«Удары судьбы II: Пепел трона»

Дворец Топ-Капы.Вечер. Гарем. Покои Валиде-султан. Женщина средних лет восседала на резной тахте, украшенной тончайшими узорами. Алый кафтан, накинутый поверх чёрного платья, струился по подушкам мягкими волнами, будто кровь, смешанная с ночной тенью. Руки её, сложенные на груди, мерцали отблесками рубинового колье — дар ныне покойного повелителя Сулеймана. Рыжие волосы были уложены в идеальную причёску, и поверх них покоилась тяжёлая корона, столь же алая, как и камни на её груди. Даже через годы было видно: это женщина, чья воля могла согнуть судьбу, как тонкое золото в руках мастера. — Сюмбюль… Сюмбюль, подойди ко мне, — произнесла она выверенно спокойно, но голос её дрогнул краешком — как будто напряжение последних месяцев снова легло на плечи. Двери покоев скрипнули, и в комнату шустро вошёл низковатый, круглолицый евнух в синем, богато расшитом кафтане. Его шаги звучали чуть торопливо — Сюмьбюль -ага всегда чувствовал настроение своей госпожи лучше других. Он склонился, улыбнувшись так, что глаза превратились в узкие лучики. — Моя госпожа, вы меня звали? — Да, звала. — Хюррем слегка наклонилась вперёд, прикрыв плечи краем кафтана. — Есть новости по восстановлению левого крыла дворца? Там продолжают работу? Сюмбюль отвёл взгляд, на мгновение задумавшись, словно подбирал слова осторожно: — Госпожа… ремонт идёт, да. Но… — он поднял глаза, полные тревоги. — Мастера говорят, что некоторые стены обрушились сильнее, чем казалось. Последствия бунта… до сих пор напоминают о себе. На миг воцарилась тишина. Где-то за ширмой мягко потрескивали масляные лампы. Хюррем медленно вдохнула, пальцы её сжались на кафтана. — Два месяца прошло, Сюмбюль. Два месяца, а гарем всё ещё дышит пеплом. Ничто так не портит воздух, как следы предательства… Она закрыла глаза, будто она снова слышала крики той ночи: огонь, мольбы, свист стали, шаги самозванца Хасана, кровь невинных. Сюмбюль почтительно кивнул: — Работы ускорили, госпожа. Я лично поставил над мастерами надзор. Но левое крыло… словно пропитано бедой. Женщины жалуются, будто ночью слышат плач… — Плач? — Хюррем открыла глаза, и в них блеснуло что-то острое. — Это память. Гарем помнит всё. Сюмбюль опустил голову: — Да, госпожа. Она медленно поднялась с тахты, тяжело, будто каждая драгоценность на её плечах весила пуд. Подошла к окну, откуда в вечерной темноте виднелись огни города. — Сюмбюль-ага, — произнесла она, не оборачиваясь, — кто остаётся под наблюдением после бунта? Я хочу знать всё. Гарем должен быть очищен. Евнух заметно напрягся. — Госпожа… список большой. После казни Мелис и её сына… многие боятся. Айшель Султан до сих пор плохо спит. Рабие Султан взяла на воспитание детей Сенем. Санавбер-хатун… её беременность вызывает беспокойство у лекарей. Хюррем резко обернулась: — Санавбер? Что с ней? — Лекари говорят — слишком много волнений. Она старается скрывать, но вы же знаете… после той ночи у многих сердце, что будто трещит при каждом шорохе. Хюррем вздохнула глубоко, закрыв глаза: — Все мы треснули, Сюмбюль… но я не позволю дворцу развалиться вместе с нами. Она подошла ближе, пристально глядя евнуху в глаза: — Завтра хочу видеть отчёт. По каждому из гарема. Состояние. Жалобы. Кто с кем говорит, кто чего боится. Мы ещё долго будем лечить эти стены… и эти души. Сюмбюль прильнул к земле в поклоне: — Как прикажете, валиде-султан. Хюррем слегка смягчила взгляд. — И ещё, Сюмбюль… — Слушаю. — Я жду Михримах. Пусть придёт. Мне нужно говорить с дочерью. Евнух кивнул и поспешил к двери, легонько придерживая рукав кафтана. Когда он исчез, Хюррем мягко опустилась обратно на тахту, взглянув на рубиновые камни в своей короне. — «Сулейман…» — прошептала она в темноту. — «Если бы ты видел, во что превратилась твоя империя…»

***

опочивальня Хюррем Султан Ветер с Босфора тихо шевелил лёгкие завесы на окнах. В покоях Хюррем горели несколько лампад, отбрасывая на стены мягкий золотистый свет. Она сидела у низкого стола, обложенная письмами и донесениями, но её взгляд был усталым — мысли явно были далеко от бумаг. Тихие шаги нарушили тишину. Михримах вошла неспешно, опустив голову, но всё же стараясь держаться с достоинством, как подобает старшей дочери султана. — Матушка… — голос дрогнул, и Михримах чуть сжала пальцы, будто собираясь с духом. — Можно ли мне поговорить с вами? Хюррем отложила перо и подняла взгляд. — Подойди, девочка моя. Что тяготит твоё сердце? Михримах опустилась рядом, спрятав руки в рукавах. Лишь через мгновение она решилась заговорить: — Давлет-паша… — она резко выдохнула, словно эти слова резали изнутри. — Он совсем меня не замечает. Будто я — тень в собственном доме. Каждый день он всё дальше, матушка. Я говорю — а он слушает, но не слышит. Смотрю — а он не смотрит в ответ. Её губы дрогнули. — Я ведь старалась… Я терпела. Но сколько можно? Его будто холодная стена окружает. Хюррем тихо коснулась её руки. — Мужчины, доченька, иной раз бывают слепы к тому, что у них под носом. Но Давлет — не злодей. Скорее, погружён в дела государственные. Ему нужно время. А тебе — терпение. И всё же… — Она прищурилась внимательнее, — ты не сказала мне главного. Что же он сделал? Михримах хотела ответить, но вдруг дверь распахнулась так резко, что обе женщины вздрогнули. Лалезар калфа ворвалась, едва переводя дыхание. Лицо её было бледным, как мел, а руки дрожали. — … валиде… — голос сорвался. — Простите… но должно быть вы услышите это немедля… Хюррем поднялась с места, уже чувствуя холод в груди. — Что случилось, Лалезар? Говори. Калфа сглотнула, пытаясь удержать себя в руках. — Хатидже… Хатидже Султан… сегодня ночью… Она не смогла закончить. Но слов и не требовалось — выражение её лица говорило всё. Михримах прикрыла рот ладонью. — Нет… тётушка… — прошептала она. Хюррем застыла на мгновение, словно время вокруг неё оборвалось. Потом медленно опустилась на ближайшее кресло. — Да будет милостив к ней Всевышний… — прошептала она глухо. — Сколько она терпела… сколько болела… Лалезар вытерла глаза и добавила: — И ещё… во дворце поднят переполох. Гонцы прибыли с вестью: бывший великий визирь… Ибрагим-паша… направляется в столицу. Говорят, он уже близко. Хюррем резко подняла взгляд — в нём вспыхнула та самая сталь, от которой дрожали и враги, и союзники. — Ибрагим? Сейчас? Когда умерла Хатидже?.. Михримах в ужасе отступила на шаг. — Матушка, это не может быть случайностью… Хюррем медленно поднялась, поправляя пояс, словно готовясь к встрече, которая способна изменить всё. — Нет, доченька. Ничего случайного не бывает. А если Ибрагим возвращается… значит, буря, которая давно собиралась над дворцом, наконец накрыла нас.

***