Я никогда ничего никому не скажу

      После развода матери Геннадий остался Михалычем и постепенно к этому привык. Пока он был мальчишкой, его по отчеству не величали, и он вспоминал о нём крайне редко – когда приходилось заполнять анкету или оформлять какие-то документы. Да и то, прошло года три или четыре, пока ему пришлось это делать в первый раз.       На секции по настольному теннису он выдающихся результатов не показывал, как и в школе, где особых успехов не достигал. Зато у него, наконец, завёлся приятель – русый и зеленоглазый парень Кирилл, чуть постарше его самого. Кира тоже обожал читать и охотно делился впечатлениями о новых книжках, а некоторые из них даже приносил Генке с разрешения своих родителей.       Кира был рослым, плечистым и довольно буйным парнем, не в пример тихому и задумчивому тонконогому голубоглазому Генке. И в отличие от него, ходил ещё на музыкалку и в художку, так что Генка только удивлялся, как Кира всё успевает, да ещё и находит время на книжки!       А когда Кир признался, что он сочиняет стихи, Генка раззявил рот и сразу попросил их почитать. Он впервые видел живого человека, который мог написать что-то сам. Кир для приличия поломался, как девчонка, но после долгих уговоров и настойчивых напоминаний однажды принёс на тренировку маленький блокнотик. Стихи были переписаны набело от руки мелким Киркиным бисерным почерком специально для Генки.       – Спасибо, – обалдев от смущения, еле вымолвил тот и обещал обязательно сообщить, понравились они ему или нет.       За следующую неделю Кирилл весь извëлся, поглядывая на своего приятеля с немым вопросом в глазах и лихорадочным румянцем на скулах. А Генка даже не знал, что ему и сказать. Стихи были лёгкие, ровные и красивые – но про любовь. Кирилл в них то восхищался, то умолял, то впадал в отчаяние, то чуть не сходил с ума по кому-то, не называя имени и не сообщая никаких примет, кому это было адресовано.       Генка прочитал их все, от корки до корки, и даже с удивлением обнаружил несколько отличных рисунков между стихотворных строчек. Там был стул посреди комнаты с букетом цветов в вазе на нём, лопоухий щенок, глядящий искоса и неуверенно приподнявший лапу, и лодка с неразборчивыми силуэтами в ней. А ещё неясная тень отражения в окне, в которой едва угадывалось чьё-то лицо.       За неделю Генка добросовестно перечитал все стихи по три раза – и, наконец, решился поговорить с Кириллом. До летних каникул оставалась всего пара-тройка дней, и когда Кир позвал его вечером съездить на речку на великах искупаться и посидеть у костра, Генка, не раздумывая, согласился.       Всю дорогу Кира, вопреки своему обыкновению, молчал или отвечал невпопад и поглядывал на Генку в точности, как щенок со своего рисунка – чуть настороженно, но как будто с надеждой, что не прогонят. У Генки засосало под ложечкой, но он отмахнулся от глупых мыслей, как от назойливых комаров и даже полез купаться за Кирой нагишом, скинув с себя всё до нитки по его примеру.       Плавать Генка почти не умел и плескался у берега, где вода уже успевала прогреться. Дальше, чем по пояс, он даже не заходил. А Кирилл доплыл метров сто до большого камня, взобрался на него и помахал рукой:       – Давай сюда! – заорал он, вытряхивая воду из ушей. Генка посмотрел на его тëмный силуэт на закате и крикнул:       – Не, холодно!       А сам подумал, что голый парень на фоне закатного неба и волн смотрится так красиво, что ему в первый раз стало жаль своего неумения рисовать.       От холодной воды Кирилл взбодрился и ожил. Вернувшись, он быстро сложил из собранного Генкой хвороста костерок. А когда они оба уселись на бревно перед ним, выставив ладошки и босые пятки к огню, и уставились на закат, Генка с чувством проговорил:       – Спасибо тебе, Кир. Ты настоящий друг!       Кира молча обнял его за плечо и притянул к себе.       – И стихи у тебя отличные, – ляпнул Генка. – Только я не понял, про кого это.       Кирилл помолчал, убрал свою руку, сцепив ладони между колен, и, глядя на багровый солнечный круг, тихо ответил:       – Про тебя.       Генка сглотнул и замер, боясь не то, что тронуться с места, а даже головой двинуть.       – Ты красивый, умный и добрый, – медленно проговорил Кирилл. – Я люблю … тебя.       А потом повернул голову и поцеловал Генку в щеку, будто мазнул губами. Генка судорожно выдохнул и пробормотал:       – Я же не девочка…       Кирилл заглянул ему в глаза и кивнул:       – Да, ты парень. Самый лучший на свете парень!       У Генки кругом пошла голова. Ему хотелось оттолкнуть Кирилла, вскочить и, быстро одевшись, сбежать домой. И в то же время, глядя в грустные зелёные глаза с огромными зрачками, в которых горела, как закат, нежность и надежда, Генка смутился и скомканно ответил:       – Нет, я не такой.       Кирилл опустил глаза и медленно отодвинулся от него. А когда искорка от костра, сдутая ветром, впилась ему в ногу, покрытую мелким курчавым пушком, только досадливо смахнул её ладонью, как назойливого комара.       На коже у него остался чёрный след сажи, и тут же остро запахло палёной шерстью. Генка с оторопью посмотрел, как чёрточка ожога прямо на глазах наливается по краям краснотой, и с жалостью спросил, протянув к ней ладонь:       – Больно?       Кирилл почти равнодушно ответил:       – Ага, – и пошевелил пальцами на ногах, загребая песок. Генка вздохнул и погладил его по колену, а потом протянул руку и достал из кармана своих шорт блокнот со стихами. И молча протянул его Кириллу.       Тот взял книжечку, быстро перелистнул её, усмехнулся и бросил в огонь.       – Нет! – завопил Генка и чуть не сунул свою руку в костёр. Но Кира успел поймать её за запястье и крепко сжал, отводя в сторону и не давая обжечься.       – Да, – безо всякого выражения сказал он. – Если чувства не нужны, то и стихи – тоже.       Генка, закусив губу, смотрел, как огонь, страница за страницей, пожирает строчки и картинки. Почему-то щенка ему было жальче всего… Он вдруг понял, что запомнил каждую строчку наизусть и мог бы повторить без запинки хоть всё подряд! А вот рисунки будто сразу растаяли дымом, моментально стёршись из памяти.       – Дурак ты! – в сердцах бросил Генка, вырвал у него свою руку и начал торопливо одеваться. Он бы сейчас охотно врезал Кириллу, но понимал, что тому и так больно. А по его подрагивающим плечам решил, что Кирилл испугался, что Генка всем про него разболтает.       – Не бойся, – проговорил он, спокойно обуваясь. – Я никогда ничего никому не скажу.       Кирилл вдруг всхлипнул и поднял на него глаза. Он не боялся, он плакал. Не кривя губы, не опуская брови, не наматывая сопли на кулак, как маленький. Просто слёзы текли и текли по его лицу, точно капли дождя по стеклу.       И от этого Генка испугался ещё больше, чем от того, что Кирилл сжёг собственные стихи так легко, будто они ничего для него больше не значили. И теперь их никто не прочтёт.