ее знанием дворцовых тайн, шла впереди, ее факел отбрасывал дрожащие отблески на камни. "Скорее, — шептала она, ее голос был хриплым от напряжения. — Евнухи Муаззез идут по пятам." Хатидже поддерживала Айшель, чьи стоны эхом отражались в туннеле. Рабия, прижимая Юсуфа и держа за руку плачущую Дильрубу, шептала: "Тише, моя девочка. Мы почти на свободе." Санавбер, неся Махпейкер, чей слабый плач разрывал сердце, держалась рядом с Шах-хубан, которая вела маленького Мехмеда. "Мама... где мама? — всхлипывал он, его рыжие кудри, унаследованные от Сенем, прилипли к мокрым от слез щекам. Шах-хубан, сжав его руку, ответила: "Она смотрит с небес, мой ягненок. Мы защитим тебя." Туннель закончился у железной решетки, за которой шумел Босфор, его воды сверкали под луной, несмотря на снег. Фирузе, вспоминая старые рассказы о бегствах при Мехмеде III, надавила на скрытый рычаг, и решетка со скрипом открылась. Холодный ветер ворвался внутрь, неся запах соли и свободы. "Лодка ждет, — сказала Фирузе, указывая на темный силуэт у берега, где верный гребец, подкупленный Шах-хубан, держал весла. — Мы переправимся в Ускюдар." Но шаги за спиной заставили их замереть. Евнухи Муаззез, с кинжалами в руках, появились в туннеле, их глаза сверкали в свете факелов. "Стойте, предательницы! — рявкнул один, огромный африканец со шрамом. — По приказу Муаззез Мелис Султан, никто не покинет гарем!" Хатидже, не колеблясь, выхватила кинжал из рукава. "За династию Османов!" — крикнула она, бросившись на ближайшего евнуха. Ее лезвие вонзилось в его плечо, и он рухнул с воплем. Фирузе схватила факел и швырнула его в другого, заставив его отступить. Шах-хубан, прикрывая Дильрубу и Мехмеда, крикнула: "Бегите к лодке!" Рабия и Санавбер, поддерживая Айшель, рванулись к выходу, но бой был яростным. Хатидже дралась, как львица, ее кафтан порвался, кровь текла по руке, но она не отступала. "За Сулеймана! За Мурада!" — кричала она, отбиваясь от нападавших. Фирузе, используя знание туннеля, толкнула каменную плиту, заблокировав проход, давая группе время добраться до лодки. На берегу Босфора их ждала повозка, укрытая сеном, чтобы скрыть беглецов. Гребец, верный слуга Шах-хубан, помог погрузить детей. Дильруба и Мехмед, дрожа от холода и страха, прижались друг к другу, их слезы смешивались с каплями снега. "Мы спасем вас, — шептала Шах-хубан, укрывая их покрывалом. — Вы — кровь Османов." Рабия, с Юсуфом на руках, и Санавбер, с Махпейкер, забрались в повозку, но Айшель, корчась от боли, едва могла двигаться. "Роды... — хрипела она. — Я не успею..." Фирузе, с глазами, полными слез, сказала: "Мы не оставим тебя, ханым. Держись.

***

Повозка, запряженная двумя лошадьми, тронулась по заснеженной дороге к Ускюдару, ее колеса скрипели под тяжестью беглецов. Внутри, на грубом сене, Айшель лежала, ее лицо было бледным, как снег за окном. Боли становились невыносимыми, каждая схватка отдавалась в ее теле, как удар молота. "Мой ребенок... — шептала она, сжимая руку Санавбер. — Не дайте ему умереть, как близнецам Сенем..." Санавбер, сама беременная, гладила сестру, ее голос дрожал: "Ты выживешь, Айшель. Ты — баш-кадын. Твой ребенок — надежда Мурада." Рабия, сидя с Юсуфом и Дильрубой, молилась, ее губы шевелились беззвучно: "О Аллах, сохрани их." Фирузе, знавшая основы повитушничества, взяла на себя роль акушерки. "Дыши, ханым, — шептала она, разрывая подол своего кафтана, чтобы сделать повязки. — Одна повитуха в дестве показала и рассказала мне основы . Мы справимся." Хатидже, с окровавленной рукой, следила за дорогой, готовая к бою, если наемники Муаззез найдут их. Шах-хубан, укачивая Мехмеда и Махпейкер, пела колыбельную, чтобы заглушить стоны Айшель. "Тише, мои ягнята, — шептала она. — Скоро мы будем в безопасности." Роды были мучительными. Повозка тряслась на ухабах, снег проникал через щели, а холод кусал кожу. Айшель кричала, ее ногти впивались в сено, но Фирузе оставалась спокойной. "Я вижу головку, — сказала она, ее руки работали быстро, несмотря на качку. — Тужься, госпожа!" Айшель, собрав последние силы, закричала, и через мгновение раздался слабый плач. "Девочка!" — воскликнула Фирузе, поднимая крошечное тельце, завернутое в лоскуты. Санавбер заплакала от облегчения, Рабия перекрестилась, а Дильруба, глядя на младенца, прошептала: "Как мама..." Айшель, ослабевшая, но живая, коснулась дочери. "Назови ее... Джерме , — хрипела она. — В честь моей матушки." Но радость была недолгой — шум копыт раздался вдали. Наемники Муаззез были близко.

***

В это же время Мурад IV и Мехмед-Гирей достигли окраин Стамбула. Их войско, измученное маршем через заснеженные перевалы Анатолии, стояло у ворот города, где янычары Халиля и наемники Муаззез Мелис готовили засаду. Снег падал густыми хлопьями, мешая видеть, но Мурад, с саблей в руке, был подобен льву. "За матушку! За империю!" — рявкнул он, его голос перекрыл вой ветра. Мехмед-Гирей, с крымским луком в руках, добавил: "За Гевхерхан! За наших детей!" Их сипахи и татарские всадники, числом около тысячи, выстроились в боевой порядок, их доспехи звенели под снегом. Наемники Муаззез, нанятые за золото и обещания земель, вышли из теней. Это были головорезы — албанцы, боснийцы, даже наемные мамлюки, чьи лица были скрыты масками. Их предводитель, огромный воин с ятаганом, крикнул: "Султан Мурад, сдавайся! Трон принадлежит Хасану!" Мурад рассмеялся, его смех был холоден, как сталь. "Хасан — вымысел Мелис! Я — сын Сулеймана, и моя сабля споет вам о праве!" Он бросился вперед, его клинок сверкнул, разрубая первого наемника. Битва началась. Сипахи Мурада, с их длинными копьями, врезались в ряды наемников, чьи крики смешивались с хрустом снега. Мехмед-Гирей, стреляя из лука, поражал врагов с точностью, достойной крымских ханов. "За Гевхерхан!" — ревел он, пуская стрелу за стрелой. Янычары Халиля, разделенные в верности, начали колебаться — некоторые, помня присягу Османам, переходили на сторону Мурада. "Султан жив!" — кричали они, поворачивая сабли против наемников. Битва была яростной, но короткой. Снег окрасился кровью, тела падали на землю, а Мурад, весь в грязи и крови, стоял над предводителем наемников. "Где моя мать? — рычал он, приставив саблю к его горлу. — Где Хюррем?" Наемник, харкая кровью, прохрипел: "В подвалах... Муаззез Мелис... она правит..." Мурад одним ударом завершил его жизнь. "Вперед, к Топкапы!" — приказал он, и войско двинулось к дворцу, их шаги гремели, как гром. В повозке, укрытой сеном, Айшель держала новорожденную Джерме, ее слабый плач был надеждой. Фирузе, Хатидже и Шах-хубан, вместе с Рабией и Санавбер, охраняли детей — Дильрубу, Мехмеда, Юсуфа и Махпейкер. Но копыта наемников приближались. "Они нашли нас!" — крикнула Хатидже, хватая кинжал. Фирузе, с глазами, полными решимости, сказала: "Мы выстоим. За Османов!" В этот момент вдали раздался рог — Мурад был близко. Спасение шло, но время истекало.