Intoxication|Опьянение

Взрыв разорвал библиотеку, словно бог, делающий вдох. Камень треснул. Воздух сложился. Дубовая дверь хранилища не открылась — она сдалась, разлетевшись с оглушительным грохотом. Щепки разлетелись во все стороны, и из проема вырвалась корона зеленого света, отбрасывая искаженные тени на потрескавшийся каменный пол. Затем — тишина. За ней последовал ветер, густой от тления и благоговения, завивающийся у их ботинок, словно дым умирающей звезды. Это был не настоящий ветер. Он не шевелил предметы в комнате. Он просто проходил сквозь них. Внутрь ребер, за глаза, вовнутрь. Гермиона вздрогнула, когда что-то в этом ветре коснулось ее магии. Тяга. Знакомая, древняя. Не как зов Хогвартса — не теплый и не любопытный — а присваивающий. Туман сгустился. Из пролома в хранилище что-то вышло вперед. Фигура. Не призванная. Не призванная заклинанием. Она просто… появилась. Фантом был одет в плащ такого черного цвета, что, казалось, он стекал с его формы, края расползаясь в туман. Его тело было сгорбленным, с длинными, костлявыми конечностями, пальцы, словно серые когти, сжатые памятью о жизни. Суставы тихо поскрипывали при движении, будто время одеревенело кости того, что и так было наполовину мертво. Его лица не было видно, глубоко в капюшоне — но две вертикальные щели золотого света горели в пустоте, где должны были быть глаза. Они не были теплыми. Это были не глаза. Это были свидетели. Том вдохнул рядом с ней — поверхностно. Контролируемо. Он ничего не сказал, но его рука нащупала предплечье Гермионы, словно по инстинкту. Не рывок. Не опора. Притязание. Или якорь. Она не знала, что именно. Фантом склонил голову, словно ворон, отмечающий мертвых. Его голос был слоистым — не эхом, а удвоенным и утроенным, словно наложенные друг на друга мысли разными тонами. Ребенок. Женщина. Мужчина. Пустота. — Всегда найдется один. Пауза. — Тот, кто открывает, не спрашивая. Гермиона почувствовала холод во рту, словно вдохнула пыль с могилы. Где-то возле хранилища Долохов сделал слышимый шаг назад. Тео прошептал дрожащее «Протего» под дыхание, и оно рассеялось, не завершившись. — Тот, кто верит, что наследия достаточно, чтобы быть принятым. Том выпрямил спину. — Я сломал печать, — сказал он, голос ровный. Фантом повернулся к нему — но не остановился. — Тебя не призывали. — Ты не был предназначен. Желудок Гермионы свело. Существо все еще плыло вперед. Том не сдвинулся с места. — Ты выкован из тени. Связан кровью и чужим именем. Вор в украденном наследии. Том не заговорил. Но его челюсти сжались. Мысли Гермионы понеслись в вихре. Тогда кто? Если не он, то на чей отклик реагировало хранилище? Через всю комнату Драко Малфой встретился с ней взглядом. Он смотрел не на Фантома. Не на Тома. Он смотрел на нее. Его палочка все еще была в руке, сжата слишком крепко. Его лицо было бледнее обычного. Именно тогда она поняла. Фантом пришел не за Томом. Он пришел за ней. Его голова повернулась с чем-то, почти похожим на благоговение. Золотые щели под капюшоном уставились на нее, пригвоздив к месту, словно ритуал уже начался. — Она… ступает непривязанной. — Не связанная клятвой. Не вписанная судьбой. — Ее воля горит без клейма. Ее магия дика. Несформирована. Гермиона моргнула. Грудь сжало. Руны, вырезанные в камне под ними, начали гореть — золотом вокруг ее ботинок, поднимаясь по голеням, словно ритуальный огонь. Ее дыхание перехватило, и рука Тома сжалась сильнее. Резко — отчаянно — собственнически. И этого было достаточно. Взгляд Фантома вспыхнул — и магия поглотила их обоих. Она не тянула. Она пожирала. Свет извергся кольцом. Гермиона почувствовала, как ее ноги отрываются от земли — но не падают. Не поднимаются. Просто смещаются. Мир распался в цветении тумана, звезд и безмолвия. Она не закричала. У нее была лишь одна мысль. Он держал меня, чтобы спасти, или потому что не вынес бы, если бы его оставили позади? Комната за дверью поглотила их заживо — испытания начались.

***

Мир не закончился. Он просто переписал себя. Библиотеки не стало. Стерто из памяти ослепительной вспышкой. На ее месте возвышалось кольцо черного камня — массивное, точное, вечное. Пол под Гермионой был из обсидиана с золотыми прожилками, пульсировавшими, как медленные молнии. Она стояла в центре круга, словно была призвана. Над ней не было неба. Лишь чернильная пустота и гудящий потолок из парящих рун, вращавшихся, как часы, заведенные кровью. Она не знала, холодно ли ей. Не знала, дышит ли. Все, что она чувствовала, — это огонь в жилах и отголосок хватки Тома, все еще живущий на ее коже. Почему она здесь? Что это? Почему она? В первый раз в жизни она не знала. Она не знала ничего, кроме одного. Пути назад не было. Фантом парил на краю круга, его одежды расползались в туман, капюшон низко накинут. Он как будто вырос — его щелевидные глаза теперь были выше, чем она. Одна рука протянулась вперед, пальцы длинные и костлявые, медленно сжимаясь, словно отсчитывая. Том стоял прямо за пределами кольца. Он не мог двигаться. Руны теперь окружили его ноги — серебристо-голубая магия, вырезанная в полу, словно клетка. Он даже не пытался вырваться. Он даже не моргнул. Он наблюдал за ней. Сердце Гермионы билось так сильно, что казалось, вот-вот сломает ребра. Голос Фантома стал ниже, тяжелым от древних предостережений:

«За гранью этого вздоха три правды лежат, Три испытания душу от смерти хранят. Дитя, кем ты была, и любовь, что избрала, Себя, кем несешь, и что ты потеряла.

Сундук отопри, получи, что скрыто, — Силу, что страшились, судьбу, что разбито. Но дрогнешь хоть раз и порвешь ты нить — Сундук то заберет, что мертвых будит жить».

Дыхание Гермионы перехватило. Так вот что это? Путь к… силе? Она рискнула взглянуть на Тома. И это пронзило ее насквозь. Он казался почти неподвижным — но не спокойным. Его пальцы дергались. Губы приоткрылись. Глаза не моргали. В его выражении было что-то, что лишило ее дыхания. Не благоговение. Отчаяние. Не голод по магии — а желание, чтобы она преуспела. И это ужасало ее. Потому что она знала — если это действительно был путь к открытию хранилища, к обретению того, что Дамблдор и смерть скрывали… она была единственной, кто мог это сделать. Если она откажется сейчас, Том ее не остановит. Но это сломает его. И хуже того — это может помешать ей когда-либо добраться до той разбитой, человеческой части его, похороненной под всей этой тьмой. Что, если это единственный способ спасти его? Не вытащив его назад — А пройдя вперед первой. Ее грудь резко поднялась. На языке был вкус металла. Голос Фантома смягчился. «Ты готова разорвать узы?» И каким-то образом — ее голос нашелся. — Да, — сказала она. Да, я сделаю это. Ради себя. Ради него. Ради того, что останется, когда война сожрет нас целиком. Руны вспыхнули. И затем — началось первое испытание. Предупреждения не было. Лишь звук ее собственного дыхания, застрявшего в горле, прежде чем руны взметнулись под ее ботинками, и земля под ней раскололась светом. Камень отступил. Кольцо расширилось. И из его центра вышло прошлое. Девочка. Маленькая, неподвижная, с рукавами, слишком длинными для ее рук, и голосом, который когда-то дрожал, когда она задавала слишком много вопросов. Ее кудри пушистым ореолом обрамляли лицо, словно не принадлежали ему. Книги она держала, как доспехи. Ее глаза — эти мягкие, медово-яркие глаза — с робким изумлением смотрели на Гермиону, словно она впервые видела звезды. Гермиона отшатнулась, удар пронзил грудь, будто кто-то расстегнул молнию на ее грудной клетке. Потому что это была не просто девочка. Это была она. Ребенок. Верующая. Глупое, несломленное существо, думавшее, что знания делают ее хорошей, правила оберегают людей, а храбрость означает всегда говорить правду. Комната исказилась. Тишина сомкнулась вокруг нее. Она хотела заговорить, закричать — но голос Фантома прозвучал первым, обвивая ее горло, как иней.

«Это девочка, которую мир восхвалял. Та, что умоляла принадлежать. Версия, смягченная верностью и привязанная чувством вины».

«Она не может ступить на путь за дверью. Ты не можешь идти вместе с ней по твоему нынешнему пути».

Колени Гермионы подкосились — но она не упала. Девочка шагнула ближе. — Пожалуйста, — прошептала она голосом, словно память, еще не угасшая. — Тебе не обязательно убивать меня. Тебе не обязательно убивать ту, кем мы были. Губы Гермионы разомкнулись. Но слова застряли в горле, густые, острые и неправильные. Потому что, боже, она хотела позволить ей жить. Она хотела цепляться за ту часть себя, что все еще вздрагивала, когда ее имя произносили с ненавистью. Которая все еще помнила, как быть хорошей без компромиссов. Которая все еще видела в Гарри и Роне якоря, а не призраков другой жизни. Которая верила в справедливость, даже когда она ее подводила. Но она не могла. Больше нет. Не с кровью на руках и голосом Тома в позвоночнике, и пророчеством, скребущимся по краям ее кожи, как огонь. Ты сильнее этого. Ты сильнее ее. Слезы жгли глаза, но голос оставался твердым. — Я не хочу причинять тебе боль, — сказала она, голос дал трещину на краю. — Но я не могу нести нас обеих. Девочка смотрела на нее теми несломленными глазами. — Ты обещала, — прошептала она. — Ты обещала, мы никогда не потеряем себя ради них. Гермиона подавила крик. Но Фантом заговорил снова. «Дай ей жить — и расколи то, чем ты становишься. Или дай ей сгореть — и стань тем, чего требует сила». Гермиона шагнула вперед. Один вдох. Два. — Я не потеряю себя, — пробормотала она. — Но я не буду и тобой. Я больше не могу быть Золотой Девочкой. Резкий вдох Тома был безошибочен. Руны воспламенились. Рот девочки приоткрылся, возможно, чтобы умолять. Возможно, чтобы простить. Но к тому времени — она уже горела. Кожа закручивалась, ее карие глаза словно расплавленный янтарь. Гермиона отвернулась и скривилась. Ни огня. Ни крика. Лишь медленное распутывание, будто страницы превращаются в пепел на невидимом ветру. Она растворилась, словно была лишь историей, которую кто-то рассказал давным-давно. Гермиона опустилась на колени. Не от боли. От тишины. Тишины настолько полной, что она казалась стиранием. Пути назад нет. Пути назад нет, но я здесь, с тобой. Она сжала кулаки на камне, дыхание прерывистое. И когда поднялась — Она стала легче. Холоднее. Цельной. За пределами круга Том не моргнул. Но его руки дрожали. И, возможно, — он никогда по-настоящему не видел ее до этого момента. Руны у ее ног потускнели, их фиолетовое сияние отступило, словно угольки, спрятанные в пепле. Последовавшая тишина была не миром — а узнаванием. Она прошла. Фантом поплыл вперед, его одежды волочили дым по обсидиану, и он поднял одну костлявую руку — его пальцы дергались, словно выщипывая последнюю струну из той девочки, которой она была. Его голос вонзился в безмолвие, как лезвие:

«Ты сожгла девочку, что цеплялась за свет,

Избрала тьму, отвергнув белизну.

Сбросила кожу, что не могла удержать —

Теперь любовь должна умереть или с пути свернуть».

Порыв ветра закрутился спиралью внутри кольца. Впереди нее земля снова задрожала — проступили два силуэта, еще размытые, не раскрытые.

«Второе испытание ждет в пламени и вздохе,

Сердце, что держишь, душу, что отпустишь.

Не мудрость теперь, не палочка, не мольба —

Лишь назови того, кто идет рядом с тобой».

Гермиона уставилась на две тени. Воздух стал тяжелым — густым от ужаса, обвившего ее ребра и тянущего внутрь. Она выпрямилась, но грудь ныла, каждая кость в грудине давила внутрь, словно сама магия готовила ее к тому, что будет дальше. «Ты желаешь продолжить?» Гермиона замешкалась. Тошнота все еще накатывала, ужас все еще витал в воздухе. Я не продолжал бы связывать себя с тобой, если бы не верил, что ты сильна. Будь сильной. И тихо — голос хриплый, но твердый — Она ответила: — Да. Фигуры проступили, превратившись в боль. НЕТ! Не смотри! Но было слишком поздно. Гермиона смотрела в ужасе. Гарри. Окровавленный, запыхавшийся, рука протянута к палочке, которую он не мог достать. Губа разбита, один глаз начинает заплывать. Он смотрел на нее, будто она уже наполовину ушедший призрак. Том. Коленопреклоненный в пламени. Цепи, сплетенные из дыма и силы, обвивали его плечи, запястья, горло. Он не сопротивлялся. Не говорил. Но, боже, — он смотрел на нее. Его взгляд не был холодным. Или властным. Он был обнаженным. Черные зрачки поглощены эмоциями. Словно все, что он держал за броней, было сорвано: яд, ухмылка, бесконечный контроль. Осталось лишь… желание. Не власти. Даже не свободы. Просто ее. Неподвижность этого высвободила что-то острое внутри ее груди. А за иллюзией, за пределами границы круга, настоящий Том стоял, запертый в кольце рун — и он больше не молчал. Он резко, едва заметно, покачал головой. Его челюсть напряглась, выдаваясь в сторону, все в нем было напряжено. Не против нее. Никогда против нее. Против испытания. Против себя — против той версии себя, что стояла на коленях, словно выброшенное оружие, источая все то отчаяние, которое он отказывался назвать. Его глаза горели. Кулаки были сжаты. Рот — одна напряженная линия ярости. И Гермиона поняла тогда — Том боялся не того, что она видела. Он был в ярости от того, что ей вообще пришлось это видеть. Гермиона не двигалась. Зал пульсировал в тишине. Тишина была настолько натянутой, что трещала. За краем круга настоящий Том не отрывал глаз от фантомной копии, стоящей перед ней на коленях. Ярость. Она продолжала излучаться от него тугими волнами — его челюсть судорожно работала, пока взгляд скользил по уязвимому эху самого себя, скованному цепями в пламени. Его поза раз изменилась, будто он мог двинуться — будто он мог осмелиться разорвать печать и остановить это разматывание его гордости. Потому что эта вещь в круге была не он. Но она была всем тем, за что он не хотел, чтобы его видели. Он не мог коснуться ее. Не мог отвести взгляд. И это убивало его. Затем Гарри шагнул вперед. Свет сместился, преломившись в его скуле, и Гермиона наконец увидела трещину там — не только на коже. В его вере. — Тебе не обязательно это делать, — сказал он, его голос — пустое эхо. Теперь не злой. Не обвиняющий. Умоляющий. — Каким бы ни было это испытание, как бы оно ни работало — еще есть время. Всегда есть время, Гермиона. Ее дыхание прервалось. Гарри продолжал говорить быстро, будто слова ждали этого. — Вернись со мной. Вернись в Орден. Мы все совершали ошибки. Все. Но ты нужна нам. Ты нужна мне. Ты всегда была той, что не давала нам сбиться с пути. — Его голос сорвался, хриплый от памяти. — Ты была причиной, по которой мы не забывали, за что боремся. Он сделал паузу. Затем, тише: — Ты сказала как-то, что правильный путь никогда не бывает легким. Пожалуйста… не позволяй этому быть легким. Ее сердце сжалось. Потому что хуже всего было то — она помнила, как говорила это. Помнила, что верила в это. Пол под ногами казался ненадежным. Будто это испытание было построено на каждой лжи, которую она когда-либо говорила себе, просто чтобы продолжать двигаться. Затем она повернулась к Тому. Фантом не дрогнул. Его голос был лишь тенью обычной громкости. — Я не хочу, чтобы ты выбирала меня, потому что это легче, — сказал он. — Или потому что это имеет смысл. Я просто… Я хочу, чтобы ты выбрала то, что заставляет тебя чувствовать себя цельной. Она смотрела сквозь него. На Тома — настоящего Тома. Ярости не было. На ее месте было что-то пассивное. Почти скорбное, пока он смотрел на своего фантомного двойника, прежде чем его глаза встретились с ее. Он сказал все. Ничего в его тоне не было манипулятивным. Он не выгадывал, не требовал, не просил победы. Он просил честности. И на долю секунды она почувствовала, как что-то рвется. Потому что Гарри умолял ее вернуться к тому, кем она была. Том — говорил ей стать той, кем она уже была. И она наконец увидела это. Дистанция между ней и Гарри не была новой. Она росла, как гниль под половицей, годами. Еще с войны. С тех пор, как она выбрала нюансы вместо ностальгии. С тех пор, как Гарри перестал слышать ее, если она не цитировала кого-то благородного. Он умолял не ее. Он умолял ту версию ее, которую он отказывался отпустить. А Том — Том ни разу не просил ее быть чем-либо, кроме того, что она есть. Ее пальцы сжались по бокам. И ее сердце — боже, ее сердце — Оно ныло от чего-то опасного. Она снова посмотрела на Тома. Его фантомный двойник встретил ее взгляд не чем иным, как тихим опустошением. И когда ее прошептанные слова вырвались наружу, она обнаружила, что ее глаза обращены к настоящему Тому. Ее шепот был так тих, что едва касался воздуха. — В тебе есть что-то, что я не перестаю хотеть понять. Пауза. — Возможно, в этом и есть любовь. Желание остаться, даже когда это ужасает. Магия Фантома сместилась. Круг вспыхнул золотом. Цепи упали. И через круг настоящий Том замер абсолютно неподвижно. Его выражение дрогнуло, раз — глаза широко раскрылись. Шокированный. Не торжествующий. Не расчетливый. Просто разрушенный этим. Позади нее Гарри исчез. И она не оглянулась. На этот раз свет не поднялся. Он рухнул. Кольцо сжалось вокруг ботинок Гермионы, руны гасли одна за другой спиралями — пока все, что не осталось, была тишина, густая, как масло, и единый серебряный импульс под ее позвоночником. Фантом заговорил не сразу. Когда это произошло, голос был медленнее. Тяжелее. Будто этот вопрос весил больше, чем первые два вместе взятые.

«Два испытания ты пережила — памяти и преданности. Теперь приходит третье».

«Узри, чем можешь стать».

Руны резко вспыхнули кольцом вокруг нее — затем исчезли. И пол превратился в зеркало. Не в стекло. Не в отполированный камень. Отражение, чистое, глубокое и живое. Гермиона ахнула, потеряв равновесие. Потому что в нем она увидела — Себя. Старше. Бледнее. Мантия темнее пролитых чернил ниспадала с ее плеч, словно грозовые тучи. Ее глаза слабо светились фиолетовым. В руке не было палочки — лишь сила. Она обволакивала ее, как туман обволакивает рассвет. Она была ужасающей. Она была прекрасной. И она улыбалась ртом, который забыл, что такое колебание. Вокруг нее, призрачно, стояли фигуры в разной степени почтительности — Драко с одной стороны, шрамы новые и древние. Тео позади нее, челюсть напряжена. Том — старше, наблюдающий, благоговейный, но не доминирующий — равный. Эта Гермиона не выглядела доброй. Она выглядела уверенной. Голос Фантома поднялся, словно ветер сквозь кости:

«Вот чем станет мир, если ты выйдешь за пределы судьбы. Если не поклонишься. Если не убежишь».

«Станешь ли ты ею?»

Горло Гермионы сжалось. Потому что она чувствовала это — тоску в костях по такому покою. По такой власти. Больше никаких компромиссов. Больше никакого съеживания, лишь бы быть удобной. Но также — Никакой мягкости. Никакой невинности. Никакой возможности оглянуться. Позади она ощущала, как настоящий Том наблюдает. Не с гордостью. С благоговением и, возможно, страхом. Гермиона смотрела в свои собственные глаза, глядящие на нее из того невозможного будущего. Отраженная Гермиона подняла подбородок в знак узнавания. Ждущая. Вот кем ты могла бы стать. Если отпустишь все остальное. И на долю секунды — Она хотела этого. Она жаждала этого. Но она также знала — Это был последний выбор. Не то, что она сожжет. Не кого она будет любить, а что она наденет отныне и навсегда. Сила. Или сдержанность. Уверенность. Или правда. Будущее не просило крови. Лишь разрешения. Гермиона шагнула вперед. Вперед к тому, что она знала, что хочет. Вперед к тому, что звало ее все это время. Вперед к своему будущему. Она протянула руку. Кончики ее пальцев коснулись поверхности — И зеркало разбилось. Не в ярости. Не в тишине. В жертве. Один осколок взметнулся вверх, рассекая основание ее ладони, чисто и глубоко. Она ахнула, слегка пошатнувшись, капля крови расцвела на ее коже, словно сигил. Отражение испарилось. И позади нее Фантом прошептал:

«Так свершилось. Девочка ушла. Что восстает теперь — та, что истекла кровью — И не сломалась».

Гермиона обернулась. Ее глаза нашли Тома, который смотрел на нее с диким голодом и отчаянием. Ее окровавленная рука слегка сжалась у бока. Боль пробежала вверх по руке, не невыносимая, но напоминающая. Она закончила. Она сделала это. Гермиона с облегчением вздохнула. Но это длилось недолго. Руны вспыхнули снова. Но на этот раз не под ней. Под Томом. Его глаза расширились, когда древнее кольцо расширилось наружу, нити фиолетового и золотого выжигая идеальный круг вокруг него. Одежды Фантома начали расползаться, туман превращался в символы, рта больше не было видно. И затем — Урны поднялись одна за другой с края обсидианового кольца. Простые. Черные. Шесть всего. Их крышки с шипом открылись, когда воздух устремился внутрь, и спирали прозрачного пепла вплелись в воздух, словно дым, ищущий дыхания. Таблички с именами раскрывали их содержимое. Мерлин. Гриндельвальд. Моргана. Эмерик. Экриздис. Герпо. Когда Фантом растаял, растворяясь в ветре памяти и заклинаний — Из складок его исчезающего плаща возникло тело. Дамблдор. Бледный. С впалыми глазами. Подвешенный вертикально, словно удерживаемый на весу лишь самим пророчеством. Его одежды все еще были опалены кое-где. Сероватая кожа натянулась на пористые кости, челюсть обвисла от разложения. Руки слегка сжаты, будто тянутся к чему-то давно утерянному. И из разбросанного вокруг него пепла начала подниматься древняя магия. Том ахнул и шатнулся вперед, протягивая к ней руку — не от паники. От нужды. Его руки вцепились в нее, обвивая ее, прижимая к себе, пока он содрогался. — Не двигайся, — сказал он хрипло, глаза прикованы к ее ладони. Гермиона протянула руку — добровольно. Не понимая, почему. Зная лишь, что это то, что будет дальше. Рука Тома сомкнулась над ее рукой, их кровь смешалась на его ладони, которую он рассек, и ритуал воспламенился. Пепел волшебников прошлого зашевелился, словно дым, у их ног. Шепоты потерянных имен вились в воздухе. Золотой с прожилками камень треснул наружу, прожилка за прожилкой, связывая его силу с ее, ее — с хранилищем. Фантом исчез. Но ритуал уже начался.