«Удары судьбы II: Пепел трона»

Рабия проснулась от тихого шороха за шторой. Не открывая глаз, она попыталась понять, где находится — мягкость постели, запах сандалового дерева и дорогого амбрового масла, глубокая тишина, в которой не слышно привычного гаремного гула. Потом вспомнила всё: вечер, хаммам, долгую дорогу по золотым коридорам, встречу с Мурадом. И ночь. Она осторожно приоткрыла глаза. Сквозь плотные шторы едва пробивался серый предрассветный свет. Рядом, на подушке, спал султан — его лицо во сне казалось моложе, спокойнее, без той вечной тени усталости, что днём делала его старше своих лет. Одна рука Мурада лежала поверх одеяла, другая — на подушке, в нескольких пальцах от её лица. Рабия замерла, боясь дышать. Она смотрела на него и не могла поверить, что это случилось. С ней. После всего. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнялась на локте. Тело ломило приятной, тягучей болью — следствием долгого забвения и непривычной близости. Волосы разметались по подушке, пахли розами и дымом ночных свечей. На запястье всё ещё виднелся чуть стёршийся узор хны, который служанки нарисовали вчера. Надо было уходить. Таков был обычай: наложница не должна оставаться в постели султана до полного рассвета, если только он сам не прикажет иначе. Но Мурад спал крепко, и Рабия не решилась его будить. Она бесшумно сползла с высокого ложа, нащупала ногами мягкий ковёр и замерла, оглядываясь в поисках одежды. Вчерашнее платье — тёмно-синий бархат, сорочка, шаровары — было аккуратно сложено на сундуке у стены. Кто-то из слуг позаботился об этом, пока они были заняты друг другом. Рядом стояли расшитые туфельки. Рабия подошла, взяла в руки сорочку — тонкий шёлк прохладно скользнул по пальцам. Она оглянулась на Мурада — он не шевелился. Одеваться пришлось быстро и бесшумно. Сначала сорочка, упавшая мягкими складками до щиколоток. Потом шаровары — она натянула их стоя, балансируя на одной ноге, боясь потерять равновесие и упасть. Кафтан накинула прямо на голые плечи, не став заморачиваться со сложными застёжками — только запахнула полы и подхватила поясом. Волосы, ещё вчера уложенные в сложную причёску с жемчугом, теперь свободно падали на спину, путаясь и цепляясь за бархат. Жемчужные нити она сняла с тумбочки и зажала в кулаке. Обувшись, она сделала шаг к двери и замерла. Повернулась. Подошла к ложу. Осторожно, едва касаясь, поправила сползшее одеяло на плече Мурада. Задержала взгляд на его лице — тёмные ресницы, глубокие тени под глазами, горькая складка у губ, даже во сне не исчезающая. — Спи, мой султан, — прошептала она одними губами. — Я вернусь. Если позволишь. И выскользнула за дверь. --- В коридоре было сумрачно — факелы почти догорели, стража у дверей стояла неподвижно, как каменные изваяния. Старший из стражников, увидев Рабию, едва заметно склонил голову — знак уважения, которого она не удостаивалась никогда. Она прошла мимо, стараясь ступать твёрдо, хотя ноги дрожали. В конце коридора её ждали. Лалезар-калфа стояла, прислонившись к колонне, скрестив руки на груди. Увидев Рабию, она выпрямилась и подошла. — Жива? — спросила без улыбки, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Да, — Рабия поправила волосы, понимая, как она сейчас выглядит — растрёпанная, в мятом платье, но счастливая, вопреки всему. — Идём. Валиде ждёт. — Валиде? — сердце Рабии ёкнуло. — Сейчас? Так рано? — Валиде никогда не спит, когда в гареме происходят важные события. А твоя ночь — событие, — Лалезар развернулась и пошла вперёд, не оглядываясь. — Не отставай. --- Дорога до покоев Хюррем заняла четверть часа. Они шли через внутренние переходы, мимо ещё спящих комнат, мимо служанок, уже начинающих утреннюю уборку. Те при виде Рабии опускали глаза, но Рабия чувствовала их взгляды — любопытные, завистливые, оценивающие. К утру весь гарем будет знать, кто провёл ночь с султаном. В приёмной Валиде горели свечи — десятки свечей, отражающихся в золотой посуде и полированном мраморе. Хюррем сидела в кресле у окна, за которым только начинал разгораться рассвет. На ней был тёмно-вишнёвый халат, расшитый серебряными нитями, волосы убраны под лёгкую накидку. Она пила кофе из маленькой чашки, и вид у неё был такой, будто она не ложилась вовсе. — Подойди, — сказала она, даже не обернувшись. Рабия подошла и опустилась на колени, коснувшись лбом ковра. — Встань, — голос Хюррем был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Дай посмотреть на тебя. Рабия поднялась, стараясь стоять прямо, не прятать взгляд. Хюррем окинула её долгим, изучающим взглядом — с ног до головы. Заметила растрёпанные волосы, мятое платье, жемчужные нити в кулаке. Уголки её губ дрогнули — то ли в усмешке, то ли в одобрении. — Садись, — она указала на подушки рядом. — Выпей кофе. Ты, должно быть, устала. Рабия не ожидала такой милости. Она опустилась на подушки, и служанка тут же поставила перед ней маленькую чашку с дымящимся напитком. Рабия взяла её дрожащими пальцами, сделала глоток — горячий, терпкий, обжигающий. Хорошо. — Рассказывай, — сказала Хюррем, отставляя свою чашку. — Всё. Как он тебя встретил, что говорил, как прошла ночь. Не стесняйся, я не девочка, меня не смутишь. Рабия помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить — тихо, но подробно. О том, как Мурад смотрел на неё у камина, как сказал, что устал от кукол, как просил прощения за всё. О том, как они говорили — о жизни, о смерти, о детях, которых она потеряла. О том, как он заснул у неё на плече, как ребёнок, и как она не решилась уйти раньше. Хюррем слушала молча, не перебивая. Только когда Рабия закончила, она надолго задумалась, глядя куда-то в окно, где небо уже начинало розоветь. — Значит, просил прощения, — повторила она наконец. — Это хорошо. Это значит, что совесть в нём ещё жива. А живая совесть — это рычаг. Ты поняла, что произошло сегодня, Рабия? — Я... провела ночь с султаном, — неуверенно ответила та. — Ты провела ночь с султаном в тот момент, когда он был трезв, — поправила Хюррем. — Когда он был самим собой, а не тем пьяным призраком, который таскается к Санавбер. Ты видела его настоящего. И он показал тебе себя настоящего. Это не просто близость, девочка. Это доверие. Рабия молчала, впитывая каждое слово. — Теперь ты — не просто тень, которую я приютила из жалости, — продолжала Хюррем. — Теперь ты — женщина, которую султан позвал сам. К которой он пришёл не за развлечением, а за покоем. Это дорогого стоит. Этим надо уметь пользоваться. — Я не знаю как, — честно призналась Рабия. — Я никогда... я не была фавориткой. Я просто родила Юсуфа и меня забыли. — Теперь не забудут, — Хюррем взяла её за руку, и этот жест был таким материнским, что у Рабии защипало в глазах. — Но запомни: ты не должна становиться такой, как Санавбер. Не проси у него ничего. Не требуй титулов, покоев, подарков. Просто будь рядом. Будь той тихой гаванью, где он может спрятаться от всего этого безумия. И когда он будет готов дать тебе что-то сам — это будет стоить дороже любых выпрошенных милостей. — Я поняла, Валиде. — Хорошо. — Хюррем отпустила её руку и откинулась на спинку кресла. — Теперь иди. Отдохни, приведи себя в порядок. Сегодня к тебе придут с подарками — Мурад наверняка пришлёт что-то. Принимай с благодарностью, но без жадности. И помни: я всегда рядом. Если что-то пойдёт не так — ты знаешь, где меня найти. Рабия поднялась, поклонилась низко, до пола, и пошла к двери. У самого выхода Хюррем окликнула её: — Рабия. — Да, Валиде? — Ты справилась. Я горжусь тобой. Эти простые слова согрели Рабию сильнее, чем любой подарок. Она вышла в коридор, где её уже ждала Лалезар, и позволила увести себя в свои покои. **Покои Рабии. Утро.** Там её встретили встревоженная нянька с проснувшимся Юсуфом на руках и две молодые служанки, которых, видимо, прислала Хюррем. Мальчик, увидев мать, потянулся к ней, и Рабия, забыв про усталость, прижала его к себе, вдыхая родной запах детской кожи. — Матушка, ты где была? — спросил он, хмуря маленькие бровки. — У султана, сынок, — прошептала она, целуя его в макушку. — У твоего отца. Юсуф не понял, но успокоился, прижавшись к ней. Служанки уже готовили хаммам — небольшой, личный, но вполне достаточный, чтобы смыть усталость ночи. Рабия передала ребёнка няньке и позволила увести себя в мыльню. Вода была горячей, почти обжигающей — так, как она любила. Служанки лили на неё кувшины за кувшинами, массировали плечи, спину, ноги. Мыло пахло лавандой и мёдом. Волосы промывали дважды — сначала с глиной, чтобы убрать остатки вчерашних масел, потом с отваром ромашки, чтобы вернуть мягкость. Рабия закрыла глаза и отдалась этим рукам, позволяя себе расслабиться впервые за многие месяцы. После хаммама её укутали в большое махровое полотно и усадили перед зеркалом. Служанки принялись расчёсывать волосы — длинные, тяжёлые, блестящие после мытья. Сушили их полотенцами, потом дали высохнуть естественно, у окна, потому что сушить у огня вредно для кончиков. На кожу нанесли лёгкий увлажняющий крем — смесь розовой воды и миндального масла. Рабия чувствовала, как с каждым прикосновением возвращается к жизни, как уходит тяжесть из мышц, как разглаживается кожа. — Госпожа, — одна из служанок протянула ей маленький подносик с завтраком: тонкие лепёшки, мёд, оливки, сыр и чашка горячего шербета с имбирём. — Валиде велела, чтобы вы поели. Рабия послушно взяла лепёшку, отломила кусочек. Есть не хотелось, но она заставила себя — силы были нужны. Не успела она доесть, как в дверь постучали. Вошёл Сюмбюль-ага, а за ним двое слуг с большими подносами, накрытыми шёлковой тканью. — От повелителя, — торжественно объявил евнух. — В знак благодарности за... приятно проведённую ночь. Он сдёрнул ткань. На подносах лежали: шкатулка с жемчужным ожерельем, отрез парчи цвета утреннего неба, расшитый серебром пояс, мешочек с золотыми монетами и — отдельно — маленький ларец с инкрустацией из бирюзы. В нём оказалось кольцо — тонкое, с крупным сапфиром, окружённым мелкими бриллиантами. Рабия смотрела на всё это богатство и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от жадности — от неожиданности. Она привыкла быть тенью, нищей, забытой. А теперь... — Примите мою благодарность, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Передайте повелителю, что я тронута его щедростью. Сюмбюль-ага кивнул и вышел, оставив подарки. Служанки ахали, перебирая драгоценности, но Рабия смотрела на кольцо с сапфиром и думала о другом. Она вспомнила, как умирала в том грязном дворике. Как текла кровь, унося с собой жизнь её нерождённого сына. Как она молилась не о спасении, а о том, чтобы боль поскорее кончилась. И вот теперь — шёлк, жемчуг, золото. И ночь с султаном, которая перевернула всё. Судьба — жестокая шутница. — Спрячьте это пока, — велела она служанкам. — И оставьте меня. Я хочу побыть одна с сыном. Когда они вышли, Рабия подошла к колыбельке, где снова уснул Юсуф, и опустилась рядом на колени. Взяла его маленькую ручку в свою, прижалась губами к тёплым пальчикам. — Мы выживем, сынок, — прошептала она. — Мы не просто выживем. Мы победим. Я обещаю тебе. В её глазах стояли слёзы, но это были не слёзы слабости. Это была вода, которая точит камень. Терпеливо, день за днём, ночь за ночью. Где-то в гареме металась Санавбер, не понимая, почему султан не зовёт её, и чувствуя, как земля уходит из-под ног. Где-то в своих покоях Айшель кусала губы, узнав, что её план провалился, и что ночь султана досталась не той, кого она опасалась, а той, кого считала сломленной. А здесь, в маленькой комнате, пахнущей молоком и детским сном, Рабия держала за руку своего сына и улыбалась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Новый игрок вышел на доску. И этот игрок знал цену молчанию и терпению. Знал, как ждать своего часа. И её час только начинался. После утреннего визита Сюмбюля-ага и подарков от султана Рабия чувствовала себя так, будто всё ещё плывёт в густом тумане. Служанки суетились вокруг, убирая драгоценности в сундуки, перешёптываясь и бросая на неё почтительные взгляды, которых раньше не было и в помине. Но Рабия не замечала их. Мысли её были заняты другим — теми, кто ждал её в соседней комнате. Дети Сенем. Мехмеду шёл четвёртый год. Он был копией своей матери — те же тёмные, чуть раскосые глаза, те же пухлые губы, та же смуглая кожа, доставшаяся от черкесских предков. Мальчик рос тихим, даже слишком тихим для своего возраста. После смерти Сенем, которую он, будучи совсем младенцем, не мог помнить, Мехмед словно застыл в каком-то внутреннем оцепенении. Он редко плакал, редко смеялся, только смотрел своими огромными глазами на мир, словно пытаясь понять, куда исчезла та, чей голос звучал в его колыбельных. Дильрубе было шесть. Она помнила мать. Помнила её запах, её смех, её тёплые руки. Помнила тот страшный день, когда во время бунта дворец наполнился криками, а мать вдруг перестала приходить. Потом была Рабия — чужая, испуганная женщина, которая сама едва держалась на ногах после потери своего ребёнка. Но Рабия не прогоняла их, не обижала, кормила, укрывала по ночам. И постепенно Дильруба привыкла, хотя в её глазах навсегда осталась та особенная, взрослая печаль, которая бывает только у детей, слишком рано узнавших цену потери. Рабия откинула полог, отделявший её комнату от детской, и замерла на пороге. Дильруба сидела на ковре, скрестив ноги, и терпеливо раскладывала перед собой цветные камешки — учила Мехмеда считать. Маленький мальчик, уткнувшись пальцем в пол, старательно повторял за ней: «Бир, ики, юч...» Голосок его был тонким, едва слышным. Увидев Рабию, Дильруба подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то — надежда? Ожидание? Девочка знала, что приёмная мать провела ночь у султана. Такие вещи в гареме не скроешь, даже от детей. — Госпожа, — Дильруба вскочила и поклонилась с той чинной важностью, которой её успели научить дворцовые калфы. Мехмед, глядя на сестру, тоже попытался встать, но запутался в собственных ногах и шлёпнулся на ковёр. Губы его обиженно задрожали, но плакать он не стал — только посмотрел на Рабию снизу вверх, словно ждал защиты. Рабия шагнула в комнату, опустилась на колени рядом с мальчиком и подхватила его на руки. Мехмед доверчиво прижался к ней, уткнувшись носом в ключицу. От него пахло молоком, детским потом и той особенной, тёплой свежестью, которая бывает только у маленьких детей. — Ты не ушибся, маленький мой? — спросила она, касаясь губами его макушки. Волосы у Мехмеда были мягкими, чуть вьющимися — тоже от матери. — Нет, — прошептал мальчик и замер, наслаждаясь объятиями. Дильруба стояла рядом, не сводя с них глаз. В её взгляде читалась сложная гамма чувств — ревность, потому что Рабия обнимала брата, а не её; тоска, потому что она тоже хотела бы прижаться к кому-то тёплому и надёжному; и одновременно радость, потому что Рабия была здесь, с ними, и, кажется, никуда не уходила. Рабия почувствовала этот взгляд. Она протянула свободную руку и поманила девочку: — Иди сюда, Дильруба. Та не заставила просить дважды — шагнула и прижалась к боку Рабии, обхватив её за талию тонкими, ещё детскими руками. Так они и сидели втроём на ковре посреди комнаты — женщина и двое чужих детей, ставших ей родными. — Говорят, ты была у султана, — тихо сказала Дильруба, не поднимая головы. — Это правда? — Правда, — так же тихо ответила Рабия. — Он добрый? Вопрос застал Рабию врасплох. Добрый? Мурад? Она задумалась, вспоминая прошлую ночь. Его усталые глаза, его признание, его просьбу о прощении. Его руки, которые обнимали её так, будто он сам нуждался в спасении. — Он... разный, — осторожно сказала она. — Как и все люди. Но сегодня ночью он был добрым. Дильруба помолчала, переваривая информацию. Потом спросила ещё тише, почти шёпотом: — А моя мама... она была у султана? До того, как... Рабия вздрогнула. Она знала историю Сенем — фаворитки, погибшей во время бунта. Знала, что Мурад любил её, что её смерть стала для него ударом. Знала, что детей отдали ей, Рабии, потому что Хюррем решила, что тихая, сломленная женщина будет безопасной воспитательницей. Ирония судьбы: теперь эта «безопасная» женщина сама провела ночь с султаном. — Была, — ответила она честно. — Твой отец любил твою маму. Очень любил. — А тебя? Он тебя любит? Рабия замерла. Любит? Она даже не думала об этом. Одна ночь, пусть и особенная, — разве это любовь? — Не знаю, девочка. Это сложно. Дильруба подняла голову и посмотрела на неё с той пронзительной детской прямотой, от которой у взрослых обычно холодеет внутри. — А ты его? — Я... — Рабия запнулась. Она вспомнила, как Мурад спал на её плече, доверчивый и беззащитный. Как она поправляла на нём одеяло, боясь разбудить. — Может быть. Ещё не знаю. Мехмед, утомлённый сидеть на руках, завозился и сполз на ковёр. Потянулся к камешкам, которые рассыпала Дильруба, и снова принялся их перекладывать, бормоча под нос: «Бир, ики, юч...» — Он считает до трёх, — с гордостью сказала Дильруба. — Я его научила. — Ты умница, — Рабия погладила девочку по голове. Волосы у неё были такими же, как у Мехмеда — тёмные, мягкие, чуть вьющиеся. Сенем передала им эту красоту. За окном уже совсем рассвело. В гареме начинался новый день: где-то уже слышались голоса служанок, звон посуды, шарканье туфель по каменным полам. Рабия знала, что скоро ей придётся выйти, показаться, принять неизбежные визиты тех, кто захочет засвидетельствовать почтение новой фаворитке. Но пока она сидела здесь, на ковре, с детьми, и это было важнее всего. В дверь постучали. Вошла одна из новых служанок, присланных Хюррем. — Госпожа, — поклонилась она. — Валиде-султан просит вас зайти к ней после полуденной молитвы. Сказала, что есть разговор. — Передай, что я приду. Служанка вышла. Дильруба настороженно посмотрела на Рабию: — Это из-за султана? — Наверное. — Ты не боишься? — Нет, — Рабия улыбнулась. — Валиде добра ко мне. Она помогла мне, когда никто не помогал. — А к моей маме она была добра? Рабия замялась.Она не знала, что ответить. Сенем погибла во время бунта — тогда, когда Хюррем наводила порядок в гареме, когда летели головы, когда кровь лилась рекой. Была ли Валиде добра к Сенем? Или просто использовала её смерть как ещё один инструмент в своей игре? — Твоя мама... она была храброй, — наконец сказала Рабия. — Очень храброй. И она очень любила вас. Всегда помни это. Дильруба кивнула, и в её глазах блеснули слёзы, которые она тут же смахнула — не хотела показывать слабость. Маленькая султанша, дочь повелителя, воспитанная в гареме, где слёзы считались роскошью, которую никто не может себе позволить. Мехмед, устав от камешков, подполз к Рабии и снова забрался на колени, прижимаясь к ней всем своим маленьким тельцем. Он ничего не говорил, просто был рядом, и этого было достаточно. Рабия обняла его одной рукой, другой притянула к себе Дильрубу. Так они и сидели — странная семья, собранная из обломков чужих судеб. — Всё будет хорошо, — прошептала Рабия, хотя сама не знала, правда это или нет. — Я вас не оставлю. Обещаю. За стенами покоев уже начиналась привычная гаремная суета: кто-то ссорился, кто-то интриговал, кто-то завидовал. Санавбер наверняка уже узнала о ночи султана и теперь рвала на себе волосы. Айшель, должно быть, кипела от ярости, понимая, что её план провалился. А где-то в своих покоях Хюррем пила утренний кофе и думала о том, как использовать новую фаворитку в своих целях. Но здесь, в этой маленькой комнате, пахнущей детством, было тихо и спокойно. И Рабия впервые за долгое время чувствовала, что у неё есть ради чего жить. Мехмед вдруг поднял голову и посмотрел на неё своими огромными глазами. — Мама? — сказал он неуверенно, словно пробуя слово на вкус. Рабия замерла. Он никогда не называл её так раньше. Дильруба тоже напряглась, глядя на брата. — Мама, — повторил Мехмед и улыбнулся — впервые за всё время, что Рабия его знала. У неё перехватило горло. Она прижала мальчика к себе крепче, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Да, малыш. Я здесь. Я твоя мама. Дильруба помолчала, потом тоже прижалась теснее и прошептала: — И моя. Так они и сидели — трое, связанные не кровью, а чем-то более важным. Тем, что в этом жестоком мире зовётся любовью. И ради этого стоило жить, бороться и даже убивать, если понадобится. За окном занимался новый день. День, который мог изменить всё.