Intoxication|Опьянение

Том стоял в тишине. Языки пламени лизали его черные глаза, когда он бесконечно смотрел в огненную бездну. Ураган эмоций давил на грудную клетку так сильно, что ему казалось, он не может дышать. Его пальцы непрестанно барабанили по разбавленному огневиски. Как она могла просто уйти? Как она могла просто оставить меня? Она оставила меня… Она видела, как я нуждаюсь в ней, и просто оставила меня. Его голос бушевал в сознании, как торнадо. Она оставила меня – оставила после того, как я дал ей всё. Оставила меня! Как и все они. Выдвинув челюсть в сторону, он стиснул зубы так сильно, что они, казалось, были на грани трещины. Всё шло так хорошо. Она не только прошла испытания, но и преуспела в них. Она была великолепна. Истинная красота, на которую стоило смотреть. Каждое испытание она проходила с грацией и достоинством, которых он никогда не видел ни в одном другом человеке. Она выбирала его снова и снова, только чтобы потом сбежать. По правде говоря, он не был уверен, что хранило Хранилище. Он не знал, будет ли это что-то разрушительное, угрожающее жизни или, черт возьми, – может, пустая комната? Пророчества кружились в его голове, как водоворот. Его жизнь всегда была наполнена пророчествами, которые постоянно сбывались, но всегда самым неожиданным образом. Гарри Поттер всегда был пророчеством. Почти десять лет всё было между Томом и Гарри. Эти двое танцевали друг вокруг друга, обреченные едва вырываться из цепких лап друг друга. Но когда Том продолжал смотреть, его радужки горели в жару, он понял – Гарри был дверью. Ступенькой, вратами к тому, что медленно становилось его судьбой, и не только его, но и Гермионы. Судьба свела Гарри и Гермиону. Судьба свела их близко. И судьба доставила Гермиону в руки Тома. И он, блядь, не собирался отпускать. Его грудь ныла незнакомым образом. Это была не та боль, которую причиняли ему крестражи, когда его душа раскалывалась, это была не та же боль, что от принятия пепла и магической сущности Дамблдора… Это была глубокая, неослабевающая боль. Такая, от которой нельзя избавиться магией. Такая боль, которую чувствует наркоман, когда у него отняли источник. Он жаждал её. Она была ему нужна. Он – скучал – по ней. И сколько у него есть без неё? Сжимая пальцы на стакане, паника начала подниматься к горлу. Как долго он сможет обходиться без её крови? Проверив себя, он почувствовал себя нормально. Возможно, дело было в новом количестве магии, текущей через него, возможно, в том, что она дала ему дозу всего несколько часов назад, но неопределенность заставляла его кожу чесаться. Начнет ли он рассыпаться? Начнет ли он стареть? Глаза широко распахнулись от тревоги, дыхание перехватило. Всё началось с искорки сомнения. С Томом всё будет в порядке, верно? Его молодость? Гермиона ушла, да – но он всё еще функционировал. Всё еще дышал. Всё еще был могуществен. Кровь, которую она дала ему, магия, которую она несла, всё еще текла в его венах. Он еще не чувствовал голода. Но когда он появится? Раздраженный и уязвленный, он с силой швырнул стакан в огонь – звук разбитого стекла взорвался в комнате. Отойдя от камина, он, шатаясь, побрел в свою комнату, к ванной, спотыкаясь нетвердыми ногами на пороге. Опершись о стойку, грудь тяжело вздымалась. Он поймал свое отражение в зеркале и замер. Всего на мгновение. Но этого было достаточно. Не стала ли кожа под глазами темнее? Не появилась ли морщинка у рта, которой не было раньше? Он наклонился ближе, выискивая изъяны, признаки. Его дыхание затуманило стекло. Он стер его тыльной стороной ладони, но изображение, смотревшее на него, выглядело не совсем правильным. Что, если кровь перестает действовать? Что, если он снова начнет стареть? Что, если она вернется и увидит его – старше, слабее, не таким, каким он был? Грудь сдавило. Это была глупая мысль. Сделав глубокий вдох, он оттолкнулся от стойки, заставляя свою паранойю рассеяться, и вернулся в главную комнату. Он вел себя иррационально. Он знал это. Усевшись на стул, колено бешено подпрыгивало, пальцы барабанили по подлокотнику, его иррациональность превращалась во что-то худшее. Она цеплялась за что-то более глубокое, что-то сырое, что-то неуверенное. Что, если Гермиона вернется и увидит, что он постарел, и больше не захочет его? Мысль о том, что она смотрит на него с жалостью, или, что еще хуже, с безразличием, скрутила его желудок. Сердце колотилось о грудь, руки дрожали. Ее испуганный взгляд, брошенный на него перед исчезновением, стал осязаемым прямо перед ним. Он сжал руки в кулаки, пытаясь успокоиться, но паника распространялась, как вирус. Захочет ли она его всё еще? Увидит ли она в нем всё еще того мужчину, к которому когда-то прикасалась так нежно, так страстно? Наклонившись вперед, он уперся локтями в колени, пальцы прижаты к вискам. Дыхание вырывалось короткими, неровными толчками. В комнате стало слишком жарко, слишком душно. Мысли были громкими, накладывались друг на друга, их невозможно было заглушить. И затем, словно молния ударила в позвоночник, словно гром обрушился на сердце — Самая ужасная мысль из всех: Вот почему она ушла. Не потому что он старел. Не потому что ему нужна была её кровь. А потому что он заставил её чувствовать себя ресурсом. Сосудом. Лекарством. Он не видел её. Не по-настоящему. Он видел, что она может сделать для него, что она может ему дать. Но в какой-то момент, от сражений с ней до предела магического истощения, до тренировок, до обмена тайными прикосновениями и жаркими переглядками, она стала – чем-то для него. Она стала для него гораздо большим, гораздо большим, чем он позволял себе признавать. И он подвел её. Осознание ударило, как удар под дых. Он согнулся, вцепившись руками в край кресла, пытаясь дышать сквозь чувство вины. Горло сдавило. Глаза жгло – не слезами, еще нет, но давлением всего, что он не сказал. Всего, что он не чувствовал до сих пор. Он должен был беспокоиться о её боли. Её страхе. Её истощении. Где она. Если она ранена и нуждается в его помощи. Он должен был искать её, чтобы извиниться за то, что напугал. Но вместо этого – Вместо этого он беспокоился о собственном отражении. Он выдохнул дрожащий вздох и сполз на пол, прижав колени к груди, уткнувшись в них лбом. Тишина была густой, нарушаемой лишь звуком его дыхания – слишком частого, слишком поверхностного. Он не знал, сколько просидел так. Но когда наконец поднял взгляд, он поймал себя на отражении в окне через комнату и увидел отражение человека, который выглядел очень, очень уставшим. И впервые ему было всё равно, увидит ли она его таким. Он заботился только о том, увидит ли она его вообще. Стук, стук, стук. — Войдите. Ему было всё равно, кто увидит его в минуту стыда, но он почувствовал облегчение, когда Тео Нотт появился на периферии. — Мой Лорд? — тихо спросил Нотт то, что они оба уже знали. — Я в порядке, — ровно сказал Том, глядя прямо перед собой, выражение лица мрачное. Может, потому что они были ближе по возрасту, может, потому что Нотт видел его таким человечным, но, к удивлению Тома, парень сел рядом с Томом, скрестив ноги перед собой. — Что мы будем делать, мой Лорд? — спросил Нотт, голос не робкий, но и не уверенный. — Мы должны вернуть их. Том сидел, прислонившись спиной к креслу, колени всё еще подтянуты, дыхание наконец выровнялось. Паника прошла, но её эхо всё еще звучало в костях. Он чувствовал себя опустошенным – но не сломленным. Уже нет. Огонь в камине тихо потрескивал. Тени плясали на каменном полу. Голос Тома прозвучал тихо, почти благоговейно. — Она ушла, потому что я заставил её чувствовать себя инструментом. Нотт не ответил. Он знал, что лучше не перебивать. Том слегка повернул голову; глаза устремлены на угасающее пламя. — Она дала мне всё. Всё, что могла предложить. — Пауза. — А я использовал это как валюту. Нотт пошевелился, неуверенно. — Вы делали то, что должны были, мой Лорд. Губы Тома дрогнули – не совсем улыбка. — Намерение не отменяет последствий. Тишина затянулась. Затем Том встал. Медленно. Осознанно. В тот момент он выглядел старше – не телом, но душой. Словно что-то древнее поселилось в нем. Не гнев. Не безумие – а цель. — Я найду её, — произнес он, и в его словах прозвучала безмолвная клятва. Нотт поднял взгляд. — Как? Взгляд Тома заострился, красные глаза слабо светились в свете огня. — Я запечатлею свое имя в каждом уголке этого мира, пока она не почувствует это. Я заставлю звезды шептать мое эхо. Я заставлю ветер нести его. Я заставлю магию между нами изогнуться ко мне. Он шагнул вперед, свет камина выхватил линию его челюсти, отбрасывая на него золото и тени. — Она узнает, что я иду. Не чтобы заявить на неё права. Не чтобы запереть. А чтобы заслужить её. Нотт сглотнул. — А если она не захочет, чтобы её нашли? Голос Тома прозвучал как клятва. — Тогда я буду ждать, пока я не понадоблюсь ей. Он поднял руку, магия закружилась на кончиках пальцев. — Я накладываю табу, — сказал он. — То, которое свяжет меня с её голосом. Если она позовет меня – где угодно, когда угодно – я приду. Глаза Нотта расширились. — Это возможно? Только на её зов? Это опасная магия, мой Лорд – древняя магия. Том кивнул. — Так же опасна, как и то, что я чувствую к ней. Заклинание затрещало в воздухе, темное и золотое, окутывая комнату, словно клятва, высеченная в самом времени. Спазм прошел по его груди, когда его магия просочилась сквозь окна. Спазм, который чувствовался сырым. Спазм, который был неправильным.

***

— Что ты наделала? — Что ты наделала? Черные, полные предательства глаза Тома плыли через ее подсознание, словно лужи слез. Ее сердце ныло, в горле пересохло. Паника охватила ее от потребности обхватить его руками и извиниться. Извиниться за то, что вообще ушла от него. Извиниться за то, что предала его. Извиниться за то, что оказалась тем единственным человеком, которому он наконец начал открываться, только чтобы повернуться к нему спиной, как и все остальные в его жизни. Но он был ужасающим. Ей было страшно. И в тот момент, когда ей был нужен Том, ее Том, чтобы он появился и показал, что он не тот монстр, в которого превращался, она увидела незнакомца. Незнакомца, высасывающего души, крадущего магию, забирающего кровь. И она побежала. И теперь она не знала, жалеет ли об этом или чувствует спасение. Увидит ли она его снова? Увидит ли его прекрасные глаза, то, как его розовые губы кривились, когда он был коварен, как ощущались его руки вокруг нее? Будет ли он стареть без нее? Умрет ли он без нее? Без ее крови? — Что ты наделала? — Что ты наделала? — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА? Гермиона ахнула, садясь, рука вцепилась в грудь, легкие горели, пока она хватала воздух, словно это было единственное, что удерживало ее в реальности. Зрение расплылось, мир закружился разбитыми кусками — камень, кровь, магия, память. Прежде чем она успела понять, где находится, сильные руки схватили ее за плечи и яростно встряхнули. — Какого хрена ты наделала? — голос Драко был сорван, разорван паникой и яростью. Его окровавленное, покрытое грязью лицо нависло над ней, голубые глаза расширены от гнева и чего-то еще — страха. Инстинкты Гермионы сработали. Она оттолкнула его назад, согнула ноги и со всей силы пнула его в грудь. Он отлетел назад, с силой приземлившись на потрескавшийся каменный пол. — Отъебись от меня! — закричала она, вскакивая на ноги. Сердце все еще бешено колотилось — не из-за Драко, а из-за затянувшегося эха него. Тома. Хранилища. Драко застонал, поднимаясь, кашляя и сплевывая кровь на землю. — Ты—ты исчезла. Ты исчезла в этой штуке, а потом—потом он— Палочка Гермионы уже была в руке, но висела вдоль тела. Пальцы дрожали. — Ты это видел? Глаза Драко метнулись к ней. — Видел? Я это почувствовал. Это хранилище — это была не просто магия. Это был он. Такое чувство, будто он был там живой. Гермиона не ответила. Драко встал, его тело тряслось. — Ты вошла в это место, как в святилище. Как будто ты там была своя. — Так и было. Лицо Драко исказилось. — Ты была своя? В гробнице проклятой магии и кровавых рун? Голос Гермионы теперь был твердым. — Она не была проклята. Драко рассмеялся, горько и резко. — Ты безумна. Ты безумна. — Я пытаюсь во всем этом разобраться не меньше твоего! — закричала в ответ Гермиона. — Я не хотела, чтобы всё это случилось. Если бы вы, придурки, не похитили меня, ничего бы этого не было! Палочка Драко теперь была в его руке, но не поднята. — Что он с тобой сделал? Какого хрена происходит между вами? Она почувствовала жжение на внутренней стороне запястья. Посмотрев вниз, она увидела метку, которой раньше не было. Сферы, входящие друг в друга — почти как метка Пожирателя смерти, но золотая, красивая. Она искрилась на ее коже, словно каскадом вливалась в вены, и на краткий миг — это ощущалось как Том. Она чувствовала, как она пульсирует под кожей. Связь. Обещание. — Он не делал ничего, чего бы я не позволила. Драко отшатнулся. — Ты позволила это? Гермиона встретила его взгляд. — Я выбрала это. Голос Драко дрогнул. — Почему? Гермиона шагнула вперед. Хотя логика подсказывала ей остерегаться его, ее сердце все еще оставалось на месте. — Потому что я не пытаюсь остановить его. Я пыталась спасти его. Тишина упала, как молот. Драко смотрел на нее, ошеломленный, а затем безумно рассмеялся. — Ты думаешь, он хочет, чтобы его спасали? — Я думаю, он не знает, что это значит и чего он хочет. Палочка Драко дрогнула. — И что? Ты думаешь, ты его искупление? Гермиона не дрогнула. — Я думаю, я его связь. Драко уставился на метку на ее запястье, которую она теперь слегка касалась, взгляд, полный чистой злобы и отвращения. — Что это между вами? Кто ты для него? Гермиона открыла рот — но звука не вышло. Она больше не знала. Знал ли он когда-нибудь? Драко увидел ее неуверенность. — Ты даже не можешь сказать, но при этом связана с ним. Гермиона вздохнула, зная, куда привели ее действия. — Да. Драко отступил назад, в его глазах появился ужас. — Ты отмечена. Как я, как одна из нас. — Я избрана. Это произошло из-за связи нашей магии, а не потому, что я рабыня, как ты. Драко закричал. — Ты потеряна! Глаза Гермионы сверкнули. — Я обретена! Воздух изменился. Они оба замерли. Рябь магии растеклась по комнате, тонкая и острая, как лезвие. Она гудела по их коже, вибрируя сквозь половицы, сквозь стены, сквозь их кости. Сама атмосфера сотрясалась от пульсации магии, казавшейся древней. — Что это было? — Гермиона балансировала руками. Глаза Драко сузились. — Как ты думаешь? Это он. Он вливает свою магию в Землю. Повернув свои штормовые серые глаза к Гермионе, Драко выглядел убийственно. — Я не знаю, что произошло между вами двоими в этом проклятом Хранилище до того, как мы туда попали, но произошло что-то монументальное, и теперь—теперь он другой. Он не просто опасен, он сосредоточен. У Гермионы перехватило дыхание. — Что ты имеешь в виду? Губа Драко скривилась. — Я имею в виду, что он больше не кричит в пустоту. Он не разваливается. Он строит. Планирует. И это началось в тот момент, когда ты исчезла. Сердце Гермионы болезненно забилось о ребра. — Я не просила его делать это. — Херня! — Палочка Драко теперь тоже была наготове, побелевшими костяшками сжимая ее. — Тебе и не нужно! Мы оба только что это почувствовали. Он просачивается в землю, в пустоту неба. Магия трещала в воздухе, как молния. Думаешь, я не узнаю сдвиг, когда чувствую его? Глаза Гермионы расширились. — Сдвиг? Драко кивнул, палочка теперь была направлена на нее. — И он связан с тобой. Гермиона отшатнулась на шаг, мысли лихорадочно метались. Она вспомнила, как горела грудь, когда она проснулась, как ее магия хлынула, словно ее тянули через сито. Она не творила никаких чар; она думала, это чувство вины от того, что оставила его — но она что-то почувствовала. Что-то древнее. Что-то его. — Я не просила тебя приходить. Я не пытаюсь сделать мир еще более опасным. — Защищалась она. Драко горько рассмеялся. — Неважно. Теперь ты ось. Он вращается вокруг тебя, как гребанная планета. Пальцы Гермионы сжались на палочке. — Тогда уходи. Убирайся от меня. Мне не нужна твоя помощь. Выражение лица Драко исказилось. — Думаешь, я хочу помогать тебе? После всего? После того, как ты выбрала его вместо нас? — Я не выбирала его! — закричала она. — Я пыталась спасти его! И я никогда не выбрала бы тебя вместо кого-то, тем более его. — Ты пыталась исправить его, — прошипел Драко. — Словно он был сломанной игрушкой, которую можно сшить любовью и логикой. Но он не сломан, Грейнджер. Он раздробил себя сам. Голос Гермионы упал до низкого и опасного. — А ты думаешь, ты лучше? Думаешь, ты не такой же искаженный, не такой же соучастник? Палочка Драко дернулась. — Поосторожнее. — Нет, — сказала она, шагнув вперед. — Давай перестанем притворяться. Тебе это нравилось. Тебе нравилось быть рядом с огнем. Тебе нравилось смотреть, как он горит. Ты годами раздувал пламя его разрушения, так что кончай! Челюсть Драко сжалась. — Я делал то, что должен был. — Тебе это нравилось! Ты и твоя чокнутая семейка и друзья были проклятием нашего мира! Сила в числе, и вы, придурки, выстроились в ряд, как послушные, пустые рабы! И это стало точкой невозврата. — Экспеллиармус! — закричал Драко, и Гермиона едва увернулась, откатившись в сторону, когда заклинание разнесло стену за ней. — Протего! — парировала она, щит поймал его следующее проклятие, но сила удара отбросила ее по полу. Теперь они кружили друг вокруг друга, палочки наготове, глаза прикованы. — Оглохни! — Дефлекто! — Конфринго! Взрыв разбросал обломки, и Гермиона нырнула за разбитый шкаф, тяжело дыша. Ее рука кровоточила, порез от летящего осколка дерева. Голос Драко эхом разнесся по разрушенному убежищу. — Думаешь, ты героиня в его истории, да? Думаешь, можно просто ворваться в его долбанную жизнь и магическим образом снова сделать его человеком? Аппарировав ближе, он схватил ее за воротник рубашки, когда она дернулась против него. — Он никогда не был человеком, Грейнджер, — он оскалил мерзкую улыбку. — Ты влюбилась в бугимена. Гермиона встала, ярость пылала в глазах. — Я не хотела, чтобы все зашло так далеко. — Тогда надо было убить его, когда был шанс. Голос Гермионы дрогнул. — Я не могла. Я бы не смогла. Я не могу. Драко оттолкнул ее; палочка нацелена в сердце. — Тогда, может, мне убить тебя. Гермиона не дрогнула. — Тогда давай. Драко колебался. И это колебание было всем. Палочка Гермионы дернулась. — Инкарцеро! Веревки вылетели, обвивая руки и ноги Драко, швыряя его на землю. Он боролся, рыча. — Думаешь, это что-то меняет? Гермиона опустилась на колени рядом с ним, ее лицо в дюйме от его. — Нет, — мягко сказала она. — Но это кое-что доказывает. Дыхание Драко было прерывистым. — Что? — Что я тебе небезразлична. Он смотрел на нее, глаза широко раскрыты, грудь тяжело вздымалась. Схватив его за волосы на макушке крепким кулаком, она притянула его лицо к своему. — Оставь свое проклятие при себе. Я не прошу ни оправданий, ни милости. Ты просто ревнуешь, и я не просила тебя приходить. Ты вцепился в меня, как и во всё и всех вокруг, стоит тебе увидеть проявление великой силы. У меня есть место только для одного монстра в жизни, и это не ты. Резко отпустив его, он зарычал, ударившись об пол. А затем, медленно, веревки растворились. Гермиона сняла заклинание. Она встала, отступая. Драко сел, потирая запястья. — Ты дашь себя убить. Похоже, он решил проигнорировать всё остальное, что она сказала. Гермиона небрежно пожала плечами. — Возможно. Но я прослежу, чтобы ты умер первым. — Он не перестанет тебя искать, — прокомментировал Драко, вставая. — Если ты думаешь, что вырвалась из лап Волдеморта, ты тупее, чем я думал, а это, добавлю, довольно тупо. Гермиона ничего не сказала, наконец осматривая их окружение. Это была хижина, которую Орден использовал для припасов. Припасы теперь были исчерпаны, и хижина разваливалась. Маленькая деревянная рыбацкая хижина на побережье бурного моря Шотландии была изолированной и унылой. Идеальное укрытие. Совершенно пустое укрытие. — Я знаю, что он будет искать меня, — Гермиона закатила глаза. Но хотела ли она, чтобы ее нашли? Ее сердце умоляло «да», логика говорила «нет». Но он может умереть… Он может умереть без меня — без моей крови. Ты действительно готова с этим смириться? Нет. Ни капельки. Но он был ужасающим. А она была всего лишь девятнадцатилетней девушкой, которая нырнула слишком глубоко и слишком быстро и теперь получает кессонную болезнь от слишком быстрого подъема. Мужчина, которого она видела высасывающим сущность Дамблдора, был поистине жутким. Оболочка человека, которого она успела полюбить. Но Том — Волдеморт — всегда был жесток. Он всегда был порочен. Его методы пыток и причинения вреда не знали границ. Она испытала это на себе. Была ли ее вина в том, что она поверила, что он человек? Человек, которому всего 25 лет? Он всегда показывал свое истинное лицо. Он дал ей краски своей расколотой души, чтобы она рисовала, а она швырнула их ему в лицо. Чувство вины и скорби сжало сердце, когда она ощутила всю тяжесть своего предательства. Принятие было тем, чего она жаждала, и она даже не дала его взамен ему. Но куда идти отсюда? Что изменится, если она вернется? Хочет ли она, чтобы что-то изменилось? Была причина, по которой он сделал то, что сделал, почему он хотел магических сил Дамблдора и всех остальных ведьм и волшебников, запертых там. Драко уже начал разбирать хижину в поисках любых ресурсов, которые могли быть оставлены предыдущими членами Ордена, в то время как Гермиона смотрела на бурную Атлантику за прибрежным утесом.