Intoxication|Опьянение

Обсидиановое кольцо пульсировало под её ботинками — раз, затем два, затем бесконечно, словно нашло пульс, которому можно подражать. Гермиона не могла пошевелиться. Урны завыли. Черные крышки с грохотом сорвались, устремившись ввысь, в темноту. Их содержимое закружилось вверх — вихрь полупрозрачного пепла, ловящего золотые вспышки из вен ритуального пола. Пепел не падал. Он дышал. Щупальца памяти извивались, обвивая ее конечности, словно руки, тянущиеся из самого времени. Пепел Мерлина обвился вокруг ее шеи — теплый, почти защищающий. Пепел Гриндельвальда обжег, словно молния, вдоль рук. Пепел Морганы коснулся ее горла шепотом, завитком силы, слишком соблазнительной. Это не были призраки. Это были остатки — разумные отголоски легенд, и они наблюдали за ней. Шестая урна — последняя — взорвалась. Пепел Герпо ударил прямо ей в лицо. Она ахнула, вдыхая огонь. Внезапно она больше не стояла в хранилище. Она была внутри собственного разума, отброшенная в сторону воспоминанием, которое ей не принадлежало. Змея разверзлась в ее видении, рождая кровь и пророчество. Дети кричали. Магия пульсировала из кончиков пальцев. Смерть пустила корни в колыбели. Каждая мысль была изъязвлена фрагментами, которые она не могла постичь. Затем — — Моя, — прошипел голос. Не урны. Не хранилище. Том. Она развернулась на месте. Он рухнул на колени, вены светились огненными прожилками наполовину позаимствованной магии. Его кожа была серой, но горела по краям — руки протянуты к ней. — Не двигайся, — прохрипел он едва слышно. Его губы дрожали. Она замешкалась. Пепел сжался вокруг нее. Петля или объятие — она не была уверена. Он упал вперед, вцепившись в ее торс, руки обвили ее, словно утопающий, хватающийся за обломок. Она почти закричала, но остановилась. Его голос — его глаза — они не были отчаянными. Они были нуждающимися. Ее ладонь разжалась. Ее пальцы нашли его. Он уже порезал свою руку. Кровь смешалась. Ритуал взорвался. Столп света взметнулся вокруг них, заключая их тела в кокон золотого пепла и штормовых серых нитей. Имена вились у их ног. Камень треснул. Сила хлынула. И Гермиона почувствовала это: Она больше не была участницей. Она была проводником. Глаза Тома снова встретились с ее. И на мгновение — всего одно — Гермиона увидела что-то тихое, движущееся за амбициями. Что-то голодное. — Я не прошу трона, — пробормотал он, ладонь все еще раскрыта. — Я прошу остаться. Ритуал кипел вокруг них, но слышала она только его. — Я никогда не хотел бессмертия, — сказал он. — Я хотел непрерывности. Я хотел помнить, кем я был. До фрагментов. До того, как монстры стали носить мое имя. Он прижал свою кровоточащую руку к ней, на этот раз мягко. Не вторгаясь. Просто... касаясь. — Я сжег так много, чтобы достичь этого места. Части себя, которые никогда не отрастят снова. Но ты — Гермиона — ты заставляешь меня вспоминать то, по чему я, оказывается, скучал. Его дыхание дрогнуло. — Быть молодым. Быть неуверенным. Быть человеком. Она почувствовала, как пульс участился, бешено забился под кожей. Не из-за магии. А потому что это была близость. Не шелковые простыни или украденные поцелуи. А признания, данные над пеплом и руинами. Те, что перекраивают веру. Оставляют шрамы. — Я не хочу быть богом, — прошептал он. — Я хочу быть твоим. И это хранилище — эта сила — поглотит меня, если ты не скажешь "да". Это не было манипуляцией. Это не было ложью. Это было глубже. Это была его правда. И ее. Гермиона подумала о каждом предательстве. О каждом разе, когда она была винтиком. Пешкой. Разумом, закованным в стратегию, а не эмоции. И здесь, стоя перед ней на коленях, был человек, ставший мифом — и все еще предлагающий ей выбор. Пепел сжался туже. Она шагнула вперед. — Я никогда никому не принадлежала, — сказала она тихо. — Но я позволю тебе принадлежать мне. Ее рука сомкнулась вокруг его. И затем — Магия разрушила ее границы. Пепел хлынул сквозь их пальцы, смешиваясь с кожей и душой, вплетаясь в их общее дыхание. Она чувствовала, как каждое наследие пульсирует сквозь него — и сквозь нее — словно хранилище сплавило их вены вместе. Она видела его детство. Мальчика-сироту, смотрящего в потолки в темноте. Она видела себя, плачущую в библиотеке над тем, чего никто другой не замечал. Она видела их, выкованных в огне и изъянах, становящихся не идеальными — А неизбежными. Несмотря на хаос вокруг них — пепел, камень с огненными прожилками, голоса мертвых, шепчущие сквозь зал — там, где они стояли на коленях, было странно тихо. Дыхание Тома дрожало. Пепел замедлился, вращаясь вокруг него, словно ожидая разрешения пустить корни. Его почтение было условным. И он, при всем своем высокомерии, выглядел неуверенным. Он держал ее руку так, будто от этого зависела судьба его существования. — Ты видишь, кто я, — мягко сказал он. — Не монстр, которого они боялись. Не мальчик, которого они бросили. Просто это. Его большой палец очертил край ее ладони, и Гермиона почувствовала это — не магию. Просто тепло. Просто прикосновение. — Этот ритуал, эта сила… я не могу владеть ею один, — продолжил он. — Она никогда не предназначалась для одного. Она была предназначена для связи. Каменные вены вокруг них пульсировали, вторя истине этого. Губы Гермионы приоткрылись, но слова не шли. Горло сжалось. Сердцебиение стало громче урн. Том наклонился ближе, голос достаточно низкий, чтобы скрести по ее ребрам. — Я выбрал тебя задолго до того, как это хранилище признало тебя. Задолго до того, как узнал твое имя. Ее зрение затуманилось — не от слез, а от памяти. Не своей. Его. Вспышка — он, после окончания Хогвартса, стоящий в саду приюта. Грязные руки, потерянный в мире, шепот, который он подслушал из случайных разговоров в коридорах Хогвартса. «…Не принадлежащая ни одной из сторон… Та, что обладает способностью управлять чистой магией…» — Я думал, это я, — сказал он. — Годами я пытался это доказать. Создавал ужас. Крал жизнь. Разрывал себя на куски. Он сжал ее крепче. — Но хранилище никогда не открывалось. По-настоящему. Пока ты не встала в нем. Дыхание Гермионы прервалось. Он просил ее сделать больше, чем просто передать магию. Он просил ее переписать судьбу, которую он вырезал кровью. Сделать себя соучастницей. Связанной. — Я устал рвать, — прошептал Том. — Я хочу быть целым. И я хочу, чтобы первый вдох этой целостности был твоим. Она увидела себя в сиянии ритуала: не как оружие, не как пешку — а как избранную. Не пророчеством. А человеком, который был сожжен дотла до своей последней правды. На этот раз она не стала передумывать. Она подалась вперед, коснувшись лбом его лба, и прошептала: — Тогда возьми это. Рот Тома дрогнул, приоткрылся — не чтобы заговорить — а чтобы вдохнуть ее. Магия обрушилась на них. Пепел закричал. Урны взорвались окончательно. И хранилище — разумное, ждущее — взревело, словно возрожденный бог. Это был больше не ритуал. Это была связь. Ее магия хлынула в него — связанная кровью, доверием, чем-то пугающе близким к любви — и его вены зажглись, как созвездия. Его кожа в некоторых местах расходилась, чтобы дать место энергии. Он ахнул, задыхаясь от силы, слишком чистой для порчи. Гермиона держала его — держала его — пока он превращался не в Волдеморта, не в мальчика, которым был, а во что-то совершенно новое. Не жестокое. Не невинное. Просто... Том. И на один захватывающий дух момент, прежде чем дверь разлетелась, она подумала: Может, этого достаточно. Дверь хранилища разлетелась вдребезги. Дым, камень и заклинательный огонь вырвались в зал. Малфой, Нотт и Долохов ворвались внутрь — потрясенные, молчаливые, застывшие. Их глаза устремились не на Гермиону — а на Тома. Том Реддл стоял, озаренный сиянием, лицо в полосах крови, вены пылали фиолетовым пламенем. Секунды назад он был мягким. Его улыбка для Гермионы — нежная. Благодарная. Мягкая. Но в тот момент, когда он увидел их — Что-то щелкнуло. Он замер. Затем склонил голову с медленной, жуткой точностью. Ухмылка осталась широкой — слишком широкой — и больше не была соткана из тепла. Она была соткана из правды. Шагнув вперед, каждый его шаг гремел громче предыдущего, оставляя Гермиону застывшей в оцепенении позади него. — Теперь вы видите меня, — прошептал он голосом, подобным полированному яду. — Не то, кем я был. Не то, кем они меня сделали. То, кем я являюсь. Хранилище пульсировало — словно признало своего хозяина. — Я слышал это… на седьмом курсе… — продолжил он. — Пророчество. Исковерканное переводом, похороненное в пыли и трусости. Они боялись того, что оно может значить. Он повернулся к Гермионе, но не посмотрел на нее. Он смотрел сквозь нее. — Но я никогда не боялся его. Я чувствовал его. Он коснулся своей груди. — И теперь — я помню. Он резко повернулся к незваным гостям. Глаза безумные. Улыбка такая напряженная, что зубы, казалось, треснут. — Вы думаете, что застали историю врасплох. Но вы ступили в судьбу. Он рассмеялся. — Я возродился в пепле и привязанности. В хватке девушки, которая увидела меня — не монстра, не миф. Просто меня. И она предложила себя. Как реликвию. Как обет. Его голос взлетел — безумный, музыкальный. — Вы хотите знать, что такая преданность делает с таким человеком, как я? Он поднял руки. — Жизнь! Не украденная крестражами. Не залатанная кровью. Отданная! Его мантия взметнулась вверх — руны закрутились по швам. — Теперь я помню. Он расхаживал — медленно и благоговейно. — Я помню директрису приюта, которая шептала персоналу, что я одержим. Я помню мальчика на соседней кровати, который просыпался задыхаясь после того, как я слишком громко кричал во сне. Я помню каждое заклинание, которое доставляло мне удовольствие — не потому что оно срабатывало, а потому что оно причиняло боль. Он остановился. — Я был опасен еще до того, как узнал это слово. Они называли это безумием. Но это был потенциал. Я родился со слишком большим его количеством. Магия сочилась из меня, как пот. И все, что они видели — каждый из них — был ребенок, слишком опасный, чтобы его обнимать. Его голос взлетел вверх — эйфоричный. Сломленный. — Но теперь она видит меня. Она видит, кто я. Не оружие. Не монстр. Он резко повернулся, глаза горели фиолетовым. — Бог с пульсом. Гермиона попыталась заговорить — попыталась достучаться до него — но хранилище теперь пело, и его песня была его песней. Он сделал пируэт, раскинув руки широко. — Я помню все это. Приют. Шепот. То, как они вздрагивали, когда я улыбался. Я помню мальчика, который держал огонь на ладони и гадал, почему никто не хочет его. Том рассмеялся — звук, похожий на разрываемый шелк. — Думаете, раньше я был плох? — спросил он. Его волосы взметнулись вверх. Мантия откинулась назад, обнажая кожу, испещренную никогда не писаными заклинаниями, руны танцевали, как живая тушь. — Я был сдержан. Мне отказывали. Меня вшивали в историю, которая не была моей. Он шагнул вперед снова. — Но теперь — я полностью написан. Он подошел ближе к застывшим свидетелям. — Вы видите меня теперь — свежелицего. Фиолетовоглазого. Кожа моя светится языками древних. Он раскрыл ладони. — Я — пророчество, свершившееся. Ярость, воссоединенная. Желание, переписанное в божественную форму. Его ухмылка дрожала от радости. — Я был злодеем. Ошибкой. Уродом, который давал сдачи. Пауза. — Но теперь — я правда, которую нельзя изгнать. Его голос упал почти до шепота. — Она открыла хранилище. Он медленно повернулся обратно к Гермионе, направился к ней, тень в человеческом обличье, и на мгновение — всего на мгновение — Гермиона подумала, что он вернется к тому, кем был всего мгновение назад… Но он не вернулся. Не смог. Потому что он больше не был просто Томом. Он был Томом — Марволо — Реддлом в полном расцвете своих 25-летних сил, молодой, голодный и такой же безумный, как и тогда. Достигнув ее, он взял ее лицо в свои ладони, крепко сжимая щеки, его фиолетовые, в красных прожилках глаза впились в нее, человек, наполовину умирающий от голода по власти. Его улыбка все еще оставалась, но что-то в ней — окаменело. — Она вернула мне все. Она выбрала меня. Он выдохнул — Вспыхнул иней, заморозив ее губы, и воздух треснул. Взгляд Тома скользнул от незваных гостей — И остановился на том, что лежало, скорчившись, за кольцом. Скелетообразное тело. Мантия, все еще дымящаяся по краю. Дамблдор. То, что от него осталось. Серый от разложения. Челюсть отвисла. Вены бледные, как память. Драко поморщился и отвернулся. Нотт уставился в пол. Долохов просто моргал, не зная, поклониться или бежать. Гермиона не смотрела на них. Она смотрела на Тома. На то, как расправились его плечи. Как его фиолетово-светящиеся глаза впились в труп не со страхом — А с намерением. Он шагнул вперед. Тихо. Не спеша. Затем его голос вполз в воздух — низкий и плавленый: — Он был маяком, не так ли? Хорошим. Добрым. Хранителем детей и секретов, и морали, пропитанной летним светом. Дыхание Гермионы перехватило. Том подошел ближе. — Все так говорили. Он спас мир. Он учил состраданию. Он любил. Его улыбка раздвинулась, губы готовы были лопнуть. Что-то хрупкое было за зубами. — Но не меня. Он склонил голову, взгляд сузился, как лезвие. — Он увидел, кто я, и больше никогда не смотрел. Никаких вторых шансов. Никаких мягких слов. Никакой надежды, что монстр может оказаться мальчиком. Он опустился на колени рядом с трупом. — Он поместил меня в приют. Он держал меня там. Он знал, кем я становлюсь. И он наблюдал. Глаза Гермионы затуманились. Руки Тома сжались. Хранилище пульсировало под ним — словно соглашалось. — Дамблдор — причина. Причина всего. Отвернувшись от хрупкого тела старого человека, он широко раскинул руки, словно обращаясь к комнате, полной людей, а не к четырем потрясенным, молчаливым индивидам. — Не так ли? — риторически спросил Том. — Разве он не причина того, почему столько смуты продолжалось годами? Его первая группа… Первый Орден. Безумный смех эхом отозвался из его горла, послав дрожь по спине Гермионы. Это было неправильно. Все это было неправильно. Комната искажалась. Том становился маниакальным. — И где они все теперь? Тишина была его ответом. Не слышно было даже дыхания, воздух был напряженным, становясь уродливым. — Все ОНИ МЕРТВЫ! — Он взмахнул рукой в сторону, и урны, некогда хранившие прах ужасных, но великих волшебниц и волшебников, взорвались по всей комнате. Гермиона подскочила и попыталась прикрыться от осколков урн, но с удивлением обнаружила, что вокруг нее стоит защитный барьер. От хранилища это или от Тома — она не была уверена. — А следующая команда? Отродье — Том выплюнул это слово, — тех болванов… Все валятся один за другим… — ОН ВЕЛ ВАС ВСЕХ! — Том повернулся к Гермионе, его голова склонилась набок, создавая впечатление, будто шея сломана, когда он быстро зашагал к ней. Гермиона попятилась на шаг — настолько тревожно и страшно ей стало от его вида и приближения, — но не пропустила ту долю секунды, когда он замешкался. Его глаза чуть расширились на мгновение. Взгляд беспокойства, взгляд Тома, прежде чем он погас, сменившись бреднями обезумевшего человека, схватившего ее за подбородок и притянувшего ее лицо так близко к своему, что их носы почти соприкоснулись. — Он вел вас всех на смерть, — Том оскалил на нее клыки. — Детей, как ягнят на заклание, и вот она, лучшая из них всех. — Золотая Девочка. Принцесса Ордена. Пророчество говорило мне, что ты существуешь, и судьба сделала тебя моей. Судьба позволила нашим путям пересечься и поместила тебя рядом со мной. Пророчество? Глаза Гермионы метнулись в сторону, чтобы найти Нотта, все еще смотревшего на тело Дамблдора с чем-то, напоминающим взгляд ребенка, потерявшего родителя. Долохов смотрел прямо перед собой, не на Дамблдора, не на Тома, но было очевидно, что его челюсть напряжена, а Малфой — Бледно-голубые глаза Малфоя, ледяные и твердые, мрачно уставились на нее, его рот был плотно сжат. Он подался вперед, почти готовый к броску, но остался на месте. Однако, прежде чем Гермиона успела отвести взгляд, Малфой согнулся пополам от боли, будто его ударили в живот. Том рывком повернул ее голову обратно к себе. — Смотри на меня, моя прелесть. — Он улыбнулся. — Ты вот-вот увидишь мой финальный акт. Одним быстрым движением он притянул ее к себе и крепко впился в ее губы обжигающе горячим поцелуем, их зубы едва не столкнулись. Он углубил поцелуй, глубоко застонав, прежде чем разжал свою болезненную хватку. Отшатнувшись назад, ловя дыхание, она наблюдала, как он направляется к Дамблдору. — Мой финальный акт! — Его голос звенел, словно безумие фарфора. — Я не хочу, чтобы кто-то когда-либо снова оплакивал его. Я не хочу больше никогда слышать его имя, произносимое как святыню. Он склонился близко к телу, обращаясь только к Дамблдору. — Ты превозносил детей. Но ты осудил меня. А это? Его руки поднялись. — Этот конец — твой. Желудок Гермионы скрутило. Ее рука сжалась на груди. Потому что до нее дошло — все это. Это был лишь способ достичь цели. Как она и предсказывала. Как она и предполагала. Настоящий ужас в том, что она была для Тома ничем, лишь пророчеством, чтобы украсть то, что по праву принадлежало ей, и как слепо она позволила этому случиться, потому что думала, что он, возможно, любит ее так, как она любила его. Любовь. Она была влюблена в Тома Реддла. Эта мысль стала кислой в ее голове, разъедая мозг, как вирус. Рыдание застряло в горле, когда она проглотила свой безмолвный крик в ладони. Это был не тот Том, которого она знала. Это был настоящий Том. Том, каким он был в 25 лет. Всемогущий, совершенно безумный. Тома больше не было. Это была не фаза. Не срыв. Это была его суть. Он обернул свою боль в шелк, целовал ее, как спасение, и теперь стоял готовый уничтожить каждого бога, который отказывался ему поклоняться. Я думала, мы можем любить друг друга. Я думала, я буду просто собой… Но я инструмент. Работа грязнокровки — быть просто инструментом. Пешкой. Бесконечной шуткой. Он не способен любить. Потому что он никогда не будет тихим. Никогда не будет мягким. Никогда не будет нормальным. Он поднял взгляд. Глаза пылали, адское фиолетовое пламя трещало, когда безумная улыбка вспыхнула на его лице. Повернувшись обратно к Дамблдору, он расправил плечи, шире расставил ноги, встряхнул кистями, прежде чем медленно и изящно поднести их, чтобы схватить скелетообразную голову Альбуса Дамблдора. — Том! — голос Гермионы вырвался наружу, всхлип прозвенел после его имени, но он не оглянулся на нее. Он был уже слишком далеко. Наклонив голову старика к себе, с хрустом костей, он потянул челюсть Дамблдора вниз, прежде чем самый ужасный звук, который Гермиона когда-либо слышала, вырвался из тела Тома воем. Это было чудовищно. Это было ужасающе. Дыхание Гермионы прерывалось; всепоглощающий страх охватил комнату, когда челюсть Тома, казалось, сошла с петель, и он навис над открытым ртом Дамблдора и вдохнул. Вдох, звучавший как тысяча душ, кричащих из Подземного мира. Тело Тома сотрясалось, его глаза закатились, когда мягкие голубые струи закружились, выходя из тела Дамблдора. Гермиона чувствовала себя застывшей в этом моменте навечно. Ужас наблюдения за тем, как мужчина, которого она любит, превращается в монстра. Вот каким был монстр. Вот каким был его неиспользованный потенциал. Дамблдор был прав, что боялся его. Что держал его взаперти, а Гермиона выпустила его силу на Землю, как пламя Ада. Что я наделала? Гермиона не могла дышать. Она стояла застывшая — запертая в ужасе, вырезанном из пророчества и предательства, — пока Том бился в конвульсиях перед безжизненной формой Дамблдора. Его тело неестественно выгнулось дугой, искривленный вопль вырывался из горла, словно магия с когтями продиралась обратно наружу. Зал пульсировал, как сердце, охваченное паникой. — Что… я наделала? — прошептала Гермиона, на этот раз вслух. Слова продирались из груди и раскалывались в черепе, как гром. Руки Тома взметнулись — пальцы задергались в воздухе. Он поперхнулся один раз. Затем снова. Потоки голубой магии, вплетавшиеся в его тело, начали жечь горло, как кислота. Новый крик вырвался, не ужасающий — мучительный. — Что-то не так… — пробормотал Долохов. — Заткнись! — прошипел Нотт в панике, все еще глядя на Дамблдора, словно ожидая, что тот очнется и отменит этот кошмар. Магия наказывала Тома — сталкивалась с каждой веной, сопротивляясь заточению. Он отшатнулся назад, упал на каменный пол, его рот растянулся в беззвучной агонии, прежде чем резкий вдох заставил его тело замереть. Наступила тишина. Он моргнул, его грудь вздымалась отрывистыми вздохами, когда он перевернулся, его глаза отчаянно искали Гермиону. — Кровь, — прохрипел он. — Мне нужна… кровь. Ее сердце упало камнем. Не партнер. Не любовник. Даже не равный пророчеству. Просто ресурс. Топливный бак. Гермиона сделала шаг назад, медленный и мучительный, а затем еще один. Движение потянуло ее прежде, чем она осознала это. Барьер, державший ее, замерцал и треснул, давая достаточно места. Она бросилась бежать. — НЕТ! — голос Тома преследовал ее, рваный. — ГЕРМИОНА! Она летела по извилистым коридорам Хогвартса — чары искажались под ее ногами, архитектура кричала, распутываясь. Стены истекали кровью воспоминаний: ее первое заклинание, смех Рона, объятия Гарри, пыльные библиотечные стеллажи и галлеоны храбрости. Но ничто не останавливало ее. Ничто не утешало. Позади нее гремели шаги. Раздались крики. — Гермиона! — голос Нотта разрезал коридор. — СТОЙ! — рявкнул Малфой, палочка наготове, проклятия проносились мимо ее плеча. Она пригнулась. Метнулась в сторону. Рванула вперед, полная решимости добраться до своего дома. Своей башни. Воздух жег легкие, пока она неслась вперед. Защитные чары с щелчком открывались, пропуская ее — какая-то древняя часть Хогвартса, со времен войны, вставшая на сторону ее паники, блокируя двух слизеринцев, пока она взбегала по лестнице за лестницей. Лестницы стонали и вращались, и она заметила ступени, ведущие к ее башне — гордый силуэт Гриффиндора, свернувшийся золотом на фоне хаоса. Там ждал портключ. Последняя лестница. Она треснула на полпути. Разлетелась на куски. Выбора не было. Гермиона прыгнула — перелетела через провал, словно ее жизнь принадлежала ветру. Лестница поймала ее, но едва-едва. Она карабкалась вверх, пальцы кровоточили о камень, колени скользили, пока — Рука обхватила ее лодыжку. Она закричала, отчаянно лягаясь, но хватка была сильной — дрожащей. Том. Повиснув наполовину на лестнице, его лицо было бледным, кровь размазана по щеке. Выражение его лица — Это был он! Не безумец с пылающими глазами. Не та тварь, что поглотила Дамблдора. Это был ее Том! Юный, прекрасный и растерянный. Кожа мягкая от боли, когда он смотрел на нее черными, скорбными глазами. — Почему… ты убегаешь? — выдохнул он. — Почему ты меня предаешь? Он выглядел с разбитым сердцем, если бы был способен на такое. Его глаза покраснели и наполнились влагой, пока он держался за нее, свой якорь в море хаоса. Хаоса, им же созданного. Гермиона замерла, слезы жгли глаза. Она посмотрела на него вниз, лодыжка пульсировала в его хватке. — Я боюсь тебя. Его пальцы дрогнули; он резко вдохнул. — Ты использовал меня! — выкрикнула Гермиона. Ее голос звенел в пустой лестничной клетке. — Ты лгал мне! Я для тебя просто еще один инструмент! Я была пророчеством, которое тебе нужно было исполнить, как и Гарри. — Я не хотел тебя напугать, — его голос — хриплый шепот. — Ты не инструмент. Ты моя — Ты все, что у меня осталось физического в этом мире, Гермиона. Ты ведь должна это знать! Разве я не давал тебе все, что тебе было нужно? Разве я не даю тебе все, что ты когда-либо хотела? Разве я не давал тебе больше себя, чем кто-либо прежде? Почему ты уходишь от меня? Я отдал тебе кольцо Гонтов, Гермиона… Ее глаза упали на черный камень, блестевший на среднем пальце левой руки. Рот Гермионы приоткрылся, она дрожаще вдохнула. Ее глаза встретились с его, его взгляд не отрывался от нее. — Ты умнейшая ведьма эпохи. Ты ведь должна знать, каковы мои намерения… Я намерен, чтобы ты была моей — Его голос прервался. Рыдание вырвалось из него. Сердце Гермионы кричало. Он был прекрасен, и он умолял. Гермиона не сомневалась в его словах. Том никогда не делал ничего наполовину, и он не стал бы говорить того, во что не верил по-настоящему. Не такие взвешенные слова. Но Том, говоривший эти сладкие пустяки, был мимолетным. Она видела его суть. Она видела змею, что дремлет под его кожей, и она была слишком безрассудна, чтобы сдерживать ее. — Я люблю тебя, — прошептала она, слезы прочерчивали дорожки по щекам. Глаза Тома вспыхнули надеждой. — Но если то, что ты давал мне, было любовью… Значит, я всегда была одна. Она пнула. Сильно. Его хватка ослабла. Его черные глаза широко распахнулись от шока, когда его тело упало в треске магии. — НЕТ! — крик Тома разорвал ее ребра. Она больше не смотрела вниз. Она побежала.

***

Гермиона ворвалась через портретную дыру, ткань ее мантии была разорвана и тянулась за ней, как дым. В гостиной Гриффиндора на полсекунды воцарилась тишина — ровно настолько, чтобы удержать форму ее отчаяния. Затем тишина разорвалась. Она бросилась бежать по багровому ковру к дальней стене, где, словно часовой, возвышались напольные часы с маятником. Маятник блеснул золотом на фоне теней, тикая так, будто ему было все равно, кто живет, а кто умирает. Тик. Ее ботинки стучали по камню. Дыхание рваными лезвиями вырывалось из груди. Тик. Она была почти у цели — почти свободна — Тик. Малфой врезался в нее сбоку, словно воплощенное проклятие. Они оба с грохотом рухнули на пол. Ее плечо взвыло от боли. Он оседлал ее, его руки железными тисками сжимали ее запястья, лицо искажено яростью, дыхание прерывисто от гнева. — Ты не можешь просто уйти! — выплюнул он, глаза безумные. — Ты не имеешь права исчезать — не после того, что ты начала! Гермиона рванулась против него, извиваясь всем телом, как оголенный провод. — Отстань от меня, Малфой! Я ничего не начинала! Я пыталась это остановить! Его пальцы впились глубже в ее кожу. — Ты открыла врата! Ты пошла с ним — ты выбрала его! Ты впустила его! А теперь хочешь исчезнуть после того, как выпустила его на свободу?! Она зарычала, голос дрожал: — Не твое право указывать мне, что делать! Он наклонился ближе, его ярость сворачивалась во что-то более уродливое, более сломленное. — Это и не было моим правом с самого начала, да? А теперь ты сбежишь, пока остальные из нас будут за это кровью истекать? Грудь Гермионы болезненно вздымалась и опускалась под весом Малфоя. Он звучал отчаянно. — Ты не можешь просто уйти! Ты не можешь просто оставить нас — оставить меня! Затем — словно крик, обретший плоть, — вход позади них взорвался. Портретная дверь слетела с петель от всплеска магии и ярости. Том Реддл стоял среди обломков. Кровь размазана по его лицу, как боевая раскраска, покачиваясь на нетвердых ногах. Его мантия была опалена, глаза почернели от безумия, горя и чего-то древнего. Он увидел ее, прижатую Малфоем — и мир перекосился. — МОЯ! — его голос был низким, смертоносным, пророческим. Он преодолел расстояние в два шага. Малфой едва успел повернуться, как Том схватил его за воротник и отшвырнул от Гермионы, как сломанную игрушку. Малфой врезался в камин с глухим стуком, закашлявшись, оглушенный. Гермиона вскочила на ноги, палочка сверкнула. — Остолбеней! Проклятие ударило Тома прямо в грудь. Он пошатнулся, дыхание перехватило — не от боли, а от удивления. Она рванула к напольным часам. Тик. Стекло разлетелось, когда ее рука пробила дверцу. Тик. Ее кончики пальцев коснулись раскаленного металла. Тик. Малфой снова рванул вперед, глаза широко раскрыты, в крови. — Грейнджер, НЕТ! Тик. Том закричал ее имя. Приказ, молитва, угроза. Тик. Голос Нотта поднялся, сломленный и задыхающийся. — Нет! Не надо— Тик. Гермиона встретилась взглядом с Малфоем. Его пальцы коснулись ее рукава. Тик. Время застыло. Ее пальцы сомкнулись вокруг холодного, металлического золота. Том. Он выглядел как маленький мальчик. Испуганный. Одинокий. Растерянный. Душа Гермионы раскололась. Время возобновилось. Тик. Комната взорвалась. Воздух сложился, как бумага. Магия завыла. И вот так — Гермионы не стало.