Intoxication|Опьянение

— Ещё раз! Волдеморт шагал вдоль ряда Пожирателей Смерти, которые в данный момент практиковали свои дуэльные навыки. Он находил это, в лучшем случае, отвратительным. Они проводили тренировки часами, и почти не было признаков улучшения. Единственная небольшая надежда исходила от младшего Малфоя и Теодора Нотта. Забини уже был отправлен в лазарет из-за режущего заклинания, которое он получил в грудь, не успев вовремя заблокировать. Единственная причина, по которой Волдеморт не позволил парню истечь кровью и стать примером для остальных, заключалась в том, что он не мог допустить, чтобы два других молодых слизеринца повернулись против него. Все остальные его Пожиратели Смерти уже давно начали это делать, и он пресекал это на корню. То, как небрежно его последователи теперь сражались, лишь подтверждало то, что он уже подозревал. Они стали мягкими, ленивыми и тупыми. Они двигались, как застывшие статуи, и теряли счёт своим шагам. Лестрейндж едва держался против Долохова, Барти Крауч-младший задыхался, пытаясь угнаться за относительно молодым человеком, а Беллатриса была слишком занята демонстрацией своего безумия, чтобы делать что-то эффективное. Это было поистине отвратительное зрелище. — Хватит! — выкрикнул Волдеморт, останавливаясь посреди комнаты. Заклинания прекратились, голоса затихли, и все взгляды обратились к их предводителю в напряжённом ожидании. Было очевидно, насколько он недоволен. — Кто-нибудь из вас думает, что сегодня действительно хорошо справился? — Его чёрные глаза медленно обвели комнату, наблюдая, как один за другим все опускали взгляды к полу, не осмеливаясь встретиться с ним глазами. Он начал медленно ходить между людьми, каждый слегка отстранялся, чтобы избежать контакта, если это было возможно. Волдеморт не только требовал уважения, но и воздух вокруг него. Звук его шагов был единственным ответом. — Никто? — Он саркастически улыбнулся, поворачивая голову, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. — Никто не думает, что сегодня хорошо справился? Не стесняйтесь… Снова ничего. Волдеморт не знал, что бесило его больше: откровенная трусость его «холодных, жаждущих крови» Пожирателей Смерти или то, что даже они знали, насколько ужасно они сражаются. Остановившись перед Драко Малфоем и Теодором Ноттом, он сцепил руки за спиной и повернулся к двум парням. — Теодор Нотт, что ты думаешь, ты сделал хорошо? — спросил Волдеморт с тонкой улыбкой на лице. Тео смело встретил его взгляд, стоя прямо. — Я не думаю. Я знаю, что хорошо справляюсь с быстрым созданием щитов и прицеливанием заклинаний на расстоянии, — перечислил Тео, обращаясь к комнате и своему господину. — Что мне известно нужно улучшить, так это рукопашный бой. — Драко Малфой? — Волдеморт повернул свою острую улыбку к нему. Аристократичный блондин стоял прямо, на несколько дюймов выше Нотта, но на несколько дюймов ниже Волдеморта. — Мне нужно улучшить плавность движений, но мой рукопашный бой на уровне. — Вот! — Волдеморт с размахом указал рукой на старших Пожирателей Смерти в комнате. — Вот чего я жду. Как так получается, что двое младших Пожирателей, дети по сравнению с вашими дряхлыми, старыми душами, лучше в этом? Никто ничего не ответил, и как только Волдеморт собирался повернуться спиной к своим бесполезным последователям, раздался голос. — Может, нам просто не хватает вдохновения, сэр. Волдеморт склонил голову набок, когда Розье поднял руку, показывая, что это он заговорил. — Вдохновения? — Волдеморт произнёс слово как вопрос, побуждая мужчину пояснить. Розье переминался с ноги на ногу, явно неловко от внимания, которое теперь было приковано к нему. — Я просто хочу сказать, что прошло уже много времени с тех пор, как у нас был стимул. Честно говоря, сэр, мы думали, что эта война почти закончилась, а теперь мы снова всё начинаем. Я просто думаю, что мы не ожидали этого. Волдеморт кивнул, слегка поджав губы. — Понимаю… Вас застали врасплох новым режимом тренировок. Вы устали, вы уже не так молоды, как раньше. Несколько Пожирателей Смерти слегка кивнули в знак согласия с его словами, но головы замерли, когда по комнате эхом разнёсся хрип. Они повернули головы, пытаясь понять, откуда исходит звук, и их взгляды быстро нашли Розье с посиневшим лицом, который хватался за горло. Его выпученные, напряжённые глаза встретились с глазами Волдеморта, полностью чёрными, сосредоточенными исключительно на задыхающемся человеке перед ним. Розье продолжал задыхаться, падая на пол, так сильно царапая шею, что выступила кровь. — У кого-нибудь ещё есть возражения против моего нового режима тренировок? — громко спросил Волдеморт, пока движения Розье замедлялись, губы становились фиолетовыми, а глаза наполнялись слезами. Головы быстро замотали, а Драко и Нотт уверенно ухмылялись за спиной Волдеморта. — Тренировка окончена. Кто-нибудь уберите этот мусор. Он направился к выходу, переступив через безжизненное тело Розье, лицо которого навсегда застыло в страхе и отчаянии.

***

Волдеморт глубоко нахмурился, наблюдая, как языки пламени в камине мерцают и вспыхивают. Он чувствовал себя застрявшим в рутине. То, что недавно было новым источником вдохновения и желания, теперь превратилось в разочарование и отвращение после последней дуэльной тренировки. Единственная надежда исходила от Малфоя и Нотта, но даже они нуждались в большей практике. Его жажда господства и хаоса достигла небывалых высот, и он медленно начинал понимать, что победа над Орденом и мальчишкой Поттером больше не удовлетворяет его. Как огонь перед ним, он хотел видеть, как горит весь мир. Мир, который он видел перед собой, был организованным, безупречным, с магией как короной на вершине. Слишком долго он скрывался в тени, довольствуясь тем, что за него сражаются дети и ленивые взрослые. Он едва ли мог винить Розье за то, что тот его вызвал. Убийство Розье тоже не доставило ему удовольствия. Отец Розье, Эдвард, был одним из первых слизеринцев, кто увидел в нём могущественного волшебника ещё в юном возрасте. Годами те, кто стал его ближайшими, самыми верными последователями, безжалостно дразнили и издевались над ним за то, что он полукровка. А когда он узнал, что является потомком великого Салазара Слизерина, большинство из них даже не поверили ему. Эдвард Розье и Абраксас Малфой были единственными, кто по-настоящему увидел его сущность, и вскоре после этого другие начали подчиняться. Абраксас Малфой умер молодым, а Эдвард погиб в бою, оставив своего сына Эвана быстро подниматься по рангам Пожирателей Смерти. Но в последние годы, пока Волдеморт был сосредоточен на себе и на выживании, этот человек стал таким же, как и остальные его последователи. Вялым и лишённым вдохновения. Волдеморт, которого они знали, заботился только о своём здоровье, выживая как мог с тем, что у него было. Но этот Волдеморт больше не существовал. Он жаждал насилия. Жаждал выхода. Ему нужно было что-то или кто-то, чтобы выпустить нарастающее напряжение в теле. Но никого не было. Никого, равного его величию, чтобы бросить ему достойный вызов. Он был молод. Полон желания и ярости. В своём хрупком облике он забыл, что значит хотеть и жаждать чего-то. По мере того как его лоскутная душа всё больше сливалась воедино, а человечность медленно возвращалась к нему, он чувствовал, как пробуждаются давно забытые пороки. Одним из таких пороков было то, что он редко показывал другим, но, поднимая тонкую белую сигарету к губам, ему было всё равно, кто это увидит. Глубоко вдохнув затхлый табак, он наслаждался горячим, колючим теплом, покрывающим язык, пока дым окутывал его лёгкие. Он выдохнул кружащееся облако дыма над головой. Это было именно то, что нужно, чтобы успокоить его хаотичную энергию. Он не любил, когда другие видели, как он курит. Даже в юности. Не потому, что боялся осуждения своих овец. А потому, что знал, насколько они ограничены, что не могут даже насладиться тем, что создали магглы, не паникуя из-за своих предвзятых чистокровных убеждений. Да, он ненавидел магглов, но это не значило, что он не мог восхищаться их изобретениями. Сигареты. Единственный порок, который он себе позволял. Маггловские и скрытые от посторонних глаз. Как эта грязнокровка… Он стряхнул пепел в пепельницу рядом с креслом, и его мысли устремились к дерзкой львице, которую он спрятал. Снаружи её комнаты были нанесены руны, чтобы предотвратить побег. Он усмехнулся про себя, понимая, что это, вероятно, не остановит её от попыток. Глубоко затянувшись почти закончившейся сигаретой, он не мог не заметить сходства между двумя вещами, подпитывающими его зависимости. После их последнего обмена кровью он, наконец, признался себе на следующее утро, что её кровь заставляла его чувствовать себя лучше и сильнее, чем что-либо другое, что он когда-либо испытывал. Это было как бежать на пустом баке, а затем получить электрический разряд по всему телу. Как выпить тысячу чашек кофе сразу. Это заставляло его чувствовать себя бодрым, острым, живым. И дело было не только в её крови, которую он ценил. Он находил моменты, когда она не пыталась убить его или себя, интригующими. Вспоминая, как её последним выбранным оружием была подушка, рядом с которой она сидела, готовая ударить, он был совершенно застигнут врасплох, и что ещё больше его удивило — он рассмеялся. Настоящий смех, импульс к которому он не чувствовал, сколько себя помнил. Он мог бы по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз находил ситуацию забавной, и пока эта девушка добилась этого дважды. Один раз в подземелье, закрывая глаза, и второй — с этим оружием массового поражения, пуховой подушкой. Она была силой, с которой нужно было считаться, мягко говоря. Нотт был прав, когда сказал, что девушка не жалкая, как остальные в Ордене. Пока что она вела себя совершенно иначе, чем любой член Ордена, которого он когда-либо пытал и допрашивал. Длинные пальцы Волдеморта постукивали по правому бедру, пока его лодыжка была перекинута через левое колено. Он не мог вспомнить всё о том времени, когда фрагменты его души были похищены ею. Это была странная головоломка, которую нужно было собрать. Казалось, что Волдеморт, которым он был всего несколько дней назад, больше не существовал в его психике. Он, конечно, помнил всё, что происходило за последние несколько лет, но теперь у него появились новые воспоминания. Новые образы, которые его душа пыталась собрать в уме, который у него был теперь. Как будто он установил обновление в своём разуме, которое медленно пытался собрать воедино. Закрыв глаза, он погрузился в глубины своего разума, чтобы найти воспоминания о девушке, которая держала части его души. Он чувствовал обладание. Её обладание. Открыв глаза, он нахмурил брови. Обладание чем? Это было сильное чувство. Одно из самых громких воспоминаний, которые он мог ощутить. Но это не он чувствовал обладание. Волдеморт чувствовал её обладание. Чувство было обладанием его души. Его сердцебиение начало учащаться. Неужели она чувствовала, что владеет его крестражами? Чувство было отчётливо собственническим. Таким яростным и явным, что его нельзя было истолковать иначе. Закрыв глаза, он сосредоточился на том, чтобы снова просеять воспоминания. Было ясно, что все сильные эмоции и чувства принадлежали ей. Он редко испытывал такой спектр эмоций, которые были выгравированы в его раздробленной душе. Печаль, одиночество, уязвимость… Но были и другие. Другие чувства и эмоции, которые он так хорошо узнавал, что казалось, они раздуваются внутри него. Желание, гнев, ярость, тоска… Он мог чувствовать ярость, которую испытывала она. Но она точно не была направлена на крестражи, в этом он был уверен. Напротив, это заставляло его душу чувствовать себя ещё более полной. Как будто она питала то, чего больше всего жаждали его крестражи. Нет, это определённо касалось её окружения. Открыв глаза, он увидел, что огонь всё ещё пылает перед ним. Она была несчастна своим окружением. Своим домом, друзьями, Орденом. Как восхитительно… Он злобно улыбнулся огню, пламя напоминало ему её дикие, чистые, кудрявые волосы. Оттуда и брались её тоска, её одиночество. Она чувствовала себя изолированной от своей семьи, друзей. Орден выступал за свет, за вторые шансы, за то, чтобы всегда давать людям презумпцию невиновности. Волдеморта от этого тошнило. И, судя по тому, как девушка безжалостно убила Крэбба и монахиню, которую он держал в плену несколько месяцев, её тоже от этого тошнило. Девушка была хитрой. Выживальщицей. Совершенно не гриффиндоркой и не членом Ордена. Она была уязвимой. Одинокой и изолированной. Волдеморт почувствовал вспышку желания и манипуляции внутри себя, откинув голову назад, он резко улыбнулся, поднося зажжённую сигарету к губам. Это будет так весело…

***

Гермиона в сотый раз швырнула прикроватный столик в окно. На этот раз, однако, столик наконец-то разломался. — Чёрт… — выругалась она, опустившись на колени и собирая осколки теперь разбитого столика. Это было бесполезно. Она уже перепробовала все способы побега, которые только могла придумать. Камин был защищён заклинанием в дымоходе, чтобы она не могла выбраться через него. Окна были небьющимися и даже не открывались. Дверь спальни, что неудивительно, не поддавалась. На неё она, впрочем, особо и не рассчитывала. Она была как утка на прицеле. Кровяной питомец. Она гневно уставилась в пол, сидя на краю кровати, её нос сморщился от отвращения. Он оставил её сидеть на столешнице в ванной, не сказав ни слова после того, как провёл палочкой по разрезу, который сделал, и зашил её кожу. Розовый, мясистый шрам напоминал, что это будет почти ежедневным событием. Она всё ещё не знала графика, как часто ему нужно проводить эти переливания крови, поскольку с момента её пленения у неё не было ни одного спокойного дня, но здесь, укрытая в своей комнате, она надеялась найти больше подсказок, зачем он это делает. Во время последнего опыта она заметила, что его светлый тон кожи выглядел более румяным, даже после того, как он закончил переливание и зашивал её кожу. Это было трудно не заметить из-за его близости к ней во время процедуры. Она почувствовала, как к горлу подступает желчь, вспоминая, насколько маленькой она чувствовала себя в его руках, когда он схватил её за талию, чтобы поднять на столешницу. Помимо её новых комфортных условий, она точно не ожидала этого. Он не казался отвращённым, прикасаясь к ней, но, с другой стороны, Гермиона предположила, что касание её талии было далеко не таким интимным, как кража её крови. Гермиона откинулась назад на кровать, широко раскинув руки, и уставилась на зелёный балдахин над кроватью. Конечно, он должен быть зелёным… Её кровать имела четыре столба, поддерживающих зелёный бархатный балдахин, который можно было закрыть, если развязать завязки. Под ней лежало тёмно-зелёное одеяло, и через него она чувствовала, что кровать невероятно мягкая и удобная. Она ещё не спала в этой кровати, да и вообще не спала с тех пор, как оказалась в этой комнате. Это почти ощущалось как признание поражения и принятие новых обстоятельств, если бы она наконец легла спать в этой кровати. И она пока не была к этому готова. Она не была готова признать многое. Например, как ей хотелось спать в этой кровати, потому что она не чувствовала ничего столь божественного с тех пор, как покинула Хогвартс. Как ей втайне нравилось быть испытанной и доведённой до предела. Как сильно она скучала по убийствам и дуэлям. И самое большое, что она знала в глубине души, но никогда, никогда не признает даже себе: Волдеморт, Том, был не тем, кого она ожидала. Он всё ещё был устрашающим. Он всё ещё был самым могущественным волшебником в мире. Он всё ещё был монстром, и она не могла дождаться, чтобы вонзить нож ему в горло. Но, глядя на зелёный балдахин, она видела его тёмные глаза, светлую кожу, чёрные волосы, смотрящие на неё в ответ. Он стал красивым. Он выглядел так, будто его вырезали из мрамора. Не осталось и следа от того упыря, которым она его знала. Когда он рассмеялся над тем, как она держала подушку как оружие, когда он схватил её за бёдра, чтобы поднять на столешницу, когда он был на удивление осторожен, забирая её кровь, она знала, что всё это не было тем человеком, тем монстром, которого она знала. Это только сделает его убийство ещё более приятным, представляя, как её кровь течёт из его тела, пока она смотрит, как жизнь покидает его глаза на его прекрасно вылепленном лице. Она хотела быть той, кто заглянет ему в грудь, вытащит его маленькую раздробленную душу и отправит её в ад собственными руками. Ожившая картина эпохи Возрождения. Но она знала, что нужно выжидать время. Он был слишком могущественным, а у неё даже не было палочки. Она была во власти его милости, и они оба это знали. Гермиона никогда не перестанет с ним бороться, но ей нужно было действовать расчётливо. Гермиона поклялась себе, что он не удержит её навсегда. Тук, тук, тук. Гермиона резко села, глаза широко раскрылись от предвкушения, и она посмотрела на дверь, как олень в свете фар. Тук, тук, тук. Кто-то стучит? Это не мог быть Том, потому что он бы просто ворвался, и она не могла представить, чтобы Малфой стучал из вежливости. Поставив босые ноги на холодный деревянный пол, она медленно подошла к двери, осторожно оставаясь настороже. Нельзя было предугадать, кто или что стоит по ту сторону и что они с ней сделают. Пожиратель Смерти? Беллатриса? Пот выступил на её висках, и она чувствовала пульс в кончиках пальцев. — Кто… кто там? — спросила Гермиона через дверь, с трудом сглотнув. — Не могла бы ты просто открыть дверь? — послышался женский голос. Брови Гермионы сошлись так близко от полного недоумения, услышав женский голос, что у неё чуть не появилась монобровь. Положив руку на дверную ручку, она замерла. Откроется ли она? Каждый раз, когда она пыталась, дверь не поддавалась. Почему она должна открыться сейчас? Она повернула ручку. Щёлк. Дверь приоткрылась на дюйм к полному шоку и смятению Гермионы. — Наконец-то! Дверь распахнулась, оттолкнув Гермиону в сторону, и в комнату ворвалась невысокая, миниатюрная девушка, неся в руках поднос. — Я знаю, что вы, гриффиндорцы, туповаты, но даже вы должны знать, как работает дверь… — Я в замешательстве… — Гермиона медленно закрыла дверь, пока девушка, повернувшись спиной, ставила поднос с накрытыми блюдами на край её неиспользованной кровати. Её голос казался смутно знакомым. Поставив поднос, она повернулась, уперев руки в бёдра. Пэнси Паркинсон! Глаза Гермионы расширились, когда она разглядела невероятно ухоженную девушку перед собой. Она выглядела так, будто война её вообще не коснулась. Кожа была безупречной и гладкой, её каре идеально подстрижено и блестело, словно имело собственный источник света. Фигура полная, но миниатюрная, одета в элегантное зелёное платье до колен, ноги в чёрных колготках, на ногах туфли на каблуках. На пальцах несколько колец с бриллиантами разного размера, рукава платья доходили до запястий. Она была так же красива, как в школе, но теперь ещё больше. Теперь она выглядела так, как должна выглядеть молодая женщина их возраста. — Ты выглядишь так, будто увидела призрака, — ухмыльнулась Пэнси. — Ты не первая, кого я видела в последнее время, — пробормотала Гермиона, всё ещё настороженная, но не так сильно, как при Малфое или Томе. Я даже в мыслях буду называть его Томом… Получай, маниакальный контролёр! — Устраиваешься в своих новых апартаментах? — спросила Пэнси, указывая на комнату. Гермиона пожала плечами, не двигаясь с места у двери. — Полагаю, это лучше, чем подземелье. Я всё ещё жду, когда упадёт второй ботинок. — Какой второй ботинок? — Ботинок «тебя собираются убить», — заявила Гермиона. — Потому что я знаю, что это случится. Я просто не знаю, когда. Пэнси отмахнулась, словно её слова были не важнее вопроса о погоде. — Мы все можем умереть в любой момент, Грейнджер. Даже мы, последователи Тёмного Лорда. Не думай, что ты какая-то особенная. Гермиона фыркнула и заметно расслабилась, как внешне, так и физически. — Спасибо, наверное. — Я здесь не для того, чтобы тебе стало лучше, — сказала Пэнси, откидывая каре за ухо и грациозно усаживаясь на диван. Гермиона наблюдала, как она элегантно скрестила лодыжки и сложила руки на коленях. — Не будь глупой, — сказала Пэнси через плечо. — Принеси чай с подноса и еду, которую я так заботливо принесла. Гермиона посмотрела на Пэнси, затем на поднос на кровати, прежде чем медленно и неохотно подойти к нему. С нерешительными шагами она направилась к дивану и поставила поднос на стол перед ним. — Если ты хотела, чтобы он был здесь, могла бы просто принести его сюда, а не оставлять на кровати, — сказала Гермиона, выбирая кресло напротив дивана, вместо того чтобы сесть рядом с Пэнси. Пэнси дьявольски хихикнула, ухмыляясь: — Зачем мне таскать тяжести, если у меня есть грязнокровка, которая сделает это за меня? Гермиона отпустила поднос на несколько дюймов над столом, отчего посуда и стекло загремели, прежде чем бросить гневный взгляд на отполированную девушку, сидящую на её новообретённом диване. — Ты пришла сюда только чтобы оскорблять меня? Если так, тебе лучше уйти. Я не прочь тебя убить. — О, я слышала! — Пэнси широко улыбнулась, её глаза расширились, когда она потянулась за перевёрнутой чайной чашкой. — Тео рассказал мне всё о твоей любви и страсти к убийству людей. Сев с тяжёлым вздохом, Гермиона подперла хмурое лицо рукой. — Не людей. Пожирателей Смерти. — Люди… Пожиратели Смерти… Гражданские… Орден… — пробормотала Пэнси, наливая горячую воду в две чашки. — Все люди. У всех течёт одинаковая красная кровь, когда их убивают. Гермиона прищурилась, когда Пэнси протянула ей чашку. — Красная, как моя? Красная, как у грязнокровок? Пэнси передала ей горячую дымящуюся чашку, не глядя на неё. — Да, даже красная, как твоя. Интересно… — Спасибо, — тихо сказала Гермиона, принимая чашку. Она тут же начала согревать её холодные руки. — Твой гардероб довольно… примечательный, — Пэнси приподняла бровь, косо глядя на Гермиону, которая всё ещё была в чёрной рубашке с длинными рукавами и спортивных штанах, которые надела, когда ушёл Малфой. Она вспомнила, как он сказал, что в шкафу есть ещё одежда, но она не осмелилась его открыть. Как и сон в кровати, открытие шкафа и осмотр одежды, предназначенной для неё, делало её новую реальность слишком реальной. — Не могу представить, что мне скоро разрешат ходить по магазинам, — закатила глаза Гермиона, отпивая чай. — Малфой сказал, что в шкафу есть ещё одежда, но я пока не хотела смотреть. — Полагаю, это всё одежда, которую пожертвовали, — сказала Пэнси. — Я сделаю заметку, чтобы принести тебе кое-что. Уверена, эти глупцы, которых я называю друзьями, забыли принести тебе нижнее бельё и базовые женские принадлежности. Принести мне вещи? — Я в замешательстве, — Гермиона поставила чашку и наклонилась к девушке. — Зачем тебе приносить мне то, что мне нужно или хочется? Разве ты меня не ненавидишь? Разве я не твой враг? — Зачем ты вообще здесь? Пэнси выглядела… расстроенной. Она крепко держала чашку за ручку, её ровный цвет лица покрылся красными пятнами на щеках, а хмурое выражение углубилось. Я задела её чувства? — Эм… Прости, если обидела тебя, Пэнси, — предложила Гермиона извинения, чувствуя себя крайне неловко. Неужели она действительно извиняется перед слизеринкой? Пожирательницей Смерти? Последовательницей человека, которого она ненавидела больше всего на свете? Она действительно начинала сходить с ума… — Ты действительно довольно бессердечна для того, кто утверждает, что борется за «свет», — язвительно сказала Пэнси, изображая кавычки пальцами, когда произнесла слово «свет». Гермиона нахмурилась. — Я ничего не утверждала. И я борюсь за свет. Пэнси фыркнула. — Да уж… Никто, кто убивает так, как ты, не борется за свет. Ты борешься только за одно. За себя. Гермионе нечего было сказать. Они обе знали, что она права, но Гермиона никогда не признает этого вслух. Это было то, что она признавала только себе в безопасности своей комнаты, когда у неё были её крестражи. Она знала, что борется только за выживание. Чтобы увидеть следующий день. Как Пэнси это угадала? Пэнси прервала молчание, вызванное неловкостью Гермионы. — В этом нет ничего страшного, знаешь. Девушка небрежно пожала плечами. — Мы все так делаем. Живём, чтобы увидеть следующий день. Как она знает точную фразу, которую я говорю себе? — Здесь не всё так весело и беззаботно, — призналась Пэнси, глядя в камин. — Здесь так же жестоко, как ты можешь себе представить. Разница лишь в том, что я могу это признать. А ты можешь? Идеально накрашенные ресницы Пэнси метнулись к Гермионе, пригвоздив её взглядом. Гермиона почувствовала пустой, гулкий зов в груди, знакомое чувство, которое она испытывала в тюремной камере Ордена, когда там был заперт Тео. Чувство понимания, словно человек перед ней знал, что она чувствует, и ей не нужно было объясняться или бояться осуждения за свои мысли. И это было приятно… — Нет, — вздохнула Гермиона, глядя в пол. — Я не могу. Огонь мерцал. В комнату ворвался холод, и Гермиона могла поклясться, что видела своё дыхание перед лицом. Лицо Пэнси стало пустым, за исключением единственной эмоции в её глазах. Страха. Она опустила голову. Гермионе не нужно было оглядываться, чтобы знать, кто здесь. Я даже не слышала, как открылась дверь… — Мисс Паркинсон. — Слово «мисс» прозвучало как шипение. Его голос был лишён всякой любезности. — Мой Лорд. — Она встала, сцепив руки перед собой, опустив голову, чтобы избежать зрительного контакта. — Простите за вторжение. Я просто… — Не нужно извиняться. — Он вошёл в поле зрения Гермионы, обойдя диван, подняв руку, чтобы прервать её. — Совершенно нормально, что ты здесь. Я бы не хотел, чтобы наша пленница сошла с ума от изоляции. Вы ведь были одноклассницами, не так ли? Пэнси не ответила сразу. Гермиона практически слышала, как девушка задыхается от страха. Неужели она так боится своего лидера? — Да, были, — ответила Гермиона, её взгляд ненадолго оторвался от Пэнси, чтобы взглянуть на тёмную фигуру, которая теперь заполняла комнату. Не было тёплого приветствия, не было товарищества. Единственные чувства, которые он приносил в комнату, — это страх и ужас. — Не на самых дружеских отношениях, она слизеринка, а я гриффиндорка, но что значат детские соперничеств теперь? Глаза Пэнси на мгновение встретились с глазами Гермионы, и на секунду Гермиона могла поклясться, что увидела лёгкое облегчение. — Хм. — Он, казалось, оценил её слова, прежде чем повернуться к Пэнси. — Мисс Паркинсон, не будете ли вы так любезны удалиться? — Конечно, сэр! — Пэнси слегка поклонилась и даже не подняла головы, направляясь к двери. Пожалуйста, возьми меня с собой! Гермиона молча умоляла, но, к сожалению, Пэнси, похоже, не слышала безмолвных просьб. Как трагично… Дверь закрылась, и краткий момент буфера для Гермионы исчез вместе с ней. Треск огня звучал за спиной, пока она чувствовала, как он движется по комнате, словно безмолвная смерть. — Чем обязана вашему визиту, Том? — спросила Гермиона, её глаза всё ещё были прикованы к двери, не осмеливаясь взглянуть на человека, ответственного за её пребывание здесь. — Какой холодный приём, — язвительно заметил он. Гермиона резко повернула голову, её нос сморщился от недовольства, когда она посмотрела на него. — Не разговаривай со мной, как будто мы какие-то знакомые. — А разве нет? — Он ухмыльнулся, его тёмные глаза ярко блестели, когда он сел на диван, где только что была Пэнси. Если Гермиона чувствовала себя неловко, когда появилась Пэнси, это было ничто по сравнению с тем, что она ощущала сейчас, когда он был здесь. — Я беру у тебя кровь, а взамен устроил тебя в довольно роскошной комнате, должен сказать. — Он закинул лодыжку на колено, величественным жестом указывая на комнату. — У некоторых моих Пожирателей Смерти нет даже такой комнаты. Гермиона саркастически улыбнулась. — Может, отпустишь меня, и пусть один из них займёт её? Он гневно посмотрел на неё. — Хорошая попытка. Дыхание Гермионы застряло в горле, когда она увидела, как он наклонился, чтобы взять печенье с подноса, который принесла Пэнси. Он поднёс его к губам и откусил, хруст теперь был вторым звуком в комнате, помимо огня. На нём был чёрный пиджак, застёгнутый до талии, где он встречался с краем чёрных брюк. Его чёрные волосы были идеально уложены в волну и, казалось, никогда не выбивались из порядка. Гермиона отогнала мысль, напомнившую ей, что он действительно красив теперь. Нахмурившись сама на себя, она отвернула голову и отказалась смотреть на него. Если бы он знал, о чём она думает, это была бы судьба хуже смерти. Не то чтобы она была к нему привлечена. Как можно быть привлечённым к такому монстру? Но это не значило, что он не был красив. Он напоминал ей Люцифера. Прекрасного падшего ангела, сеющего ад на Земле. Как жестоко со стороны судьбы сделать кого-то, кто выглядит как он, таким злым. — Могу я спросить, почему мне так повезло удостоиться вашего присутствия этим вечером? — холодно спросила Гермиона, всё ещё отказываясь смотреть в его сторону. — Неужели тебе уже нужно ещё одно переливание крови? — Нет, — услышала она его голос. — Вовсе нет. Я был в своих покоях, размышлял… Думал о нашем времени вместе. Нашем времени вместе? — Когда часть меня, которая теперь есть, была заперта в тех крестражах, которые ты так любила… Глаза Гермионы расширились, кровь прилила к ушам. Этого не может быть… — Я пытался вспомнить, могу ли я что-то припомнить. Например, планы Ордена, где Поттер хранит свои секреты, и, может быть, у тебя есть свои собственные секреты. Она услышала, как диван, на котором он сидел, скрипнул, когда он встал. Холодная аура вокруг него приблизилась, отчего её кожу покрыли мурашки. Она всё ещё не смотрела в его сторону. — И всё, что я мог вспомнить, — это чувство обладания. Пожалуйста, остановись… — Гермиона зажмурила глаза. Ей казалось, что её сейчас стошнит. — Но это не было моим чувством обладания, — его голос звучал ближе. — Это было твоим. Его голос тихо прошипел ей в ухо. Медленно, очень медленно, она повернула голову. Он опирался обеими руками на подлокотники её кресла и наклонился вперёд. Его ужасающе бледное, красивое лицо смотрело на неё сверху вниз, даря острую улыбку, которая, казалось, могла разрезать её глаза, если смотреть слишком долго. Страх сжал её сердце, дыхание застряло в горле. — И я подумал, если я не могу найти то, что ищу, в своих воспоминаниях… — Он слегка наклонился, — Может, я найду это в твоих. — Я ничего не скрываю, Том, — но её голос дрожал. И они оба знали, что она лжёт. — Как и всё, что я делаю с тобой… — Он полез в карман и вытащил Бузинную палочку. — Это будет больно. Укрепи свои стены! — Легилименс.