Я никогда ничего никому не скажу

      Геннадий Михалыч никогда не курил дома. В любую погоду, закончив ужин, он выходил во двор под навес между детской площадкой и ржавыми гаражами. Раньше там стояли контейнеры под бытовые отходы, а теперь сюда складывали только строительный и крупногабаритный мусор, что случалось нечасто.       Геннадий Михалыч спускался со своего второго этажа по крутой лестнице, деревянные перила которой были объезжены его собственной задницей в детстве, как норовистые кони – и пересекал на угол маленький скверик между домами, обычно прикуривая на ходу. Там уже дым не тянуло в окна соседям, и он со своей дурной привычкой никому не мешал.       Бывало, прохожие спрашивали у него огонька или закурить. И Геннадий Михалыч, следуя неписаному правилу всемирного братства курильщиков, почти никогда не отказывал. Разве только ушлому парню из соседнего подъезда, что было повадился каждый вечер небрежно «стрелять» сигареты одну за другой.       Геннадий Михалыч терпеть не мог ни нахлебников, ни наглецов. В один прекрасный вечер вышел с одной сигаретой в пачке и в ответ на привычную просьбу развёл руками:       – А нету, – и пообещал оставить ему докурить. Парень этим так забавно оскорбился, будто Геннадий Михалыч предложил ему что-то не очень приличное. А тот, пряча мстительную ухмылку, пожал плечами и, притушив окурок в пол сигареты, выкинул его в урну и неторопливо потопал домой.       Больше тот парень ни разу не подходил, а только хмуро поглядывал издалека. Но Геннадий Михалыч давно привык к этим обиженным взглядам, не давая списывать у себя ни в школе, ни в училище. Даже в армии, пока ещё сам не баловался куревом, он не раздавал положенное ему табачное довольствие всем желающим, а выменивал на что-нибудь вкусненькое.       За это его не любили и за глаза называли занудой и жмотом. А Гена посмеивался про себя над дармоедами и попрошайками и делал скучное лицо, когда потом в институте у него спрашивали конспект или просили занять денег «ненадолго». Он уже знал, как тетрадки легко терялись, а долги забывались, и отвечал сразу: «Нет» – даже не собираясь проверять лишний раз лоб и грабли на прочность.       У него и так всего было в обрез: мать растила его одна, а отца, пропавшего без вести на войне, Гена даже не помнил. Жили они всегда бедновато, но чистенько и опрятно – и не скупились только на книжки и на кино.       Маленький Генка читать начал рано, в три года, и на всю свою жизнь пристрастился к литературе, как кот к молоку. Он очень быстро понял, что большинство из написанного в книжках – выдумка, и не имеет ничего общего с настоящей жизнью, но это его нимало не смущало.       Как и то, что в кино всё случалось вовремя и как надо, а героев разных фильмов играли одни и те же актёры. Гена чувствовал себя полноправным участником всех событий и приключений, уходя с головой в сюжет, мысли и чувства персонажей, как в свои собственные. Он будто проживал все эти удивительные истории сам, не просто сопереживая, споря или подглядывая со стороны, чуть не зажмурив один глаз в испуге – «что ты делаешь» или «куда ты лезешь»! Нет, он как будто сам становился искателем сокровищ, пиратом и первооткрывателем новых земель.       Другое дело, что книжки про подвиги разведчиков или вообще про войну его так не вдохновляли. Наверное, потому что Генка всегда мечтал стать путешественником, а не солдатом. А уж всякая тягомотина «про любовь» не вызывала у него совсем никакого интереса.       Мама поначалу поощряла его увлечение, выкраивая из скромного семейного бюджета деньги на то, чтобы приобрести то одну, то другую книжку. Но потом Генка открыл для себя библиотеки и попросил вместо книжек на следующий день рождения велосипед.       У мамы как раз в это время случился очередной приходящий мужчина, довольно небедный, и даже заинтересовавшийся Генкой всерьёз. Дядя Миша был отставным моряком и с удовольствием рассказывал о дальних странах, жарком юге и стылом севере, а Гена влезал к нему на колени и слушал, открыв рот. Даже если истории и казались ему порой смутно знакомыми, он на это внимания попросту не обращал.       Как и на то, что дядя Миша частенько, когда мама Гены уходила в ночную смену, после ужина мыл его в ванне, растирал полотенцем насухо и укладывал рядом с собою в постель. И вместо маминой сказки на ночь Генка засыпал под мерный мужской убаюкивающий голос и поглаживания по спинке, по шее и по голове. Ведь утром он всегда просыпался в своей кровати, одетый зимою в пижаму, а летом – в трусики.       При маме дядя Миша позволял себе разве что потрепать его по волосам, слегка их разлохматив, с похвалой за помощь по хозяйству или хорошие оценки. Или звонко шлёпнуть по попе, если Генка вдруг набедокурил, что бывало крайне редко. Зато дядя Миша охотно играл с ним в шахматы и научил пользоваться всяким инструментом, от молотка до пилы и отвёртки. Он таскал мальчишку то на рыбалку, то в лес за грибами, то кататься на лыжах или на коньках. А уж сколько часов просидел вместе с ним над уроками и домашними заданиями – не сосчитать!       В конце концов, когда Генке стукнуло десять, его мама вышла за дядю Мишу, а тот его сразу же усыновил. И стал Геннадий Михалычем, а не Васильичем, каким был первых девять лет своей жизни. Он от этого был только счастлив, особенно, учитывая дарёный новенький велосипед, и совершенно не против того, чтобы папа Миша продолжал его дальше щекотать, целовать, гладить и вообще – любить.       Мама же никогда его лишний раз не обнимала, разве что когда он разбивал коленки или вывихнул руку. Она считала, что нечего баловать мальчика лаской, иначе он вырастет неженкой и слюнтяем. И даже косилась поначалу на то, как папа Миша сажает сына себе на колени или треплет по голове. И смирилась только тогда, когда сама привыкла к его незатейливым объятьям и поцелуям, решив для себя, что просто Михаил вот такой: нежный, заботливый и ласковый.       Так продолжалось почти что без малого год. Генка привык к новому отцу так, что уже ни о каком другом и не вспоминал. Ради его похвалы он из кожи лез вон: таскал одни «пятёрки» со школы, шуршал по хозяйству то с веником, то разбирая сумки с продуктами, стоял на подхвате при каждом ремонте и с удовольствием вешался папе Мише на шею. Ему казалось, что он совершенно счастлив, и мама с папой Мишей – тоже. И пускай они бывали порою и строги к нему, и сами не в духе, но никогда не ругались, как бы ни уставали и не спорили между собой. Ссорились иногда потихоньку, но не кричали – ни друг на друга, ни на Генку.       А тот, слушая, как за стенкой отец его одноклассникка опять орëт зычным голосом на своего сына, прятал голову под подушку и с облегчением повторял себе, что у него всë хорошо, и лучше просто не бывает.       – А ну иди сюда, обормот! Это что?       Что отвечал его одноклассник, Генка не слышал. Зато от отчаянного визга и рëва не спасала даже подушка. Как и от громких шлëпающих ударов, каждый из которых заканчивался воплем:       – Папочка, ай! Я не буду, ай!!Никогда!!!       Папа Миша, случайно услышав эти крики, потемнел лицом и вышел к соседу «поговорить». А когда он вернулся с довольным лицом и ссадиной на скуле, Генка без слова кинулся ему на шею и прямо на глазах у мамы прижался к отцовской груди головой.       – Скажи своему отцу, чтоб не лез! – сердито потребовал от Генки на следующий день одноклассник. Больше его никогда не пороли, а он как будто был этим ещё и недоволен!       Но однажды мама вернулась с работы намного раньше, потому что на ткацкой фабрике случилась авария и от этого надолго вырубился свет. Работниц распустили по домам едва за полночь, и мама тихонько, на цыпочках вошла в квартиру, чтобы никого не разбудить. Она застала своего нового мужа голым на супружеском ложе с собственным ребёнком, нагишом лежащим на нём сверху – и закатила жуткий скандал, после которого папа Миша быстро собрал свои вещи и тут же ушёл.       Генка сначала плакал, орал, что он её ненавидит, а папа Миша его любит, и он всё равно уйдёт к тому жить. Тогда мама подождала, пока он успокоится, и объяснила сыну, что рано или поздно отчим наверняка заставил бы его делать ужасные вещи. И взяла с него слово молчать обо всём, потому что хотя её второго мужа за это и посадят, но сыну будет всю жизнь не отмыться от позора.       – Я никогда ничего никому не скажу, – пообещал потрясённый Генка. И вместо шахматного кружка пошёл на настольный теннис. Но с велосипедом он всё же расстаться не смог, хотя каждый раз, садясь на него, невольно вспоминал, как Михаил учил его ездить по двору, придерживая на бегу то за седло, то за руль с громким радостным криком:       – Молодец, у тебя получается! Давай, я в тебя верю! Ты всё сможешь!       Больше его Геннадий Михалыч в жизни ни разу не видел, но исправно получал открытки на день рождения и Новый год почти десять лет. А его мама – алименты на своего сына, которые, если честно, и помогали им свести концы с концами.       Открытки он, кстати, нашёл только после её смерти, когда разбирал вещи. Они лежали в той самой деревянной шахматной складной доске. Но выкинуть и то, и другое у него не поднялась рука.