Intoxication|Опьянение

— Это не сра-а-бота-а-ет, — пропела Гермиона, как дразнящая школьница, пока Том продолжал пытаться разгадать секрет открытия двери её дома. Он уже провозился целый час, и прогресса почти не было. Гермиона грелась в тёплом солнце своего разума, посмеиваясь над раздражённым «Тёмным Лордом». Она услышала, как он раздражённо вздохнул, поворачиваясь к ней. — Это могло бы идти гораздо быстрее, если бы ты просто открыла дверь… Что может быть настолько ценным, чтобы ты так тщательно это защищала? Гермиона запрокинула голову, чтобы ухмыльнуться разочарованному двадцатипятилетнему парню. Его чёрные волосы падали на лоб, придавая ему трагически привлекательный вид, который даже Гермиона вынуждена была признать: этот гад чертовски хорош собой. — Может, мне просто нравится видеть, как ты мучаешься, — сладко улыбнулась Гермиона. — Может, тебе просто нравится, когда я причиняю тебе боль, — пробормотал он, возвращаясь к двери. — Если это не секрет, как убить мальчишку Поттера, или местонахождение твоего драгоценного Ордена, твои воспоминания мне не так уж интересны. Гермиона вопросительно приподняла бровь. — Ты правда думаешь, что я настолько наивна? Если бы тебе действительно было неинтересно, нас бы здесь не было, верно, Том? Он повернул голову, чтобы гневно посмотреть на неё. — Всё в тебе обязательно должно быть таким сложным и воинственным? — А всё в тебе обязательно должно быть таким психопатичным? — огрызнулась Гермиона. Том усмехнулся. — Да. Гермиона поднялась с расслабленной позы, её плечи напряглись. Чем дольше они оставались в её разуме, тем сильнее она чувствовала, как её физическое тело и психику поглощает тревожность и клаустрофобия. Он был полон решимости забрать у неё всё. Её секреты, её свободу, её воспоминания, её кровь… Закончится ли это когда-нибудь? Была ли она обречена вечно быть привязанной к нему, как домашний питомец? Её мнение о войне не изменилось. Она действительно не видела, чтобы какая-либо сторона победила, пока все просто не умрут. Гарри не был достаточно решительным, чтобы сделать первый шаг против Тома, а Том не знал, где нанести первый удар, чтобы покончить с Гарри. Они находились в бесконечном тупике. Если только… А что, если? Может ли она стать той, кто сделает первый шаг? Ни Том, ни Гарри никогда не найдут друг друга. Они танцевали вокруг друг друга с самого начала, и их танцевальные карты почти заполнены. Но если Гермиона вступит в игру как новый игрок, она могла бы встряхнуть ситуацию. Пока Том был занят укреплённой дверью, Гермиона отгородилась в своём собственном разуме. План побега быстро формировался в её голове. Если она сможет сделать себя агентом, убийцей для Пожирателей Смерти, её могут отправить на поле. Она могла бы привести их к одному из их укрытий, где был бы портключ, и она исчезла бы в мгновение ока. Шанс провала был огромен, и Гермиона это знала. Единственный способ, при котором Том вообще позволил бы ей отправиться на полевую миссию, — это если у него не было бы выбора, если ставки были бы слишком высоки даже для него, чтобы отказаться. Ей нужно было сблизиться с ним. Заставить его безоговорочно доверять ей, заставить поверить, что он настроил её против её собственных друзей. Не то чтобы это было так уж трудно изобразить… Ей было немного стыдно притворяться, что она против Ордена, когда она уже начала так себя чувствовать ещё до того, как её захватили. Но дело было не в том, чтобы быть против них и за Пожирателей Смерти. Какой смысл поддерживать какую-либо сторону, когда обе проигрывают? Гермиона была за своё собственное выживание и свободу. И если она правильно разыграет свои карты, она могла бы освободиться и от Пожирателей, и от Ордена. Портключ был бы её выходом. Схватить его и позволить унести себя туда, где она могла бы исчезнуть из всего. Она не могла рисковать возвращением в Орден и снова быть пойманной. Ей нужно было исчезнуть из существования. Нужно притворяться, что ты подчиняешься его воле, оставаясь при этом дерзкой. Начать уступать… — Может, хватит? — заныла Гермиона, подходя к нему сзади. — У меня начинает болеть голова. Плечи Тома напряглись, он резко вдохнул. — Нет. — Ты опять заставишь меня истекать кровью. Он развернулся к ней, в его глазах полыхала ярость. — Ты будешь истекать кровью для меня вечно. Моё терпение к твоим маленьким демонстрациям силы истончается. — Тогда убирайся! Я не заставляю тебя здесь быть! — крикнула Гермиона ему в лицо, но вскрикнула, когда почувствовала резкую боль, пронзившую её голову. Том быстро надвинулся на неё, грубо схватив её за подбородок, чтобы она посмотрела на него. Давление, которое он оказывал на её подбородок, заставило её поморщиться, и она знала, что это оставит синяк. — Вбей это в свою тупую чёртову голову, — прошипел он, грубо встряхивая её голову с каждым словом, — ты здесь не главная, и мне надоели твои мелкие акты неповиновения. Мне плевать, если ты истечёшь кровью из каждой поры своего тела, я увижу каждое твоё воспоминание. Сильнее сжав её подбородок, она вскрикнула, когда он притянул её лицо ближе к своему, его слова били её с собственной силой. — Открой эту чёртову дверь, Гермиона. СЕЙЧАС! Гермиона гневно посмотрела на него, ярость наполняла её, пока он держал её лицо, весь этот акт отдавал снисходительностью. С раздувающимися ноздрями и нахмуренными бровями Гермиона услышала, как за их спинами скрипнула дверь, открывая тёмный вход. Его губы изогнулись в улыбке, когда он так сильно отшвырнул её подбородок, что она споткнулась и упала на землю. Вскочив, она попыталась догнать его, пока его высокая фигура входила в дом. — С днём рождения, милая! — воскликнула мама Гермионы, когда шестилетняя Гермиона улыбалась, глядя на торт с зажжёнными свечами, который поставили перед ней. Вспышки камер сверкали вокруг, пока её школьные друзья окружали её, хлопая в ладоши и напевая. Гермиона сияла, глубоко вдохнув и задув все шесть свечей одним выдохом. — Что ты загадала, милая? — улыбнулся её отец, наклоняясь и кладя руку ей на спину. Шестилетняя Гермиона рассмеялась: — Не могу сказать, папа! Иначе не сбудется! — Что за чушь? — скривился Том, глядя на воспоминание перед ним. Гермиона улыбнулась. — Это день рождения! Ты что, не узнаёшь его, когда видишь? Руки Тома задрожали, когда он откинул волосы с лица. Его лицо исказилось в хмурой гримасе, в глазах полыхала ярость. — Это? Это то, что ты так отчаянно пыталась скрыть от меня? — недоверчиво спросил он. Гермиона сделала смелый шаг в его пространство, глядя на него снизу вверх через ресницы и сладко улыбнувшись. — Мне доставило огромное удовольствие видеть, как ты мучаешься с чем-то таким простым. Развернувшись на каблуках, она выскочила из дома и пошла по мощёной дорожке к улице. Она собиралась повернуться и сказать что-то саркастичное, когда Том прошёл мимо неё, быстро шагая по тротуару к следующему дому. — Эй! — крикнула Гермиона, широко раскрыв глаза, когда он взмахнул рукой перед входной калиткой, и дверь сорвалась с петель. — Том! — Она побежала за ним. Когда она добралась до следующего дома, он уже стоял перед входной дверью, его грудь вздымалась от гневных вдохов. Он поднял правую ногу и так сильно ударил по двери, что она тут же раскололась на две части, вызвав в её голове вспышку боли. Гермиона схватилась за виски, взбежав по ступеням крыльца в дом, где её воспоминание уже разыгрывалось перед ним. Гермиона Грейнджер, первокурсница, распаковывала свой сундук в своей новой спальне в Хогвартсе, школе чародейства и волшебства. В ней был новый покой — всё, что происходило годами, наконец обрело смысл. Лопающиеся водопроводные трубы, поджигаемые вещи, даже помехи на телевизоре — всё теперь объяснялось. У неё была магия! Она была ведьмой! И она наконец была там, где ей место. Школа, которая не только преподавала предметы, о которых она никогда не слышала, но и поощряла интеллект и стремление быть лучше. Она была уверена, что найдёт друзей на всю жизнь. Дверь в спальню открылась, и вошли две девушки — одна блондинка, другая брюнетка. Они взволнованно болтали между собой. — Здравствуйте! — поприветствовала их Гермиона, её лицо сияло от счастья, когда она протянула руку. — О, здравствуй, — блондинка окинула её взглядом и не протянула руку в ответ. — Я Гермиона Грейнджер. Вы будете моими соседками по комнате? — Похоже, что да, — хихикнула блондинка, глядя на брюнетку, которая ухмыльнулась. — Я Лаванда Браун, а это Парвати Патил. — Так приятно познакомиться с вами обеими! Я так взволнована! Я ждала этого всё лето. Будет так весело. Мы будем дружить и жить вместе. Это будет как одна большая пижамная вечеринка, и… Лаванда прервала энтузиазм Гермионы, подняв руку. — Прости, а это что? — Она указала на плеер Гермионы, который та привезла с собой. — Это? — Гермиона взяла его и протянула девушкам. — Это мой плеер. Папа подарил мне. Он играет музыку, хотите попробовать? Гермиона протянула его двум девушкам, которые посмотрели на него с задранными носами. — Ты имеешь в виду, это маггловская вещь? — Маггловская? — Люди без магии, — медленно сказала Лаванда, словно Гермиона была глупой и не понимала по-английски. — О, ну тогда да! — кивнула Гермиона. — Мои родители не волшебники. — А кто-нибудь в твоей семье? — спросила Парвати. — Нет! — с гордостью просияла Гермиона. — Только я! — Ох… — Лаванда сморщила нос и нахмурилась. — Ну, тогда тебе, наверное, будет нелегко здесь, раз ты, знаешь, не совсем сюда вписываешься. И я бы убрала маггловские вещи. Никто не захочет пользоваться твоими каменными штуками. Прежде чем Гермиона успела возразить, девушки вышли из комнаты, оставив за собой негативные комментарии и унеся с собой её энтузиазм. Она не понимала. Ей не место здесь? Письмо было адресовано ей по ошибке? Она ведь волшебница, не так ли? Захлопнув сундук, она села на край кровати, вытирая слёзы, которые грозили пролиться. Она просто должна стать лучшей ведьмой, которую они когда-либо видели… — Это жалко, — усмехнулся Том, отходя от воспоминания. Гермиона догнала его, когда он уже шёл по дороге к следующему дому, к следующему её воспоминанию. — Почему ты утруждаешь себя, пряча такие банальные детские ссоры? — В тот момент это не казалось жалким, — сказала ему Гермиона и поморщилась, когда он сломал следующую калитку. — Не всё должно быть важным для тебя, чтобы быть важным. Он повернулся к ней, его лицо исказилось от презрения. — Скажи, чем это важно? Ты держишь это взаперти, чтобы устраивать себе вечеринки жалости, потому что чувствовала себя одинокой в школе? Ты вообще пыталась ей возразить или просто жалела себя? Если бы это было несколько лет назад, его слова ужалили бы её. Она бы плакала и тосковала из-за того, что всегда чувствовала себя одиночкой и никогда не была принята или понята. Но война закалила её и показала, что ей никто не нужен. Гермиона прищёлкнула языком, её губы сжались. Неужели он так низко о ней думает, что она будет прятать воспоминания только для того, чтобы плакать над ними? Гневно глядя на него, она встретила его покровительственный взгляд. — Я храню это воспоминание, Том, потому что оно помогает мне чувствовать меньше вины за то, что мне было всё равно, когда её убили в битве за Хогвартс. Том явно не ожидал такого ответа, потому что его чёрные глаза расширились, а кривая улыбка исчезла. Когда Гермиона увидела мёртвое тело Лаванды среди других павших жертв, она действительно ничего не почувствовала. В тот момент её сильно беспокоило, что она ничего не чувствует. Это, должно быть, шок от битвы, говорила она себе, скорбь придёт со временем. Но она так и не пришла… Чем больше времени проходило и чем больше павших солдат она видела, тем меньше её это волновало. Что могла предложить миру, Ордену, такая, как Лаванда Браун, кроме своих банальных мнений и посредственных навыков? Она даже не верила в их дело, пока это не стало ей выгодно. Лаванда Браун была «героем» по удобству. — Это помогает хранить воспоминание о ней, которое показывает, какая она была дрянь, чтобы оправдать равнодушие к её смерти. Тишина растянулась между ними, и Гермиона видела, что Том тщательно взвешивает её слова. Он казался искренне шокированным её ответом и её рассуждениями, что удивило её. Из всех людей именно он должен был понять. — Ты осуждаешь меня, — нахмурилась Гермиона. — Нет, нет, — Том быстро покачал головой, его голос звучал на удивление нормально, и она отметила, что его обычный голос был приятным. Чётким и точным. — Ну… вообще-то да… Гермиона фыркнула: — Ты осуждаешь меня за то, что мне всё равно на чью-то смерть? Это сильно, учитывая, кто ты. Том рассмеялся: — Нет, не в этом дело, уверяю тебя. Скорее, я удивлён, что ты чувствуешь необходимость иметь причину, чтобы не заботиться. Кому какое дело до какого-то воспоминания, которое выставляет её в плохом свете? Если тебе всё равно, то всё равно. Он направился к ней с надменной походкой, придающей ему вид высокомерия. — Скажи мне… — он хитро улыбнулся. — Скажи, что ты действительно думаешь о её смерти. Гермиона ничего не сказала, отводя взгляд, не поддаваясь на его игру. — Давай, — его холодные слова дразнили её. — Я никому не скажу… К тому же, здесь никому до тебя нет дела. Повернувшись к нему, она глубоко вдохнула, чувствуя, как в ней закипает гнев от его подстёгиваний. — Я не думаю, что её смерть вообще имеет значение. Её прославляют как героя за то, что она умерла за дело, в которое не верила, пока это не стало модным. Всё в ней было поверхностным — от одежды до её глупого макияжа, даже её смерть. Люди оплакивали её, как будто в ней было что-то достойное скорби, но что могла предложить миру такая, как Лаванда Браун, кроме таких же посредственных потомков, соответствующих её посредственным навыкам ведьмы? К концу её речи грудь вздымалась, а щёки пылали. Никогда раньше она не высказывала свои истинные мысли так откровенно. Все в её жизни были бы в ужасе от её мнения о девушке и многих других, погибших подобным образом. Но Том не выглядел ужасающимся. Наоборот, он выглядел совершенно иначе. Его чёрные глаза сверкали, как чёрные бриллианты, и на губах играла робкая улыбка, словно у него был секрет, который он умирал от желания кому-то рассказать; и на краткий миг она почувствовала себя свободной. Не физически свободной, но ментально. Эмоционально. Она ощутила то же, что чувствовала, лаская свои крестражи в одиночестве. Чувство понимания и утешения в хаосе и тьме, в которые она себя закручивала, было захватывающим и почти интимным, в способе, который она никогда не испытывала. В его глазах не было осуждения. Только восхищение. Гермиона почувствовала себя уязвимой. Ей нужно было выровнять поле. Без слов она бесшумно открыла дверь за спиной Тома, заставив его наконец отвести от неё взгляд, чтобы посмотреть на тёмный дверной проём. Он направился к нему, Гермиона следовала близко за ним и наблюдала, как её воспоминание разворачивается перед ними. — Какой он был? — с энтузиазмом спросила Гермиона, не в силах сдержать любопытство. Гарри поморщился. — Я не хочу сейчас об этом говорить, Миона. Гермиона, второкурсница, раздражённо выдохнула. Как часто твой лучший друг видит Тома Реддла во плоти? Ей нужно было знать, каким он был, пока Гарри не забыл. С прошлого года с профессором Квирреллом мужчина, миф, Том Реддл, Волдеморт, не выходил из её головы. Она даже не знала, что у Волдеморта есть другое имя, кроме Волдеморта, пока Гарри не рассказал ей о дневнике. Он лишь кратко описал воспоминание, которое видел, когда нашли тело Плаксы Миртл, но теперь Гарри действительно его видел! Он был жив и воскрешён, пусть и за счёт Джинни, но он был там! И Гермионе нужно было знать… Рядом она чувствовала, как интерес Тома возрос к её младшему «я», очарованному его младшим «я». Гарри вздохнул, зная, что подруга не отстанет. — Он был молодым и выглядел нормально. Не подумаешь, что человек с такой внешностью станет тем, кем он стал. Я понимаю, почему его профессора не подозревали его в смерти Миртл или в том, что он выпустил василиска. — Он был добрым? — Пугающим… — Гарри уставился вдаль, словно видел воспоминание о юном Волдеморте перед собой. — Он определённо был пугающим. Неудивительно, что он добился того, чего добился, будучи манипулятором и хорошо выглядящим… — Хорошо выглядящим? — переспросила Гермиона. Это было трудно поверить… Не то чтобы она видела фото Волдеморта, но, судя по описанию Гарри, его лицо на затылке профессора Квиррелла было ужасающим. — Не могу представить его хорошо выглядящим, — рассмеялся рядом Рон. — Без сомнения, Уизли, — саркастично сказал Том. — Сильно сказано от этой семейки. — Тшш, — шикнула Гермиона, сосредоточившись на воспоминании. — Я не очарован или что-то в этом роде, — объяснил Гарри. — Но я могу представить, что он был популярен в своё время. У него были чёрные волосы и очень тёмные глаза. Он выглядел собранным. Гермиона сначала ничего не сказала, пытаясь представить молодого Волдеморта, но это было невозможно. Всё, что она видела, — это описание Гарри лица с прошлого года. Должен быть способ… Воспоминание перед ними закружилось и завертелось, словно его смывали, прежде чем снова развернулось перед ними, как оригами. На следующий вечер Гермиона попросила аудиенции у директора Дамблдора, и, к её радости, он был свободен. — Трудно справляться с тем, что тебя превратили в камень, моя дорогая? — спросил Дамблдор её младшее «я». — Окаменела? — с удивлением спросил Том. Она видела, как он повернулся к ней в её периферийном зрении. — Ты видела моего василиска? — Твоего мёртвого василиска? — Гермиона приподняла бровь, не встречаясь с ним глазами. — Да. Видела. Спасибо, что заставил меня пропустить большую часть второго года… Ублюдок, — прошептала Гермиона, глядя на своё воспоминание. — Нет, ничего такого, — Гермиона покачала головой. — Я просто рада, что Гарри и Рон смогли расшифровать мои заметки, что он передвигался по школе через трубы. Она почувствовала, как Том затаил дыхание от её комментария о том, как она узнала, как его василиск перемещался по школе, и не могла не гордиться своим младшим «я». Дамблдор улыбнулся ей. — Ты определённо одна из самых ярких учениц этой школы, мисс Грейнджер. Чем обязан этому визиту? — Я хотела спросить… — Гермиона переминалась с ноги на ногу. Дамблдор понимающе улыбнулся. — Ты хочешь попросить о чём-то сложном… Уверяю тебя, дорогая, я многим тебе обязан. Назови, что хочешь, и это твоё. Гермиона глубоко вдохнула. — Я хотела узнать, есть ли у вас изображение Тома Реддла, сэр. Очевидно, Дамблдор не был готов к чему угодно, потому что его улыбка дрогнула, и на его лице появилось озабоченное выражение. — Могу я спросить, зачем тебе это нужно? — Гарри сказал, что видел его… — объяснила Гермиона. — И я хочу увидеть то, что видел он, потому что всё, что я знаю, — это ужас, который он описал на затылке профессора Квиррелла. Мне трудно представить, что он описывает. Гермиона молчала, пока Дамблдор обдумывал её слова. Откажет ли он ей? Считает ли он это слишком большой просьбой? Есть ли у него то, что она просит? — Я чувствую, что ты не всё говоришь, мисс Грейнджер, — наконец сказал он. — Расскажи мне всю правду, и я выполню твою просьбу. Гермиона почувствовала, как её щёки порозовели, когда она опустила взгляд на пол, избегая вопросительного взгляда директора. Собрав всё своё гриффиндорское мужество, она попыталась унять бешено бьющееся сердце. — Гарри сказал… Гарри сказал, что он был хорош собой. И манипулятивен, и он намекнул, что из-за его внешности и манеры держаться можно понять, почему ему было легко обманывать всех вокруг. И мне трудно представить, как кто-то, кто кажется таким харизматичным и очаровательным, превратился в нечто такое злое и отвратительное. Я чувствую, что мне почти нужно увидеть его своими глазами, чтобы проверить, правда ли, что кто-то, у кого могло быть всё хорошее в этом мире, отверг это ради того, чтобы всё стало уродливым. Гермионе не нужно было смотреть на Тома, чтобы понять, что он онемел. Его интерес был на пределе, когда она мельком взглянула на него и увидела, что он заворожён сценой перед ним. Дамблдор медленно кивнул. — Есть причина, по которой говорят, что ты самая яркая ведьма нашего времени, потому что я хотел бы, чтобы ты ошибалась, но, к сожалению, ты права. Я провёл с ним много дней, и, к сожалению, он оказался именно тем, чего я больше всего для него боялся. Дамблдор открыл ящик своего стола и вытащил маленький кусочек пергамента. — Он был выдающимся волшебником. Способным на большее в магии и силе на первом курсе, чем некоторые взрослые после десятилетий практики. У меня нет сомнений, что он всегда был предназначен для величия, будь то во тьме или в свете. Он обошёл свой стол и протянул маленький листок Гермионе, которая осторожно взяла его. Это была фотография. Сепированная фотография группы мальчиков, стоящих вместе. Их подбородки были высоко подняты, руки сцеплены за спинами. Слева от них был Дамблдор, а справа — другой мужчина. — Это профессор Слизнорт. Он был деканом Слизерина до своей отставки. Это был студенческий совет. А там, в центре, староста школы, Том Марволо Реддл. Глаза Гермионы устремились к очень аристократичному мальчику в центре фотографии. Он был красив. Даже по этой фотографии она могла сказать, что его глаза были тёмными и полными знаний. Его чёрные волосы были идеально уложены, и он держался так, что требовал уважения даже через фотографию. Если бы он был старостой, когда Гермиона училась в школе, она определённо была бы влюблена в него, как в знаменитость. Беспокойство Тома ощущалось в воспоминании, и она делала всё возможное, чтобы не хихикнуть. Она знала, что зацепила его… — Какая жалость, — прошептала Гермиона. Гермиона рванулась вперёд с кресла на пол, сильно закашлявшись, кровь текла из её глаз и носа, пока она кашляла, пока её голос не стал хриплым. — Тебе обязательно так грубо вырываться из моего разума? — прохрипела она, глядя на Тома с пола. — А тебе обязательно так драматизировать? — протянул он, закатывая глаза. Она гневно посмотрела на него, продолжая хрипеть. — Ты увидел всё, что хотел? Его чёрные глаза мгновенно встретились с её, прежде чем он отвёл взгляд, почти стыдливо. — Ничего интересного. Чушь… Гермиона встала, вытирая кровь рукавом свитера. — Правда? Последнее воспоминание совсем не показалось тебе интересным? Он нахмурился, глядя на неё. — Я счёл его бессмысленным. Всё, что оно показало, — это то, что ты была такой же глупой и незрелой, как все девчонки, с которыми я учился. Он что, серьёзно? Он едва ли мог винить её за реакцию на его лицо в подростковом возрасте. Даже сейчас, как бы ей ни было противно это признавать, он был привлекательным. Она не была настолько заблуждающейся, чтобы не признавать этого. Но, может, он не считал себя таким? Возможно, он думал, что он уродлив? — Ты считаешь себя привлекательным? — прямо спросила Гермиона. Его глаза расширились, его обычно спокойное лицо слегка, очень слегка, порозовело. — Что? Она махнула рукой в его сторону. — Твоя внешность. Полагаю, ты считал себя хорошеньким в школе и в свои двадцать. Это то, как ты выглядел в двадцать, да? — …Да, — отрезал он. — Я выгляжу точно так же в двадцать пять, как сейчас в двадцать пять. — Так ты считаешь себя привлекательным? — Гермиона упёрла одну руку в бедро, другой продолжая жестикулировать. — Или ты думаешь, что выглядел лучше, когда был весь, не знаю, противный и нечеловеческий? Том упёрся руками в её диван, медленно поднимаясь, его рост всё ещё заставал её врасплох, когда он двинулся к ней, не разрывая зрительного контакта. Его чёрные глаза искрились весельем, губы изогнулись в улыбке, а кожа приобрела розоватый, здоровый оттенок. — А ты считаешь меня привлекательным? — ухмыльнулся он, глядя на неё сверху вниз. — И не как школьница. Я имею в виду сейчас, Гермиона. — Объективно говоря, конечно, да, — небрежно сказала Гермиона, стараясь говорить так, будто это не имеет значения, но на самом деле её сердце колотилось. Независимо от её мнения о его злодеяниях и том, насколько он был злым внутри, она была женщиной из плоти и крови, а он был привлекательным мужчиной. И, хотя она никогда бы никому в этом не призналась, он был точно в её вкусе. — У меня есть глаза. Ты, должно быть, разбил немало сердец в своё время. — В своё время… — Он рассмеялся, глядя вверх, затем снова на неё. — Ты заставляешь меня звучать так, будто я старый. Гермиона выглядела озадаченной. — Том, тебе, типа, сто лет. Ты старый, ты древний. Я удивлена, что ты не рассыпаешься в пыль. Огонь промелькнул на его лице, его чёрные глаза наполнились чем-то тёмным и блестящим, что Гермиона не хотела признавать, вызывало у неё трепет. Добейся его расположения. Медленно он протянул руку и крепко сжал её правое запястье. Притянув его к себе, он прижал её ладонь к своей широкой груди. — Это похоже на пыль? — спросил он, его голос был глубже обычного. Гермиона расправила пальцы на его груди и отметила, что нет, это не похоже на пыль. Это было твёрдым. Прочным. Тёплым… — Нет, наверное, нет, — Гермиона не отводила глаз от своей руки на его груди, но чувствовала его взгляд на себе, от чего её щёки ещё больше покраснели. — А это… — Он направил её руку к своей шее и прижал её указательный и средний пальцы к точке пульса, — похоже на пыль? Его шея была гладкой и мягкой. Его бледная кожа под её двумя пальцами, и когда она слегка надавила, она почувствовала, как его пульс ускорился. — Н-нет, — голос Гермионы прозвучал как шёпот, — нет. Огонь за её спиной казался лавой, обжигающей всё её тело, щёки пылали. — А это… — Он переместил её руку за свою шею, но из-за разницы в росте она споткнулась вперёд, её грудь почти касалась его, она чувствовала его дыхание на своей макушке, когда он запутал её пальцы в своих волосах сзади, — похоже на пыль? Страх сжал её горло, лишая воздуха, когда она расправила пальцы в его чёрных волосах, закручивая их вокруг пальцев, отмечая, какие они мягкие. — Ответь мне. Гермиона закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она не могла позволить ему себя встряхнуть, но когда его грудь была прямо перед ней, она была потрясена. Полностью и совершенно. Подняв голову, её полные скорби глаза встретились с его — карие столкнулись с чёрными, оба излучали что-то, что ни один не хотел признавать, их дыхание резко сталкивалось, как жар с холодом, создавая идеальный шторм. — Нет, — прошептала она, покачав головой, крепко сжимая его волосы, от чего его челюсть напряглась. — Ты не похож на пыль. Она видела, как его глаза скользнули к её приоткрытым губам, затем снова встретились с её. Тьма исходила от него, как болезнь, обвивая её конечности, словно собираясь разорвать её. Он сглотнул, так громко, что Гермиона это услышала, прежде чем заговорить. — А это… — Он опустил голову к её, остановившись, когда их носы соприкоснулись, их глаза в дюйме друг от друга, его губы парили над её, так что его слова касались её языка. Сердце Гермионы билось в агонии, когда она медленно осознала масштаб того, к чему привёл её план. Его слова вырывались, как зараза, в её рот. — …похоже на пыль, Гермиона? Гермиона желала, чтобы смерть забрала её. Она желала, чтобы молния ударила её там, где она стояла, чтобы огонь охватил её, чтобы дьявол выполз из земли и утащил её вниз, потому что всё это она чувствовала, когда его губы врезались в её. Его губы были мягкими, но сам поцелуй был совсем не таким. Он сильно прижимался к ней, и с потрясёнными глазами она посмотрела на него и увидела, что его глаза плотно закрыты, словно он испытывал боль. Его рука отпустила её запястье, и его руки медленно обняли её, притягивая так сильно, что казалось, он пытается выдавить воздух из её груди. С ужасом, который наполнял её страхом и бабочками, она почувствовала, как его язык, который точно не был похож на пыль, скользнул по её нижней губе, умоляя углубить поцелуй. Она ненавидела, что он хорошо целуется. Она ненавидела, что поцелуй с ним причиняет боль. И она ненавидела, что эта боль чувствовалась так. Хорошо. Это была та боль, которая ей была нужна. Та боль, которая заставляла её чувствовать себя живой. Эта боль была сильнее любой дуэли, любого кулачного боя или ножевого сражения, в которых она была. Она чувствовала, будто целует Смерть и живёт, чтобы рассказать об этом. Прежде чем она смогла остановить себя, она почувствовала, как её руки обвились вокруг его шеи, одна рука ещё сильнее сжала его мягкие чёрные волосы, прежде чем она слегка приоткрыла губы и, по инстинкту, вздохнула, чувствуя, как сливается с ним. Тому явно нравилось, как реагировало её тело. Он зарычал против её губ, заставляя бабочек яростно трепетать, прежде чем углубил поцелуй, ища её язык, его тело обвивало её, как змея, а его рука скользнула по её спине и в волосы. Он удовлетворённо вздохнул, когда его рука сжала её волосы у корней, Гермиона поморщилась от боли, но ничего не сделала, чтобы остановить это. Пусть болит… Том оторвался от её губ, нанося резкие поцелуи в её шею, его губы нашли чувствительное место, от которого она застонала, и её пальцы на ногах поджались в носках. Его губы были совсем не нежными. Они были жёсткими и болезненными, присасываясь к её горлу и сильно впиваясь зубами в её кожу, без сомнения оставляя синяк. Гермиона была так погружена в момент объятий, что не сразу заметила, как его бёдра прижались к её, и она почувствовала это — часть его, показывающую, насколько он был в моменте, и её глаза распахнулись в абсолютном ужасе. Стоп! Стоп! Стоп! Гермиона тут же отцепила пальцы от его волос и начала сильно толкать его в плечи. — Том, остановись! — Она поморщилась, когда он сжал её сильнее, его рука в её волосах повернула её назад к нему. — Нет, — простонал он, снова прижимая губы к её, его язык полностью вторгся в её рот. Гермиона морщилась от его вкуса, продолжая отталкивать его, извиваясь в его руках, чтобы создать пространство. Каждый промежуток, который она создавала, он быстро гасил, прижимаясь к ней ещё сильнее, её голова полностью откинулась назад, пока он продолжал наступать на неё и давить на её губы. — Стоп! — удалось пробормотать ей против его губ, но он проигнорировал. Её единственным ответом было его рычание, когда он снова прижался бёдрами к ней. Убирайся от меня! — кричала она в своей голове. Но он был гораздо больше и сильнее её, у него была палочка, а у неё была только верёвка из сена, которой даже не было при ней. С решимостью в сердце и верой в себя, что он не убьёт её, она сильно укусила его за язык. Его глаза распахнулись, он закричал, тут же оттолкнув её от себя, держась за язык. Кровь капала на пол под ним. Она ощутила вкус железа во рту, глядя на него с отвращением и паникой, осознавая истинный страх от их непристойного поступка. Глаза Тома были дикими. Его волосы торчали после её рук, губы покраснели от их страсти, лицо пылало. Кровь продолжала сочиться из его рта, пока он не провёл руками по лицу, стирая кровь и слюну. — Ты пожалеешь об этом, грязнокровка, — прошипел он. Всё вожделение исчезло с его лица, он смотрел на неё с горячим гневом и яростью. Его глаза стали красными, и страх сжал сердце Гермионы. Он не выглядел как Том… Он выглядел как Волдеморт. Она ничего не сказала. Последние мгновения всё ещё крутились в её голове, пока она лежала на полу, куда он её оттолкнул. Кровь была на её свитере, лицо горело. Её дыхание было быстрым и резким, когда она смотрела на него в настоящем ужасе, боясь, что он может с ней сделать. Но удача была на её стороне, потому что, глядя на неё, она увидела тысячу разных эмоций и мыслей, мелькающих в его глазах. Она не была уверена, хочет ли он взять её прямо на полу или забрать её жизнь, и оба варианта пугали её, потому что она не знала, чего хочет больше. Одним быстрым движением он молча повернулся, покинул комнату и захлопнул за собой дверь, оставив её свернуться калачиком, рыдая и боясь, когда он вернётся в следующий раз.