«Удары судьбы II: Пепел трона»

Михримах мерила шагами свой кабинет, и каждый шаг отдавался глухим стуком в груди Лалезар, замершей у двери. Дочери Хюррем было двадцать пять, но сейчас, в свете вечерних свечей, она казалась старше — морщинка меж бровей стала глубже, губы сжаты в тонкую линию. Перед ней на столике лежало письмо от верного человека из гарема. О том, как Санавбер Хатун в очередной раз позволяла себе вольности. — Она говорила это при ком? — голос Михримах звучал ровно, но Лалезар знала: это худший признак. — При двух служанках и при калфе из покоев вашей матери, госпожа. Говорила, что покои ваши — единственное достойное место в гареме, что она, мать здоровой дочери, имеет на них больше прав, чем «старая принцесса, которая всё равно живёт в своём дворце». Михримах остановилась и медленно повернулась. В её глазах мелькнуло что-то, отчего Лалезар невольно опустила взгляд. — Старая принцесса, — повторила Михримах, смакуя каждое слово. — Значит, я для неё — старая принцесса. А она, стало быть, молодая и перспективная. Которая только и ждёт, когда освободится место. — Госпожа, позвольте мне… — Нет, — перебила Михримах. — Не сейчас. Я сама. Она подошла к окну, глядя на вечерний город. Где-то там, в своём дворце, её муж Давлет-паша развлекался с Гезде. Где-то там братья точили мечи. А здесь, в гареме, какая-то выскочка смела называть её «старой». — Знаешь, Лалезар, — задумчиво произнесла она, — есть такая порода людей. Они думают, что если им улыбнулась удача — родили здорового ребёнка, понравились султану, — то это навсегда. Они забывают, что всё в этом дворце держится только на том, кому ты служишь и кто за тобой стоит. Санавбер забыла, кому служит. Думает, что её «чудо» защитит её от всего. Глупая. — Михримах усмехнулась. — Достаточно одного щелчка — и от неё останется только мокрое место. — Прикажете… — Прикажу, когда придёт время. — Михримах отёрла невидимую пылинку с рукава. — Но пусть знает: я не прощаю таких слов. Никому. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату несмело заглянула Айше Хюмашах. — Можно? — голос её был тихим, почти детским, хотя ей уже исполнилось двадцать пять. Михримах смягчилась. Из всех сестёр Айше была самой ранимой. После казни мужа — того самого, которого обвинили в измене и убрали по приказу Мурада — она словно потухла. Перестала появляться на людях, мало говорила, много сидела у окна. Хюррем пыталась её расшевелить, но тщетно. — Заходи, — Михримах сделала знак Лалезар, и та бесшумно исчезла. — Что ты не спишь в такой час? Айше прошла и опустилась на подушки рядом с сестрой. На ней было простое тёмное платье, почти траурное, хотя положенный срок уже прошёл. Лицо бледное, под глазами тени. — Не спится, — сказала она, теребя край рукава. — Всё думаю. — О чём? Айше помолчала, потом подняла на сестру глаза. В них было что-то странное — тоска, смешанная со страхом. — О том, как всё быстротечно. Ещё год назад я была замужем, у меня был дом, муж… а теперь его нет. И я одна. — Ты не одна, — мягко сказала Михримах. — У тебя есть мать, сёстры, братья. При слове «братья» Айше вздрогнула. Едва заметно, но Михримах, привыкшая читать людей, уловила это. — Что? — спросила она прямо. — Что с тобой? — Ничего, — слишком быстро ответила Айше и отвернулась. Михримах прищурилась. Она знала этот взгляд. Так смотрят женщины, когда думают о мужчине, о котором думать нельзя. — Айше, — голос сестры стал твёрже, но не жёстким, скорее требовательно-заботливым. — Я вижу, что ты что-то скрываешь. Мы с тобой не чужие. Говори. Айше закусила губу. С минуту боролась с собой, потом выдохнула — и слова потекли, сначала робко, потом быстрее, будто прорвало плотину. — Я не знаю, что со мной, Михримах. После смерти мужа… я думала, что буду только горевать. А вместо этого… — она замялась, покраснела, — я всё чаще думаю о Баязиде. Михримах замерла. — О Баязиде? — Да. Когда он приезжал в последний раз, перед отъездом в санджак… он зашёл ко мне, спросить, как я. Просто поговорил. И я… — она закрыла лицо руками. — Я не могу выбросить его из головы. Я понимаю, что это безумие. Он мой брат! Единоутробный брат! Это стыд, это грязно, это… но я ничего не могу с собой поделать. Каждую ночь я вижу его во сне. Каждое утро просыпаюсь с мыслью о нём. Она разрыдалась — тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали. Михримах смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё холодеет. Это было хуже, чем интриги Санавбер. Это была беда. Настоящая, глубокая, которая могла уничтожить Айше, если та не справится. — Ты понимаешь, что это невозможно? — тихо спросила Михримах. — Что об этом не может быть и речи? Никогда. — Понимаю, — всхлипнула Айше. — Поэтому я и схожу с ума. Я люблю его, Михримах. Люблю так, как не любила мужа. И эта любовь убьёт меня. Потому что ей нет выхода. Михримах обняла сестру, прижала к себе. Та дрожала, как в лихорадке. — Тише, тише, — шептала Михримах, гладя её по голове. — Мы что-нибудь придумаем. Ты справишься. Ты сильная. — Я не сильная, — прошептала Айше. — Я слабая. Я всегда была слабой. Просто раньше у меня был муж, и это отвлекало. А теперь… теперь я одна, и эти мысли съедают меня. Михримах молчала, продолжая обнимать сестру. В голове её лихорадочно работала мысль. Баязид… если он узнает об этом чувстве, он может использовать его. Не нарочно, но сам факт… Айше — пешка, которую легко разбить. Надо убрать её подальше от него. Выдать замуж снова. Срочно. Подальше, за какого-нибудь старого пашу, в другой конец империи. Чтобы не видела, не думала, не мучилась. Но сейчас она ничего не сказала. Сейчас нужно было просто быть рядом. — Послушай, — сказала она, когда рыдания стихли. — Завтра я поговорю с матерью. Мы подыщем тебе занятие. Ты слишком много сидишь одна. Надо выезжать, видеть людей. Может, возьмёшь под опеку какую-нибудь из младших принцесс? Дильруба, например, растёт без матери. Ты могла бы… — Я не хочу никого, — перебила Айше, вытирая слёзы. — Я хочу только его. И это проклятие. Михримах вздохнула. Легко не будет. — Знаешь, — сказала она, меняя тему, — а у меня тут свои заботы. Эта дура Санавбер совсем берега потеряла. Мечтает о моих покоях, называет меня «старой принцессой». Представляешь? Айше слабо улыбнулась сквозь слёзы. — Глупая. — Глупая, — согласилась Михримах. — Но опасная своей глупостью. Такие, как она, могут натворить дел, сами не понимая. Придётся… приструнить. — Убьёшь? — Зачем сразу убивать? — Михримах пожала плечами. — Достаточно, чтобы она поняла своё место. А если не поймёт… ну, тогда придётся объяснить более доходчиво. Есть способы. Айше посмотрела на сестру с неожиданным интересом. — Ты никогда не была жестокой, Михримах. — Я была разной. Просто раньше мне хватало ума не показывать этого. — Она усмехнулась. — А теперь, кажется, пришло время напомнить некоторым, что дочь Сулеймана и Хюррем — не просто титул. Это кровь, которая умеет защищать своё. За окном совсем стемнело. В покоях горели свечи, пахло воском и сухими травами. Две сестры сидели рядом — одна раздавленная запретной любовью, другая закалённая годами борьбы. И каждая думала о своём. Айше — о тёмных глазах Баязида, о его голосе, о том, как он склонился над ней тогда, в день прощания. «Береги себя, сестрёнка», — сказал он, и эти слова жгли её до сих пор. Михримах — о Санавбер, о её наглой улыбке, о том, как одним щелчком пальцев можно превратить человеческую жизнь в прах. И о том, что иногда этот щелчок — единственный способ выжить. — Иди спать, — сказала она наконец, поднимаясь. — Завтра будет новый день. А с новым днём — новые заботы. Айше послушно встала, поцеловала сестру в щёку и вышла, бесшумно ступая по коврам. Михримах осталась одна. Она подошла к столу, взяла письмо от своего человека и перечитала его ещё раз. Потом аккуратно сложила и спрятала в шкатулку. — Лалезар, — позвала она негромко. Та появилась мгновенно, будто ждала за дверью. — Слушаю, госпожа. — Завтра утром пригласи ко мне эту… Санавбер. Скажи, что я хочу с ней поговорить. По-хорошему. — Михримах улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — А если откажется, напомни, что я всё ещё старшая дочь Валиде. И что со мной лучше не ссориться. — Будет исполнено. Когда Лалезар вышла, Михримах ещё долго стояла у окна, глядя на звёзды. Она думала о сестре, о её запретной любви, о том, как легко сломать человека. И о том, как трудно потом собрать осколки. Где-то в гареме, в своих ярких, безвкусных покоях, спала Санавбер, не подозревая, что утро принесёт ей встречу, которая изменит всё. Где-то в санджаке, глядя на луну, точил меч Баязид, не зная, что в столице есть женщина, которая любит его так, что готова сгореть в этом огне. А здесь, в ночной тишине, Михримах принимала решение. Одно из многих. Простое и жестокое, как сама жизнь во дворце Топкапы. --- Айшель действовала быстро и бесшумно, как опытная отравительница, которой она, впрочем, никогда не была. Но страх творит с людьми странные вещи — он открывает в них способности, о которых они и не подозревали. После разговора с Хюррем, после унижения, которое ей пришлось проглотить, она поняла одно: ждать нельзя. Санавбер, эта пустая, глупая кукла, набравшаяся наглости мечтать о титуле Хасеки, должна исчезнуть из постели Мурада. Не физически — пока. Но так, чтобы султан сам потерял к ней интерес. Всё началось с маленького пузырька, который передала ей старая служанка из Эдирне, когда-то прислуживавшая ещё при дворе Селима Явуза. Говорили, она знала толк в травах, способных творить чудеса — и добрые, и злые. — Это безвредно, госпожа, — шептала старуха, пряча глаза. — Просто делает женщину... незаметной. Не больной, не страшной. Просто такой, на которую мужчина перестаёт смотреть. Травы смешиваются с её потом, с её дыханием. Она будет пахнуть для него, как старая мебель, как стена. Он будет проходить мимо, не замечая. — И это не убьёт её? — Ни за что, госпожа. Только убьёт желание. Его желание. Айшель взяла пузырёк, даже не спросив имени. Знание было опасным. Имя могло стать уликой. С тех пор каждое утро в чай Санавбер добавляли несколько капель настоя, подмешивали в сладости, которые та обожала. Никто не замечал. Сама Санавбер чувствовала лишь лёгкую сонливость, которую списывала на осеннюю хмарь. А Мурад... Мурад в последние две недели ни разу не позвал её. Айшель торжествовала. Её план работал. Но она не знала того, что знали стены Топкапы: судьба никогда не ходит прямыми путями. --- **Покои Рабии. Час заката.** Рабия не ждала ничего. После того, как её нашли в луже собственной крови в том грязном дворике, после смерти нерождённого сына, после того, как Хюррем забрала её под свою опеку, она научилась одному — не ждать. Ожидание убивает хуже любой отравы. Оно заставляет надеяться, а надежда в гареме — самая опасная роскошь. Она сидела у окна с шитьём — вышивала золотом край платка для маленького Юсуфа, который теперь спал в соседней комнате под присмотром верной служанки. Пальцы двигались сами собой, механически, а мысли были далеко. Там, где она видела лица своих убийц. Там, где клялась себе, что будет жить. Жить, чтобы однажды... Дверь распахнулась без стука. Так входила только Лалезар-калфа. — Вставай, — сказала она без приветствий. — Султан зовёт тебя. Сегодня вечером. Рабия замерла с иглой в руке. Платок выпал на пол. — Что? — Ты глухая? Султан Мурад требует тебя к себе. В его покои. Через два часа. — Лалезар окинула её быстрым, оценивающим взглядом, от которого не укрылось ни одно пятнышко на платье, ни один выбившийся волос. — И ты, конечно, не готова. Рабия медленно поднялась. Ноги не слушались. Султан? Её? После стольких лет забвения, после того, как он ни разу не взглянул в её сторону с тех пор... с тех пор, как она потеряла ребёнка? Почему? Зачем? — Я... я не могу, — выдохнула она. — Я не... — Можешь, — отрезала Лалезар. — Должна. Султан не спрашивает, он приказывает. Или ты хочешь, чтобы тебя выволокли силой как ослушницу? Рабия покачала головой, пытаясь собраться с мыслями. Два часа. Два часа, чтобы превратиться из тени в женщину, достойную взгляда повелителя. — Помоги мне, — прошептала она, глядя на Лалезар. — Пожалуйста. Та чуть смягчилась. Не потому что любила Рабию — Лалезар вообще никого не любила, кроме Хюррем. Но она знала, что Валиде будет недовольна, если фаворитка, которую она взяла под крыло, явится к султану как пугало огородное. — Идём. Времени мало. --- **Хаммам.** Женские бани во дворце Топкапы были отдельным миром. Мрамор, пар, золото, ароматы масел и мыла, приглушённые голоса служанок — всё это создавало атмосферу, одновременно расслабляющую и торжественную. Сюда приходили не просто мыться. Сюда приходили готовиться к важным событиям — свадьбам, встречам с султаном, ночам, которые могли изменить судьбу. Рабию вели две молодые служанки, которых Лалезар приставила к ней мгновенно. Сама калфа шла следом, подгоняя, если кто-то замедлял шаг. В хаммаме уже всё было готово. Горели сотни свечей, отражаясь в мраморных стенах и бассейнах с водой. Пар поднимался лёгкими облаками, в которых плавали запахи розы, лаванды и амбры. На мраморных скамьях лежали стопки мягких полотенец, расшитых золотом, и кувшины с тёплой водой. — Раздевайся, — приказала Лалезар. Рабия подчинилась, чувствуя себя неуклюжей и чужой в этом храме красоты. Её тело, когда-то цветущее, теперь было бледным и худым. После той ночи, после потери крови и ребёнка, она так и не оправилась до конца. Кожа обтягивала рёбра, грудь почти исчезла. Шрам от ножа — тонкий, белый, но всё ещё заметный — тянулся внизу живота, напоминая о том, что она пережила. — Стыдно? — Лалезар перехватила её взгляд. — Забудь. Мужчины смотрят не на шрамы, если женщина умеет себя подать. В тебе сейчас главное — не тело. В тебе главное — глаза. В них есть то, чего нет у других. Боль. И сила, которая из этой боли родилась. Это притягивает сильнее любой груди. Рабия удивлённо посмотрела на неё. Лалезар никогда не говорила таких слов. — Садись, — велела калфа, указывая на мраморную скамью у бассейна. — Сейчас тебя вымоют, как подобает. Первая служанка — юная, с золотистой кожей и быстрыми ловкими руками — принялась за работу. Она лила на Рабию тёплую воду из медного кувшина, и та стекала по плечам, груди, спине, смывая дневную усталость. Потом в ход пошло мыло — не простое, а специальное, алеппское, с лавровым маслом. Его аромат был терпким, чуть горьковатым, но благородным. Служанка намыливала тело Рабии круговыми движениями, разминая мышцы, разгоняя кровь. Кожа начала розоветь, оживать. Вторая служанка занялась волосами. Волосы Рабии были длинными, тёмными, но тусклыми — следствие постоянного недоедания и стресса. Служанка не жалела масел — сначала кокосового, чтобы напитать, потом арганового, чтобы придать блеск, потом розового, чтобы оставить тонкий, едва уловимый аромат, который будет дразнить обоняние, не перебивая естественного запаха женщины. Волосы массировали, расчёсывали широким гребнем из слоновой кости, снова массировали, пока они не заблестели, как шёлк. — Теперь купель, — сказала Лалезар. Рабия погрузилась в тёплую воду небольшого бассейна, выложенного голубым мрамором. Вода пахла жасмином и ещё чем-то, едва уловимым — возможно, феромонами, возможно, просто дорогими маслами. Лежать в этой воде было блаженством. Напряжение уходило из мышц, мысли становились яснее. — Не расслабляйся слишком, — предупредила Лалезар. — Это только начало. Через полчаса её вынули из воды и уложили на тёплый мраморный стол. Начался массаж — глубокий, почти болезненный, разминающий каждую мышцу, каждую клеточку тела. Служанки работали в четыре руки, молча, сосредоточенно. К ним присоединилась третья, которая занялась ступнями и ладонями — особая наука, потому что именно там, по старым поверьям, проходили нити, связывающие женщину с наслаждением. Рабия закрыла глаза, отдаваясь этим рукам. Она чувствовала, как усталость вытекает из неё вместе с потом и маслами. Как возвращается жизнь в тело, которое она уже считала мёртвым. --- Из хаммама её вывели закутанной в тончайшие полотна льняной ткани, впитывающие остатки влаги. Провели в предбанник, где уже горели ароматические свечи и лежали приготовленные одежды. Лалезар лично занялась подбором наряда. Перед ней разложили несколько вариантов — от скромных до откровенных. — Это, — она указала на сорочку из полупрозрачного шёлка цвета слоновой кости. — Не вульгарно, но достаточно, чтобы разбудить воображение. Сорочка была сшита так, что падала с плеч мягкими складками, скрывая всё, что нужно скрыть, и намекая на то, что оставалось под тканью. Вырез был глубоким, но не вызывающим — скорее обещающим, чем показывающим. Поверх сорочки надели кафтан — не парадный, тяжёлый, а лёгкий, домашний, из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой по краям. Он доходил до колен, распахиваясь спереди, открывая взгляду сорочку и то, что под ней угадывалось — Цвета ночного неба, — прокомментировала Лалезар. — Тёмный, глубокий, но с искрами. Ты будешь как звезда в этой темноте. Шаровары выбрали простые, из мягкого шёлка, собранные у щиколоток — чтобы было удобно двигаться, но чтобы ткань струилась при каждом шаге, обрисовывая ноги. Пояс — широкий, серебряный, с бирюзой — лёг на талию, подчёркивая её, создавая нужный силуэт. Теперь — волосы. Их не стали укладывать в сложные причёски. Только слегка подсушили, оставив влажными, чтобы они тяжело и блестяще падали на плечи и спину. Несколько тонких косичек вплели в общую массу, добавив в них нити с мелкими жемчужинами — они должны были мягко звенеть при каждом движении головы. — Запах, — Лалезар взяла в руки маленький флакончик. — Это не те тяжёлые духи, что носят днём. Это ночное. Смесь амбры, мускуса и чуть-чуть жасмина. Наноси за ушами, на запястья, на внутреннюю сторону локтей — там, где бьётся пульс. Тепло тела будет усиливать аромат. Рабия послушно протянула руки. — И последнее, — Лалезар достала маленькую баночку с тёмной пастой. — Сурьма. Не много, чуть-чуть по краю век. Твои глаза должны быть не накрашены, а подчёркнуты. Как у газели в ночи. Она сама провела тонкой палочкой по векам Рабии, и те сразу стали огромнее, глубже, таинственнее. — Готово, — сказала Лалезар, отступая на шаг и окидывая результат долгим взглядом. — Смотри. Перед Рабией поставили большое полированное серебряное зеркало. Из его глубины на неё смотрела женщина, которую она не узнавала. Не та забитая, сломленная тень, что сидела у окна с шитьём. А женщина — с влажными блестящими волосами, с огромными глазами в чёрной обводке, с бледной, чистой кожей, одетая в ночь и звёзды. — Это... я? — прошептала она. — Это та, кого ты могла бы быть, если бы не пряталась, — ответила Лалезар. — А теперь иди. И помни: султан позвал тебя не случайно. Судьба даёт тебе шанс. Не упусти его. Рабия смотрела на своё отражение и чувствовала, как в груди поднимается что-то давно забытое. Не надежда — надежда умерла в том грязном дворике. Что-то другое. **Азарт.** Желание жить. Желание быть. Она глубоко вздохнула, поправила складку на кафтане и шагнула к двери. --- Коридоры Топкапы в этот час были почти пусты. Только стража, застывшая в нишах, и редкие служанки, спешащие по делам. Рабия шла, стараясь ступать мягко, чтобы шёлк шаровар только чуть слышно шуршал, а жемчуг в волосах не звенел слишком громко. Она думала о Мураде. О том, каким он был раньше — молодым, полным сил, улыбающимся. И каким стал теперь — отяжелевшим от вина и подозрений, с вечной тенью в глазах. Что ему нужно от неё? Почему именно сегодня? Ответа не было. Был только путь. У дверей его покоев стоял Сюмбюль-ага. Увидев Рабию, он слегка приподнял бровь — высшая степень удивления от главного евнуха. — Проходи, — сказал он, открывая дверь. — Он ждёт. Рабия переступила порог. В покоях султана царил полумрак — горело лишь несколько свечей у ложа и догорающий камин отбрасывал красноватые отблески. Мурад сидел в кресле у огня, с неизменным бокалом в руке. Услышав шаги, он повернул голову На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — узнавание? Удивление? Трудно сказать. Потом он поставил бокал и медленно поднялся. — Рабия, — сказал он. Не «Рабия-султан», не «женщина». Просто имя. Как когда-то давно, в самом начале. — Мой повелитель, — она опустилась в глубокий поклон, позволяя волосам скользнуть по плечам, позволяя кафтану распахнуться ровно настолько, чтобы он увидел край сорочки. — Подойди. Она подошла. Остановилась в шаге, подняла глаза. В них — всё, чему научила её жизнь. Боль. Страх. И тихое, упрямое пламя жизни, которое никто не смог задуть. Мурад смотрел на неё долго. Потом протянул руку и коснулся её волос — влажных, тяжёлых, пахнущих розами. — Я забыл, — сказал он тихо. — Забыл, какая ты. — Я не забывала, мой повелитель. — Голос её дрогнул. — Я просто ждала. Он убрал руку, но не отошёл. В его глазах было что-то, чего Рабия не ожидала увидеть — усталость, почти отчаяние. — Мне надоели куклы, — сказал он. — Санавбер и ей подобные. Пустые, как барабаны. Они хотят от меня только титулов, покоев, власти. А я... я хочу просто быть с кем-то, кто не будет просить. Рабия молчала. Она знала цену словам в этом дворце. — Ты просила когда-нибудь? — спросил он. — Только о жизни, мой повелитель. И то не у вас. Он вздрогнул. Конечно, он знал. Знал о нападении, о ноже, о смерти ребёнка. Знал и молчал — потому что правда была слишком страшна, потому что за ней стояла Айшель, мать его единственного сына. — Прости, — выдохнул он. Впервые, наверное, в жизни. Рабия покачала головой. — Не надо. Я не за этим пришла. — А зачем? Она шагнула ближе, почти вплотную. Подняла руку и коснулась его щеки — колючей, небритой. — Чтобы напомнить вам, что вы — живой. Что за стенами власти, вина и страха есть просто мужчина. Который может просто быть. Сегодня. Сейчас. Мурад закрыл глаза. На мгновение он стал не султаном, а тем мальчиком, каким был когда-то — потерянным, ищущим тепла. Потом открыл глаза и взял её за руку. — Останься, — сказал он. — Сегодня. И не только сегодня. Рабия улыбнулась — впервые за долгие месяцы. Улыбнулась не победно, не торжествующе. Просто улыбнулась человеку, который, возможно, тоже нуждался в спасении. — Я останусь, мой повелитель. На столько, на сколько позволите. Он увлёк её к ложу, и свечи догорали, и камин отбрасывал тени на стены, и за окнами выл осенний ветер, но здесь, в этом маленьком пространстве, двое потерянных людей на минуту нашли друг друга. --- А в другом конце гарема Айшель металась по своим покоям, не понимая, почему её служанки до сих пор не принесли вестей. Почему Санавбер, которую она так старательно травила, сегодня не пришла умолять о встрече с султаном. Почему тишина. Она не знала, что её план сработал даже лучше, чем она рассчитывала — просто не на ту, на кого целилась. Санавбер стала невидимой для Мурада. Но в эту ночь он увидел другую. И эта другая, Рабия, которую Айшель считала сломленной и безопасной, только что вошла в его постель. И в его сердце. Судьба смеялась над планами людей. И этот смех был страшнее любого проклятия.