В краске только мы

День — хуйня с самого начала. Антон ненавидит опоздания даже больше, чем заправочный фастфуд, осуждает людей, не умеющих правильно распределять своё время, и презрительно кривится на их попытки оправдаться, но сегодня всё работает против него: он впервые в жизни застревает в лифте, ломает кнопку вызова диспетчера (нехуй делать их такими хлипкими!), с третьей попытки дозванивается с мобильного, а в ответ на яростную тираду слышит лишь равнодушное: «Ожидайте». Измерив квадратную кабину шагами раз триста за почти сорок минут, в рифму наорав на всех, кого угораздило позвонить ему с вопросом: «Антон Андреевич, вы где?» и едва справившись с желанием разбить телефон о физиономию явно нетрезвого «спасателя», который всё же явился, за руль он садится, опоздав на съёмки уже почти на час, а, значит, как никогда взбешённым. По пути, конечно же, сначала тащится в пробке, в попытке минимизировать временной ущерб торопится и проезжает на красный, получает штраф и окончательно исчерпывает лимит терпения к миру. На студию он влетает злым, как стадо голодных буйволов, и мысленно готовится растерзать первого попавшегося ему на пути придурка. Телефон в кармане разрывается от входящих, пока он несётся по коридорам, проклиная людскую тупость, и уже почти добирается до гримёрки, когда в него на полном ходу врезается что-то белое и высокое. От силы удара его отталкивает к стене, но руки автоматически хватаются за одежду потенциального самоубийцы — белый халат, как оказывается при ближайшем рассмотрении, и тем самым удерживают в вертикальном положении их обоих. Утомлённый хронологией событий, умудрившихся вместиться в одно проклятое утро, Антон прикрывает на секунду глаза и сквозь сжатые зубы цедит: — Да что за день-пиздень. Человек, которому не повезло помешать ему благополучно добраться до гримёрки, в ответ лишь невнятно пищит. Приходится выдохнуть и посмотреть, кто это тут разгуливает по коридорам, не глядя по сторонам. Антон разжимает челюсти, готовясь выплеснуть на несчастного всю накопленную за отвратительное утро ярость, но взгляд встречает испуганные голубые глазищи на побледневшем лице, и тирада застревает в горле, словно кусок плохо прожаренного стейка. — П-п-простите. Хотя дрожащий голос своей высотой способен ввести в заблуждение, торопыга однозначно оказывается мужчиной. Он робко пытается отодвинуться и вырваться из захвата, но Антон, с любопытством его рассматривающий, не думая сжимает руки сильнее — пальцы впиваются в чужое тепло на боках, и незнакомец тут же послушно замирает, словно мышонок перед ловушкой, в которую уже попал его длинный хвост. Антон на секунду отрывается от притягивающих глаз и окидывает взглядом весь силуэт. Халат на мужчине застёгнут неправильно — верхняя пуговица пропущена, из-за чего дальше всё идёт наперекосяк — почти как у Антона сегодняшний день. Карманы оттопыриваются из-за чего-то похожего на персики: Антон принюхивается — и да, там явно лежат фрукты, причём судя по насыщенности запаха не все из них сумели пережить их тесное знакомство. Длинные пальцы испачканы в чём-то разноцветном, словно у ребёнка, секунду назад раскрашивавшего мелками асфальт. Прозрачные пластиковые очки, висевшие ранее, видимо, на голове, из-за столкновения перекрутились и качаются на верёвочке на одном ухе. Любопытный экземпляр, ничего не скажешь, но самым интересным в незнакомце оказывается лицо. Яркие голубые глаза, похожие на упавшее в ледяное озеро небо, смешной нос, искусанные губы, россыпь родинок как на любимом в детстве печенье с шоколадной крошкой. Что-то чувствуется в нём непостижимо искреннее, открытое, и Антон, привыкший запираться на все замки и демонстрировать окружающим лишь свою вспыльчивую агрессивную часть, как-то вмиг, с несвойственным ему смирением, осознаёт: тянет к этому странному незнакомцу просто безудержно. — А-а-антон А-андреевич, о-отпустите. Осознав наконец, что он продолжает неприкрыто пялиться с расстояния в несколько сантиметров и держать незнакомца за талию, Антон его отпускает. Тот отпрыгивает, едва не путаясь в длинных ногах, из-за чего и так висевшие на честном слове очки слетают на пол. Антон наклоняется, чтобы их поднять, и сталкивается с мышонком ещё раз — на этот раз лбами. Ауч. Если тенденция сохранится, то до конца дня ни один из них не доживёт. Ну, или не доживёт как минимум Антон, учитывая обстоятельства. Впрочем, сейчас важнее другое — мышонок знает его имя. Не то чтобы Антон личность неизвестная, нет, его шоу стабильно держится в топе проектов канала, периодически уступая лишь Па и Швепсу, а его лицо за пару лет успело примелькаться даже тем, кто этого не хотел. Хорошо, что образ у него совсем не дружелюбный, из-за чего он часто замечает перешёптывания и взгляды в свою сторону в магазинах и других общественных местах, но подходить люди рискуют редко. Как бы там ни было, «знают все» и «знает мышонок» — понятия всё-таки разной весовой категории, пусть этой самой категории полчаса назад не существовало даже в планах. Это как полкило свежайшей мраморной говядины и кусок перемороженной посиневшей курицы, пролежавшей в морозилке целую вечность — сравнивать могут лишь невежды. — Знаешь меня? А сам-то ты кто, мышонок? — Вас все знают. Он говорит это и тут же краснеет щеками — трогательно и мило, как будто хотел сказать совсем другое, а непослушные три слова вырвались сами, без спроса, и это, видимо, настолько ужасно, что он убегает прочь, так и не ответив на второй вопрос. Антон провожает его взглядом и улыбается, забывая о плохом утре, опоздании и съёмках. Очаровательный мышонок. Много времени, чтобы узнать о нём всю необходимую информацию, Антону не требуется. Мышонка зовут Арсением, и он — ведущий нового научно-популярного шоу на их канале. Антон так и не понимает, Научпопов — это его настоящая фамилия или псевдоним, потому что свидетели путаются в показаниях, зато он смотрел «Теорию большого взрыва» и тут же словил ассоциацию с профессором Протоном. Арсений как будто его молодая и нежная версия. Впрочем, этот мышонок оказывается не так прост, как может показаться на первый взгляд. Антон в людях разбирается отлично, но Арсению удаётся удивить даже его, и собрать все части головоломки под названием «Арсений Научпопов» оказывается гораздо сложнее, чем можно было ожидать. Зато очень интересно. Сначала он наблюдает за новеньким издалека. Зачем? У него нет ответа на этот вопрос. Вернее, чисто теоретически он имеется, но Антону заранее не нравится, поэтому он предпочитает в опасную сторону не думать. Просто веселье, да. Среди залакированных во всех смыслах других ведущих Арсений выделяется живым цветком среди пластиковых рисунков, и наблюдать за ним оказывается очень интересно, как и за его взаимодействием с коллективом. Диброва Арсений немного побаивается, как и Шепса, хотя как будто по диаметрально противоположным причинам, зато Секретов заставляет его улыбаться — зрелище это до того волшебное, что, увидев его в первый раз, Антон просто завис. Шастумник перед рассуждениями Научпопова теряется, Огуревич неосмотрительно упоминает свою рассаду на даче, получает десятиминутный монолог на тему: «А вы знали, что корнеплоды…», во время которого засыпает стоя, как лошадь, но успевает проснуться к финалу и в итоге преисполняется к Арсению каким-то почти отеческим теплом. Попой и Прайс под его суровым взглядом так и не заканчивают ни одну из своих претенциозных английских шуток, чему Антон искренне рад. Как ни странно, лучше всего Арсений общается с Па, хотя двух более непохожих друг на друга людей рядом сложно представить. Нет, Антон не долбоёб и не считает, что Па способен говорить лишь о танцах и рубашках без пуговиц. Более того, он точно знает, что у того два высших образования и собственная танцевальная студия в центре, пользующаяся огромной популярностью, а темы, на которые он способен свободно рассуждать, иногда ставят в тупик даже Шастумника. Может, на этой почве они и сошлись? Оба заставляют собранного и холодного ведущего некрасиво краснеть пятнами и без конца протирать очки салфеткой. Может, дело в чём-то ещё или они просто нашлись, с первого взгляда и слова почувствовав друг к другу ту симпатию, которая делает общение комфортным. Как бы там ни было, Антон вместо ревности не может не ощущать странное тепло в груди, когда видит, как эти двое расслабленно болтают или уходят куда-то вместе. Наверное, подсознательно он ждал, что мышонок не впишется, слишком он на первый взгляд выделялся, заставляя вспоминать школьные годы и то, как относились к так называемым «ботаникам» другие ученики. Люди вылезают из-за тесных парт, но порой тянут за собой во взрослую жизнь все самые худшие примеры. Он бы, конечно, не остался в стороне, случись у них на канале что-то подобное, но хорошо, что всё в порядке и без этого. Самого Антона Арсений поначалу старательно избегает. Это было бы обидно, не будь так комично. Он забавно ойкает и совсем не изящно убегает, стоит ему увидеть его вблизи, и Шампур понятливо не пытается давить. Только приучает к своему виду осторожно, мелькая то тут, то там. Они работают на одном канале, в конце концов, Антон же не сталкер, а то, что раньше он ухитрялся с другими ведущими почти не пересекаться, а теперь исправно посещает все совместные мероприятия, ничего не значит. Просто развлекаюсь, говорит он себе. Любопытство, ничего больше. К его причудам давно привыкли, поэтому никто не удивляется, увидев Шампура в местах, которых он раньше успешно избегал. Может, и вовсе не замечают. Только Па один раз ловит его за разглядыванием Научпопова на корпоративе, понимающе усмехается и подмигивает, на секунду лишая Антона самообладания, а остальным как будто плевать, и всех это устраивает. Наблюдая за Арсением дальше, Антон сначала задаётся вопросом, как он справляется с ведением шоу, но потом попадает к нему на съёмку в качестве зрителя — репутация и статус решают всё. В зале садится максимально далеко, накидывает на голову капюшон, чтобы слиться с толпой и ничего мышонку не испортить — и, заворожённый, сидит все съёмки почти не дыша. Тихий, робкий даже в обычной жизни, в экспериментах Арсений загорается, сверкает и может осадить любого сомневающегося или просто невоспитанного собеседника. Когда гостями приходят скептики и выбешивают Антона с первой же секунды своего нахождения на сцене, Арсений держится уверенно и уничтожает их медленно и неотвратимо. Антону каждый раз хочется встать во весь свой немаленький рост и закричать: «Браво!», но он держится и просто аплодирует вместе со всеми. Каждое наблюдение за ним Антон бережно собирает в копилку, чтобы из разрозненных деталек сформировать целостный образ. Арсений Научпопов, как и любой человек, складывается из мелочей, как важных и фундаментальных, так и забавных и на первый взгляд не имеющих значения, но рассказывающих о нём гораздо больше, чем скупые факты. Очки, которые он забывает снимать после съёмок и ходит в них, пока кто-нибудь не скажет ему об этом. Стикеры, которые он наклеивает на все горизонтальные и не очень поверхности. Иногда Антон думает, что Арсений бы и на людей такие повесил, если бы ему позволили. На них никогда нет чётких и понятных обозначений, только какие-то графики, формулы и иероглифы. Он несколько раз видел, как возле этих стикеров с задумчивым видом переговаривались Дибров и Шастумник, и это, кажется, было тем редким случаем, когда они не перекидывались завуалированными оскорблениями и не пытались утопить друг друга в сарказме. Если так пойдёт и дальше, мышонку можно будет присваивать звание главного миротворца канала, потому что эти двое собачились с полной самоотдачей уже несколько лет и как будто прекращать не собирались. Антон однажды грешным делом подумал, что это у них такой агрессивный флирт, но дальше его воображение отказалось работать. Так или иначе, Арсений явно является загадкой не только для необъективного Антона. Ушные капли, которые он зачем-то таскает с собой, хотя вроде бы не имеет проблем с ушами. Во всяком случае, Антон ни разу не видел, чтобы он их использовал. Манера неосознанно размахивать руками, когда сильно о чём-то задумывается. Антон так однажды едва не получил по носу, заходя в общую гримёрку, но успел перехватить тонкое запястье и с трудом сдержал улыбку, когда Арсений, очнувшись, увидел его так близко и покраснел, а потом аккуратно, миллиметр за миллиметром, освободил свою руку из расслабленной хватки и умчался в противоположный угол, где как раз отдыхал Па. Привычка благодарить всю съёмочную команду после каждого мотора. Причём он знал и называл по именам всех, от операторов до помощников гримёра, и Антон, который за семь лет работы здесь запомнил лишь тех, с кем непосредственно взаимодействовал, даже чувствует по этому поводу некоторое подобие угрызений совести. Антон терпеть не может местную столовую, но начинает в неё ходить, потому что узнаёт, что Арсений всегда там обедает. Ему стоит колоссальных усилий не кривиться в отвращении, видя пюре с комками размером с булыжник, пережаренные до хруста куриные ноги и непонятного происхождения колбасу на бутербродах под плёнкой. Он берёт кофе — мерзкий, растворимый три в одном, и, помявшись, вроде бы безобидно выглядящую булочку, которая на поверку оказывается сухой и мало того, что испечённой с нарушением всех правил, так кто-то ещё и явно сэкономил и положил в тесто дешёвый маргарин вместо качественного масла. Антону хватает одного такого обеда, чтобы начать приносить своё. И, казалось бы, зачем тогда тащиться в столовую, если можно, как и раньше, вкусно поесть в собственной гримёрке, выбитой когда-то всеми правдами и неправдами, где нет никого постороннего и не пахнет подгоревшей капустой? Ответ простой, хотя и неожиданный — с некоторых пор он обедает не один. До этого он пару недель садился у окна и краем глаза наблюдал за мышонком и Па, которые обычно устраивались в соседнем ряду. Нет, он, конечно, делал вид, что полностью увлечён едой и телефоном, но не был уверен, насколько правдоподобно это выглядит. Антон и элитный флирт всё-таки максимально друг от друга далеки, ему кто-то говорил даже, что его заинтересованные взгляды легко можно приравнять к поведению маньяка, выслеживающего очередную жертву. Преувеличение, конечно, хотя, если подумать, внимание двухметрового широкоплечего мужика в некоторых случаях определённо может вызывать тревогу. Но это всё — нюансы, а важно лишь то, что однажды, когда он идёт к своему столику мимо двух Арсениев, Па зовёт его к ним присоединиться. Удержать вопросы у Антона получается, а вот взлетевшие брови — нет, судя по улыбке Па, но, переведя уточняющий взгляд на мышонка, он неожиданно замечает, что тот чуть ли не впервые смотрит на него открыто и прямо, практически без смущения, если не считать чуть порозовевшие кончики ушей. Разумеется, Антон соглашается, он же не дурак. Сначала это странно и как будто бы неловко для двух из трёх присутствующих, но оставшаяся одна треть умеет вести монологи так, что они кажутся оживлёнными диалогами. Потом Антон и сам включается, поддаваясь обаянию Арсения и его разностороннему кругозору, а параллельно то и дело косится на мышонка, который слушает их с таким видом, словно находится на научной конференции и вот-вот достанет блокнот, чтобы делать пометки. Блокнот, кстати, в итоге и правда появляется, но не для записей, а для того, чтобы ещё больше свести Антона с ума, но до того момента проходит не одна неделя, а гораздо раньше случается неожиданный, но очень судьбоносный поворот. Не то чтобы Антон такой коварный планировщик или верит в нелепость про «путь к сердцу мужчины лежит через желудок», хотя отрицать значение и важность вкусной еды не стал бы ни один даже самый посредственный повар, а он таковым не является. Дело совсем не в этом. И никакая это не забота и уж тем более не попытка впечатлить кого бы то ни было. Просто сложно наслаждаться свежайшим салатом с заливкой по собственному рецепту, когда приятные люди, в компании которых ты обедаешь, вяло жуют майонезное безобразие хорошо если трёхдневной давности. Антон всё-таки человек, а не насадка для мяса из нержавеющей стали, как несмешно шутят некоторые его коллеги, и вполне способен на сострадание, ведь питаться в этой столовой и не страдать не может никто. А то, что это одновременно продемонстрирует его с сильной стороны, лишь приятный бонус. Поэтому он собирается угощать обоих Арсениев тем, что приносит на обед — потихоньку, сначала — под видом «сделал больше, чем съем, может, хотите?». Они не отказываются, Па хвалит, Арсений молчит, но съедает всё до последней крошки, и на следующий день Антон приносит ещё. Экспериментирует, пробует на них как проверенные рецепты, так и новые, не забывая напоминать, что они — его важная тестовая группа, подмечает реакции и воспринимает это своим личным вызовом. Рыбу, например, оба Арсения едят, но с таким видом, что Антон выбрасывает её из своего эксклюзивного угощательного меню раз и навсегда. Салаты Па предпочитает полегче и с минимумом ингредиентов, но поострее, а мышонку заходят необычные сочетания. Особенно он восторгается соседством мяса и фруктов, и Антон подозревает, что он явно из тех извращенцев, что любят пиццу с ананасами или с грушей, и собирается однажды это проверить. Но в целом они оба оказываются из категории людей, которых Антон называет «бутербродная семья»: если есть выбор между основным блюдом и какой-нибудь закуской типа брускетты или сложноначинённых рулетов, они выберут именно её. Антон в этом, как и во многом другом, впрочем, специалист, так что рад стараться. Иногда, если позволяет свободное время и есть вдохновение, он даже балует их десертами, и так искренне его тортам не радовался, кажется, никто за всю его жизнь. Где-то в процессе их гастрономического путешествия мышонок оттаивает — и с этого момента Антон получает возможность ловить и собирать драгоценные мгновения его внимания и непосредственной живости. Он открыто выражает восторги по поводу блюд, делится рабочими планами, хихикает на предложение Арсения научить его танцевать — после того, как сам восхищается его выступлениями. Их совместные обеды становятся уютными и слишком ценными, чтобы проходить среди посторонних, и в какой-то момент Антон предлагает собираться в перерывах в его гримёрке. Официальная причина — возмущённые взгляды работников столовой, которым не нравится его игнорирование правил на принесение еды извне, но на самом деле на это ему плевать, да и кроме косых взглядов они никак не рискнули к нему обратиться, а вот иметь возможность слушать мышонка в тишине, чувствовать его рядом, наблюдать за их шутливыми спорами с Па в более закрытом и спокойном пространстве — это то, что ему жизненно необходимо. Все единодушно принимают это предложение, и с тех пор его личная гримёрка, которую он оберегал от посягательств кого бы то ни было столько лет, наполняется жизнью. Без взглядов со стороны Арсений расслабляется сильнее — оказывается, ему это нужно было даже больше, чем Антону, и если бы он знал, то предложил бы переселение гораздо раньше. При более близком общении оказывается, что мышонок не признаёт духи, но от него всегда приятно пахнет. Иногда это цитрусы — апельсины Антону нравятся, заставляя вспоминать об испанских десертах и бабушкином варенье, а вот с лимонами подружиться не удалось. Ситуация тогда вышла неловкая: Арсений улыбнулся ему своей тихой, тайной улыбкой и впервые подошёл ближе сам, не дожидаясь шага навстречу, а Антон вдохнул насыщенный жёлтый запах и расчихался так сильно и громко, что у него потекли слёзы. Арсений ещё распереживался, помог дойти до уборной, чтобы умыться, а у Антона язык не повернулся сказать, что это из-за него всё происходит. Да и как тут говорить, когда он держит тебя под руку и взволнованно рассматривает огромными глазищами, на дне которых бушует самое красивое море. Правда, больше от него лимонами ни разу не пахло, так что, может быть, он всё-таки и сам догадался, в чём было дело. В другие дни это не цитрусы, а что-то хвойно-лесное, разное и странное, то горчащее на языке, то переносящее прямиком в Новый год, то освежающее, как утренняя роса на опушке, но ему идёт, а Антон в такие моменты и впрямь чувствует себя где-нибудь на природе, чтобы тихо и тепло, и рядом никого, кроме мышонка — в смешной шапке, с румяными от холода щеками и чашкой горячего чая в руках. Но чаще всего от него пахнет лавандой — тихой, спокойной, такой, которая не для десертов и выёбистого кофе, а для сна дома — безопасного, комфортного и уютного. Арсений и сам такой: он не про крик, не про злость или негатив, не про пустоту, замаскированную шумом, а про интерес, про тепло и честность, про любопытство и уникальность. Антон рядом с ним незаметно, но неотвратимо становится мягче и сам. Он этого не замечает поначалу, сфокусированный на Арсении, зато видит Поз, который сначала в ответ на срочную просьбу забрать Савину из школы получает: «Без проблем», а после того, как задерживается, вместо крика оказывается накормлен вкусным ужином. Он даже трогает его лоб, приговаривая: «Антоша, ты не заболел?», а после того, как Антон смеётся на это, прищуривается и спрашивает: «Неужели и адский шеф-повар наконец познал ангельскую благодать?», что звучит ещё забавнее, пусть и недалеко ушло от правды. Он бы и хотел рассказать Диме об Арсении подробнее, но всё, что он чувствует и делает, не получается облечь в слова. Он не знает, как говорить, например, о том, что Антон не всегда понимает суть шутки, потому что у Арсения оказывается очень своеобразное чувство юмора, но звучащий следом переливчатый смех не оставляет ни шанса остаться равнодушным. Или о том, что вчера Арсений смотрел на него несколько минут подряд, а Антон под этим взглядом впервые в жизни чувствовал смущение от чужого внимания. Или о том, что Антон впервые за последние годы так чётко замечает не просто человека — отдельный мир, прекрасную планету, где всё непонятно, но очень интересно. И он не понимает, как существовал раньше в космическом одиночестве, как кружился сам по себе, без спутников, а теперь стал им — и чувствует себя как никогда правильно. Может, и о том, что в нём ни разу не было столько нежности по отношению к другому человеку. Он поначалу даже теряется, не умея ею управлять и делиться, не зная, какие границы отделяют дружеское общение двух коллег и что-то большее, сокровенное и желанное, а Арсений порой ведёт себя так, что Антон почти верит во взаимность. Иногда он даже касается — сам, и словно проверяет реакцию, причём не Антона, а свою. Антон готов быть объектом эксперимента сколько угодно, только бы итоговые выводы оказались положительными. Он всё равно пытается этим поделиться, сбивается и возвращается к началу, потом злится на неповоротливый язык и выдаёт какую-то сумбурную выжимку, но Дима, кажется, всё равно понимает самое главное, потому что когда они прощаются, он обнимает его крепче обычного и говорит, что рад за него. Антон, если честно, за себя рад тоже, потому что даже если ничего большего, чем есть сейчас, не случится, эти месяцы всё равно воспринимаются как пробуждение от очень долгого сна. Па больше ему не подмигивает, ни единым словом не касается темы интереса Антона ни когда они втроём обедают, ни если встречает его одного. И Шампур, поначалу напряжённый из-за того взгляда на корпоративе и вероятности, что кто-то пересёк невидимую черту и заглянул в то личное, которому он даже сам ещё не мог дать названия, перестаёт ждать подвоха. Тот вспоминает об этом лишь однажды, как бы между делом сообщая, пока мышонок отходит за своим забытым телефоном. — Если ты его обидишь, я тебе шампур в задницу затолкаю, понял? Чтобы соответствовал. И это не метафора. Он в этот момент одет в нежно-розовый костюм, делающий его похожим на зефирное облако, но Антон верит, что Па так и сделает. Мышонок заслуживает того, чтобы о нём заботились, поэтому Антон даже не сердится на эту угрозу, только улыбается, чем, кажется, приводит Па в ступор, и обещает, что сам за него кого хочешь обидит. На этом некое подобие знакомства с родителями как будто заканчивается, и они оба остаются довольными друг другом в этом важном вопросе. Словно получив подтверждение Антоновой безвредности, Па постепенно начинает уходить с уже традиционных обедов раньше, оставляя их вдвоём. Антон понимает, что именно он делает, но не понимает, зачем. Они вроде бы выяснили что-то насчёт Антона и его намерений, Арсений как будто бы дал добро, но зачем ему помогать? Зачем давать возможность к сближению? Предположить, что это мышонок его попросил, было бы легко, но чересчур неправдоподобно. Он Антона, кажется, и правда больше не боится, и с огромной натяжкой их можно назвать хорошими знакомыми, а не просто коллегами, но даже до дружбы здесь как будто пока слишком далеко, а уж до романтических отношений — как пешком до Мордора в одиночестве. При условии, конечно, что мышонок в принципе интересуется другими людьми в том самом смысле, тем более — мужчинами, потому что пока он ни в чём подобном замечен не был и на вопросы о личной жизни всегда отшучивался и переводил тему. Потом Па и вовсе заявляет, что садится на диету, а Антон слишком вкусно готовит, чтобы держать себя в руках, поэтому он больше на совместные обеды ни ногой, а то его брюки скоро разойдутся по шву прямо во время танца. Антон думает, что на этом закончатся и сами посиделки, но мышонок приходит к нему в гримёрку снова и чувствует себя вроде бы вполне непринуждённо, хотя иногда всё равно краснеет. Впрочем, Антон не уверен, что это не реакция на его слишком пристальное внимание, с концентрацией которого он ничего не может сделать, так что пусть бросит в него сковороду тот, кто ни разу не глазел на кого-то, кто ему интересен. И пока у него есть возможность смотреть на мышонка вблизи, подмечая детали, он возьмёт от неё всё. Поэтому что бы ни двигало Па, он ему искренне благодарен. Арсений одновременно и будоражит его, уже забывшего, а, может, никогда толком не знавшего, что это такое — чувствовать что-то особенное к другому человеку, и успокаивает его. Антон мог бы обманываться дальше, но он знает, что это не просто любопытство. Никогда только им, наверное, и не было, разве что во время самой первой их встречи, и иногда это привычно и почти легко, словно мышонок встроился в распорядок его дня и теперь является частью его жизни по умолчанию, но иногда — трудно и выматывающе, потому что Антон не знает, будет ли что-то ещё, изменятся ли их отношения, есть ли финал у этого фильма, или это сериал, новый сезон которого никогда не выйдет из-за того, что у продюсеров деньги закончились. Ему быстро становится мало перерывов между съёмками и украденных моментов в течение дня. Мало смеющегося Арсения, любопытного Арсения, Арсения, который проспал и приехал на студию в разных ботинках, Арсения, который в ходе эксперимента умудрился облиться какой-то зелёной жижей и два дня не мог сниматься, потому что его салатовый нос не замазывался никаким гримом и был заметен через камеру. Арсения, который носит в чехле телефона билеты на поезд, иногда красит ногти маркером и разговаривает со всеми встречающимися на его пути кошками, называя каждую «Мисс умилительная кошка». Антон очень не хочет всё испортить или показаться навязчивым, но в один из дней он не выдерживает и, волнуясь, зовёт Арсения на завтрак в выходной в свой ресторан — не чтобы покрасоваться, просто только там он уверен на сто процентов в качестве продуктов и блюд, а мышонок достоин самого лучшего. Он почти готов услышать отказ, но Арсений без раздумий соглашается и в назначенное время переступает порог его самого первого «Noix». В белой рубашке, тёмных джинсах и с уложенными волосами, и оторвать от него взгляд оказывается ещё сложнее, чем обычно, поэтому Антон почти не ест, только смотрит на кудрявящиеся не так сильно, как у него самого, но зато гораздо красивее, волосы, хмурящиеся брови — Арсений всегда так делает, когда пробует новое блюдо, как будто оценивает его не просто по принципу «вкусно-невкусно», а с точки зрения важности для всего человечества, и Антон, который во всех смыслах всегда вертел на своём шампуре все недовольные отзывы, очень хочет, чтобы ему понравилось. Подобные завтраки быстро становятся традицией, а каталог наблюдений Антона пополняется самыми разными фактами касательно одной конкретной области. Он и раньше замечал за собой особое внимание к тому, как Арсений ест, но списывал это больше на профессиональный интерес, однако наедине или в обстановке собственного заведения это ощущается гораздо концентрированнее и более волнующе. Когда Арсений пьёт какао, обязательно с зефирками и корицей, у него чаще всего остаются молочные усы. Антону хочется их слизать, но он вежливо протягивает салфетку. Арсений всегда размазывает сливочное масло по тосту таким тонким слоем, что его практически не видно. Будь на его месте кто-то другой, Антон бы подумал, что человек считает калории или выпендривается таким образом, но Арсений мыслит иными категориями, очевидные догадки в его случае неуместны. Это похоже на ритуал, который должен был превратиться в обыденность и привычность, тем более, для Антона, за свою карьеру успевшего сточить не одну сотню ножей и использовать для рецептов примерно тонну сливочного масла, но почему-то ими так и не становится. Он каждый раз залипает на то, как красивые руки берут серебристый нож, аккуратно отрезают полупрозрачный прямоугольник масла и распределяют его по ломтю поджаренного хлеба. Движения — плавные, почти медитативные, погружающие в подобие транса как минимум одного конкретного Шампура, как максимум — весь окружающий мир, потому что тот не может крутиться, пока происходит такое священнодействие. Куда-то деваются и неловкость, и торопливость, присущие Арсению обычно, и он становится похож на настоящего заклинателя или колдуна. Арсений в процессе ещё рассказывает какие-нибудь интересные факты, а Антон иногда бессовестно выпадает из разговора. Внимание теряется где-то в морщинке на высоком лбу, когда Арсений откусывает кусочек, в переплетении длинных изящных пальцев, когда задумывается, тонких запястьях и сильных предплечьях, выглядывающих из рукавов большеватой ему футболки. Арсений всегда вне съёмок выбирает одежду на два-три размера больше нужного, из-за чего кажется более хрупким и тонким, чем есть на самом деле. И, опять же, в случае кого-то другого, Антон бы подумал о причинах или эффекте, на который это рассчитано, но Арсений просто живёт так: по законам в своей голове, по правилам из своего собственного сборника. А то, что из-за этого Антону хочется защищать и беречь его ещё сильнее, всего лишь должно быть внесено в список побочных действий. Блинчики он всегда ест руками, игнорируя столовые приборы, и при этом умудряется ни разу не запачкаться вытекшим джемом. Антон бы, может, и посмотрел на такое, но в битве с ними Арсений побеждает всегда. Чего нельзя сказать о его взаимодействии с любыми блюдами из яиц, будь то фаршированные или омлет с глазуньей: как минимум один кусочек всегда улетает куда-то на пол, причём сам Арсений этого не замечает, потому что занят просветительской деятельностью: — Антон, а вы знали, что в курином белке самого белка лишь десять-двенадцать процентов? Он почему-то так и зовёт его на «вы», хотя Антон несколько раз повторил, что к нему можно и нужно на «ты». Впрочем, это кажется очередной особенностью, а не соблюдением дистанции, так что он в целом не против, главное, что Арсений в принципе обращается к нему, разговаривает и на каждое: «Нет, я не знал», едва не хлопает в ладоши. Эти же руки теперь умело складывают для Антона журавликов, лебедей и лягушек из листов того самого блокнота. Когда Антон, не успев прикусить язык, спрашивает, умеет ли Арсений создавать бумажных мышей, тот отвечает, что да, но в их названии нет буквы «л», поэтому он не может. Объяснение кажется Антону вполне в духе Арсения, так что он даже не удивляется. Ему приходит в голову мысль о том, считаются ли конкретные виды, типа полевой мыши, но он решает не рисковать: ему и так повезло, что Арсений не вспомнил, как Антон назвал его самого мышонком в первую встречу. Как бы там ни было, бумажный зоопарк хранится у него дома, бережно разложенный по полкам книжных шкафов. Иногда Антон счастлив просто потому, что он рядом, но в другие моменты его накрывает так мощно, что хочется сказать Арсению — ты бы знал, как сильно меня к тебе тянет. Я порой не могу оторвать взгляд, зрачки прилипают к тебе и отказываются смотреть в сторону, потому что там — неважное, ненужное, глупое, а в тебе столько непосредственности, и озорства, и любопытства, ты такой живой и настоящий, не поддающийся классификациям и словно не из этого пропащего мира. Страшно даже дышать в твою сторону, но не дышать тобой невозможно, без тебя дышать — невкусно и грустно. Как хочется тебя себе. Или нет, тебя нельзя присвоить, только любоваться и быть рядом с твоего позволения. Хочется флиртовать и смущать, наблюдая, как румянятся твои нежные щёки, хочется целовать и держать за руку. Хочется обнять и застыть так на часы, а после отпустить тебя, чтобы ты и дальше делал мир светлее и чище. Однако он боится спугнуть. Вот это непонятное, неназванное между ними всё же лучше, чем ничего в случае отказа. Ему позволено многое, но что думает об этом всём сам Арсений — загадка. Загадки любит Арсений, но Антон — нет, всё эфемерное и таинственное, основанное то ли на воображении, то ли на какой-то непостижимой стороне логики, всегда было для него далёким. Готовка — да, в ней всё просто и понятно, если следовать правилам, а загадки, как и чувства, слишком вариативны, чересчур многозначны. Хотя Арсений как-то сказал ему, что, на его взгляд, кулинария невозможна без творчества, и, подумав, Антон с ним согласился, но это по-прежнему максимально далеко от загадочной стороны мышонка. Иногда он думает, что Арсений не понимает в происходящем ничего, а иногда, что понимает слишком много. Например, когда в середине обеда он без предупреждения спрашивает: — Антон, а почему вы проводите со мной столько времени? Как сказать, что сходишь по нему с ума, не говоря об этом? Антон не в курсе, поэтому пытается пошутить: — Ты в состоянии меня выдержать. Арсений не меняется в лице, но Антону хочется ударить себя скалкой — жаль, её нет рядом, а имеющейся вилкой в глаз уже поздно. Глупо, глупо, глупо. Он пробует ещё раз. — Думаю, людям я не нравлюсь. — Кто вам такое сказал? — Я немножко злой, если ты не заметил. Тебя это вроде бы не отталкивает, но других — да. Не то чтобы я был против, но это частично отвечает на твой вопрос. Это примерно один процент из ста основных причин, а Арсений смотрит так, словно слышит каждое истинное признание, звучащее в голове Антона, но великодушно принимает его попытку выкрутиться. Хотя на этом обсуждение Антона не заканчивается. — Я не думаю, что вы злой. Громкий, уверенный, иногда немного угрожающий — возможно. Но злость — она ведь про другое. Антон хочет поинтересоваться, чувствует ли Арсений от него эту самую угрозу в свой адрес, но тот подходит, сосредоточенно глядя куда-то ему в лицо, и у Антона замирает дыхание от его близости. Сегодня он пахнет персиками, откидывая к их первой встрече, и тёплый сочный аромат наполняет Антона, словно гелием, и кажется, что если он откроет рот, то либо взлетит воздушным шариком, верёвочка от которого останется в пальцах Арсения, либо поцелует его, поэтому он держит губы плотно сомкнутыми. Арсений тянет руку к его лицу — Антон сопротивляется желанию подставиться под ладонь, как кот, чтобы выпросить ласку. Пальцы касаются щеки, потом Арсений рассматривает на них что-то и, изучив, подходит к окну и сдувает это в открытую форточку. Обернувшись и встретив непонимающий взгляд Антона, он розовеет лицом и шеей, словно только сейчас осознаёт, что именно сделал, и поясняет: — Ресница хотела летать. Сердце Антона, которое впервые за последние годы бьётся так громко и сильно, хочет вслед за ней. Чтобы удержать себя в рамках, он снова спрашивает: — Почему ты всё ещё зовёшь мена на «вы»? — Чтобы не нарушать. — Нарушать что? — Законы мироздания. Антон не знает, какие такие законы можно нарушать обращением на «ты», особенно если ты общаешься так со всеми, даже с Огуревичем, который вдвое старше тебя, но быть особенным даже в такой мелочи ему нравится. Хотя и непривычно придавать большое значение подобным вещам. Но Антон и сам для себя сейчас непривычный. Мягче, легче, проще — теперь он это не просто замечает, а чувствует. Он смотрит на себя в зеркало и видит не известного шеф-повара и ведущего популярного шоу, а того юношу, которым он был когда-то. Того, кто ещё не разочаровался в мире и людях, не получил сложных уроков, который открыт новому, открыт, в конце концов, для любви. Потому что Антон себе больше не врёт — он влюблён. Влюблён так сильно, как никогда раньше. Он просыпается с мыслями об Арсении, готовит с мыслями об Арсении, снимается, читает или смотрит что-то, общается с кем-то, и всё время на периферии витает его образ. Это должно бы тревожить, потому что Антон даже курить бросил, чтобы не иметь никаких слишком навязчивых зависимостей, но всё, что он чувствует по этому поводу, это надежда. Он ведь и не помнил, как быть таким — до него. Или, скорее, даже не знал. Он пытается вспомнить все свои прошлые отношения и не находит в коридорах памяти ничего, кроме волны эмоций, которая быстро его затапливала и так же скоро уходила назад, оставляя после себя ощущение неправильности. Не тот человек, не твой человек. Он, в общем, и не ждал никакого «своего», он же не в ромкоме, просто принял как факт, что связи в его жизни могут быть, но что-то большее — очень вряд ли. Да и не то чтобы он от этого страдал, а если одиночество иногда и ощущалось неподъёмным, то он умел заглушать его. Теперь же он узнал столько новых вещей. Как уютно молчать с кем-то, кто тебя понимает. Как важно слушать звук чужого дыхания, даже если вы сидите на разных концах дивана и заняты каждый своим телефоном. Как можно предсказать приближение кого-то даже не по шороху шагов, а по какому-то неуловимому предчувствию внутри. Как мимолётное касание того самого человека способно гореть на коже весь день, а видеть, как в его глазах зажигается радость при виде тебя, и вовсе ни с чем не сравнимо. В следующий раз он зовёт Арсения на обед и впервые за долгое время сам становится к плите в ресторане, чем удивляет весь персонал, но они благоразумно держат языки за зубами и даже почти не палятся на подглядывании, когда дорогой гость приходит. Арсению он не признаётся, что готовил лично, однако тот каким-то образом это понимает и очень активно хвалит пасту, салат и пирожные с кремом. Они встречаются так несколько недель — то за завтраком, то за обедом, а потом Антон решается пригласить его на ужин к себе домой. Без каких-либо завуалированных планов и ожиданий, если не считать само по себе нахождение Арсения в его квартире. Антону интересно, как он будет смотреться здесь — среди новомодной кухонной техники, соответствующей его статусу и образу жизни, и в гораздо более просто обставленной гостиной, где даже нет телевизора, только книжные шкафы и диван. И что бы он сказал, оказавшись в тёмной спальне, на окнах которой висят жалюзи, а перед ними — блэкаут шторы, потому что Антон не может спать даже при намёке на свет. Спальня, на самом деле, это его своеобразная крепость, в которой он словно сбрасывает свои маски и чужие ожидания. Он не приглашает туда никого, но впустил бы мышонка, опять же, без подтекста, и уверен, что тот бы вписался. Антон за свою жизнь готовил для огромного количества людей, если считать посетителей сети его ресторанов (особенно в первые годы), но в переводе на близких эта цифра катастрофично мала. Мама, бабушка, Димка Позов, первая девушка ещё в студенческие годы. У него были отношения и после, но ни для кого из партнёров он не готовил — они не просили, он не предлагал. Сейчас он думает, что всё было очевидно, но в прошлом даже не задумывался, почему ему не хочется радовать их тем, что он отлично умеет делать. По этой же причине он не сомневается, почему с Арсением сейчас всё получается иначе. Можно было догадаться ещё в самом начале, на моменте угощения их с Па обедами, но тогда он об этом просто не думал. Так волнительно на первом свидании ему не было никогда, при том, что это даже не факт, что свидание. Они не обсуждали, что между ними происходит, и он допускает вариант развития событий, при котором в по-другому работающей голове Арсения всё это выглядит как близкая дружба. Но даже если это правда, он хочет организовать всё красиво и порадовать Арсения максимально. Он маринует и жарит мясо, планируя подать его с персиками и соусом, делает тесто и подготавливает ингредиенты для двух пицц — одной с курицей и ананасами, другой — с грушей и горгонзолой. Если вдруг он ошибся, и мышонку они не понравятся, в холодильнике ждёт своего часа салат. Он не спросил, что Арсений предпочитает из напитков, поэтому на балконе у него выстроилась батарея бутылок на любой вкус — лёгкое вино, пиво светлое и тёмное, сок, даже шампанское, которое сам Антон не переваривает. Ещё он достаёт подаренный кем-то и ни разу до этого не использовавшийся набор посуды из синего стекла и даже не отвергает мысль о том, что этот цвет подойдёт к глазам Арсения. Арсений приходит за десять минут до назначенного времени — Антон ставит пиццы в духовку и торопится в прихожую, не желая заставлять драгоценного гостя ждать. Когда он открывает дверь и видит того в чёрной шёлковой рубашке и узких джинсах, он просто забывает и про манеры, и про слова приветствия. Стоит, пялясь на него с наверняка открытым ртом, и Арсению приходится войти, самому закрыть за собой дверь, разуться и только потом попытаться дозваться Антона с просьбой забрать принесённый им торт-мороженое и спрятать в холодильник. Впрочем, недовольным он не выглядит, хотя и привычно смущается, и его нежно-румяные щёки хочется зацеловать так сильно, что приходится укусить себя за язык, чтобы сдержаться. Антон ответственно дышит, после — показывает, где можно помыть руки, а сам уносит десерт на кухню и борется с желанием засунуть в морозильную камеру ещё и собственную голову. Вечер проходит хорошо — очень, очень хорошо. Арсений на его кухне выглядит удивительно уместно, и невыносимо сложно оказывается не представлять, что они могли бы проводить так каждый вечер: Антон готовит, Арсений с любопытством за ним наблюдает, задавая кучу уточняющих вопросов и предлагая свою помощь. Только в воображении Антона он бы ещё имел право ловить Арсения за талию в любой момент и целовать-целовать-целовать, а тот бы хихикал, морщил нос, но сам прижимался ближе, мешая, и был бы единственным в мире человеком, которому позволено отвлекать Антона от готовки. Пока же остаётся лишь первая часть, но даже от неё Антон чувствует себя каким-то запредельно счастливым, заканчивая все приготовления и подавая на стол блюда под внимательным взглядом каких-то по-особенному синих сегодня глаз. Антон, поначалу слегка напряжённый из-за желания сделать всё идеально и впечатлить Арсения, очень быстро расслабляется, потому что сам Арсений, кажется, совсем не волнуется. До ужина он просит разрешения посмотреть другие комнаты и после экскурсии возвращается каким-то задумчивым, но улыбающимся. Антон не знает, что тому виной, может, его спальня-берлога или же бумажные фигурки на полках, которые Арсений не мог не узнать, или, может, что-то вообще с ним не связанное, но он рад, что мышонок доволен. Арсений хвалит мясо, но от пицц он остаётся в полнейшем восторге — Антон самодовольно думает о том, что мастерство всё-таки не пропьёшь. Как, видимо, и этот вечер, потому что Арсений после одного бокала выбранного им вина очень красочно краснеет и начинает говорить в два раза быстрее. Антон собственноручно разбавляет ему следующий водой, а потом наливает только сок. Несмотря на то, что Арсений навеселе очень смешной — дерзкий, зовёт Антона на «ты» и путается в фактах, искренне смеётся и выглядит как никогда расслабленным, Антон не хочет, чтобы он или пожалел о чём-нибудь, или плохо потом себя чувствовал. Сам он тоже много не пьёт, потому что существует очень большая вероятность того, что язык развяжется и выдаст какие-нибудь смущающие вещи: пьяный Антон, вопреки ожиданиям многих, превращается не в берсерка, желающего громить всё вокруг, а в щеночка, способного зализать вас до смерти в самом невинном смысле из всех возможных. Хотя с Арсением ему хочется всего, так что зарекаться о каком-то единственном значении он бы не стал. Они болтают за едой, обсуждая всё подряд, от планов канала до вышедшего нового альбома Эминема, и Антон совсем не замечает, как ранний вечер превращается в ночь. Судя по затуманенному взгляду Арсения, тот тоже не понял, когда успело пройти столько времени. Антон хочет предложить ему остаться, хотя и знает, что Арсению завтра с утра на какую-то конференцию, а сменную одежду он с собой не брал. Он всё же озвучивает предложение, но Арсений ожидаемо отказывается, хотя и бросает многообещающее: «В другой раз». Окрылённый этой перспективой, Антон не расстраивается и пакует ему с собой контейнеры с едой, едва не напевая. Арсений пытается отказаться, но Антон отлучается на балкон и добивает его букетом бордовых роз. Цветы всё это время стояли в вазе, и за вечер он несколько раз собирался их подарить, передумывал, снова планировал и, наконец, решился. Арсений принимает его без видимого удивления, только задумчиво отмечает: — Как будто свидание. Это не вопрос, поэтому Антон молчит. Арсений его ответа и не ждёт, зарываясь носом в яркие лепестки, и его бы в этот момент сфотографировать, но Арсений уже делает шаг и обнимает его прямо так, с пакетом и букетом, и Антон сжимает свои руки на его спине за двоих. Ему так хорошо в этот момент — с прижатым к нему расслабленным Арсением, апельсиновым запахом от его волос и чем-то светящимся в сердце, что он бы стоял так час, день, год, сколько угодно, ведь Арсений и сам не торопится от него отстраняться, только дышит волнующе в шею, но звенит уведомление о том, что такси прибыло, и разъединиться всё-таки приходится. Антон провожает его до ворот, сажает в машину и просит написать, когда приедет домой. Через час от Арсения приходит сообщение в телеге: «Прибыл на подзарядку. Отставить беспокойство». Антон в нём, кажется, по уши. Уже утром Арсений пишет: «Спасибо за цветы, хотя оказалось, что у меня нет вазы, и пришлось ставить такую красоту в банку. Немного укололся в процессе». На прикреплённых фото — букет в двухлитровой банке и исколотые шипами пальцы. Антон бы поцеловал каждый, чтобы не болел, если бы ему позволили. С этого момента Арсения в его жизни становится одновременно очень много и слишком мало. Они вместе завтракают, обедают и ужинают (не каждый день, но часто), вместе проводят вечера за просмотром сериалов — Арсений оказывается ярым поклонником «Теории большого взрыва», и они пересматривают сначала его (Антон в какой-то момент не выдерживает и спрашивает-таки про профессора Протона, а Арсений, хитрый жук, не отвечает ни да, ни нет), потом — «Детство Шелдона». Пару раз выбираются в кинотеатры, и в один из этих раз попадают на ужастик. Антон очень не хотел, но у Арсения таким предвкушением горели глаза, что он просто не смог отказать. В итоге сидел весь фильм, сжав подлокотники и зажмуриваясь на особенно криповых моментах, и едва не пропустил момент, когда его побелевших от напряжения пальцев коснулись чужие. Он тогда обернулся к Арсению, но тот смотрел на экран, хотя рука и продолжала гладить Антонову. Он накрыл её сверху своей, и тогда Арсений всё же перевёл взгляд на него — открытый, взволнованный по как будто бы напрямую имеющей отношение к Антону причине, искрящийся тысячей мыслей и эмоций. На Антона никогда так не смотрели. Никогда не видели, казалось, именно то, что он прятал не только от окружающих, но и от самого себя, но, зная всё и даже больше, не отворачивались, принимая его целиком, со всеми страхами, тщательно скрываемой мягкостью, которая отвергалась как слабость, и желанием быть для кого-то важным не как звезда из телека, а как просто Антон. Тот Антон, который может быть уставшим, не в духе, расстроенным или не выспавшимся, и всё равно нравиться. После того сеанса во взгляде Арсения на него появляется что-то новое. Это никак не получается разобрать на составляющие, но оно даёт смелость и уверенность задерживать касания чуть дольше, смотреть на Арсения чуть откровеннее, не отворачиваться, когда его ловят за любованием. Мысли, тщательно сдерживаемые ранее, ломают решётку и расползаются во всех запрещённых направлениях. Антон ужасно много думает о его губах. О том, как бы это было — наклониться, совсем немного, каких-то семь сантиметров физически вниз, но на деле — в самый верх, и поцеловать. Каким бы был Арсений на вкус? Как бы он отреагировал? Отпрянул и посмотрел на него взглядом: «Я думал, мы друзья»? Ответил бы на поцелуй и обнял Антона за шею? Рассказал бы о том, каким количеством бактерий обмениваются люди в процессе или какой-нибудь другой любопытный факт? Вариантов генерируется очень много, так что в какой-то момент Антону кажется, что ещё чуть-чуть — и он сойдёт с ума. Поэтому когда в один из вечеров у него дома Арсений встаёт на носочки и целует его в уголок рта, Антон от неожиданности отшатывается. До этого всё шло как обычно: Антон колдовал над новой пиццей, попробовать которую загорелся Арсений — со страчателлой и фисташками, а сам Арсений сидел за столом и вслух зачитывал комментарии к новому выпуску своего шоу. Всё привычно, всё знакомо. А теперь Антон стоит, как истукан, с зажатой в руке лопаткой, а на его лице наверняка отражается весь ахуй мира, пока он пытается осознать произошедшее. Потом он оглядывает Арсения и замечает, как нервно тот крутит пальцы и не смотрит на него в ответ, как-то разом бледнея и становясь меньше — умение, которое Антон так и не сумел разгадать, ведь порой ему кажется, что Арсений едва ли не котёнок, которого можно спрятать в ладони. Но если обычно это уменьшение его умиляет и заставляет хотеть взять Арсения на руки, то сейчас оно какое-то тревожное и болезненное. Как и голос, который звучит неправильно и говорит что-то совсем нелепое: — Я думал, я тебе нравлюсь. Это «нравлюсь» настолько ничтожно по сравнению с лавиной чувств внутри, которая сходит с его сердца каждый раз рядом с Арсением, что Антон даже не замечает, что к нему впервые без помощи вина обратились на «ты». Смысл слов от него в принципе пока ускользает, потому что губы горят то ли от недостатка контакта, то ли от его избытка, и он трогает их кончиками пальцев, как в сопливом романе, и не чувствует за это ни капли стыда. Он колоссальным усилием воли возвращается в настоящее, как раз когда Арсений говорит: — Стыдно не знать, что такие, как ты, не интересуются такими, как я, всерьёз. Антон в первые мгновения даже не верит, что действительно слышит эти слова. Но гораздо важнее то, что Арсений обнимает сам себя за плечи и выглядит таким растерянным и смущённым, таким грустным, что внутри что-то болезненно сжимается, однако затем на Антона наконец-то снисходит озарение, а недостающие и потерянные кусочки пазла собираются в одну картину: все взгляды Арсения, всё внимание и робость, зелёный свет от Па, то, как мышонок смущался и краснел, как тянулся всё это время навстречу — всё становится ясным. Боже, сколько же времени Антон беспросветно тупил. Он мог бы всё это объяснить Арсению словами, и чуть позже он так и сделает, но интуитивно понимает, что пока нужно иначе. Сейчас, сию же секунду, пока магия не успела дать трещину. Поэтому он сокращает разделяющее их расстояние, обхватывает ладонями лицо Арсения, заставляя поднять удручённо опущенную голову, пару секунд вглядывается в блестящие глаза, выискивая хотя бы каплю сомнения, но не находит, поэтому наклоняется и целует. Мягкие губы, которых он, как мечтал, касается своими, немного дрожат, но не убегают — доверяют. Большой палец гладит бархатистую кожу, пока Антон нежно и очень бережно целует верхнюю губу, потом — нижнюю, уголок и, не удержавшись, любимые родинки на щеке. Арсений дышит тихо-тихо, словно боится спугнуть, только снова не себя, а Антона, не понимая, что теперь, когда он всё понял, Антон больше никуда не денется. Отрываться от тёплой кожи не хочется совершенно, и в качестве компромисса с собой он обхватывает пальцами безвольно висящую ладонь Арсения и прижимает к своей груди, ни секунды не беспокоясь о том, как быстро бьётся сердце, наоборот, желая дать услышать его Арсению. Только тогда удаётся разорвать контакт их губ. Но стоит посмотреть на Арсения, и искрящееся притяжение тянет его обратно, потому что после поцелуя тот — катастрофа. Его глаза сияют, губы и без того влажные, но он снова и снова облизывает их, словно не веря. У него на шее — раздражение от щетины, и верхняя пуговица на рубашке расстёгнута, а Антон даже не помнит, чтобы касался там. Им нужно поговорить, чтобы не было недомолвок и недопониманий, но сформулировать какие-то важные вопросы не получается. Изо рта вылетает только: — Ты… Я тебе… Злиться на себя уже получается, и он собирается с мыслями, пытаясь сформулировать лучше, однако Арсений понимает его и так и отвечает на не заданный, но самый главный вопрос. — Ты мне понравился сразу. И у тебя, кажется, тахикардия. Вместо ответа он целует Арсения снова — и губы раскрываются, впуская глубже, позволяя целовать жарче. Сам Арсений жмётся ближе, держится за плечи так, словно не уверен в том, что ноги выдержат. Антон, если честно, и в крепости своих не уверен, поэтому он придерживает его за талию и напирает до тех пор, пока под спиной Арсения не оказывается стена. Хорошая стена, крепкая, способная выдержать всё, что месяцами томилось внутри. Губы под его губами сначала робкие, но стремительно набирающие обороты, и Антон бы хотел сказать, что пытается их замедлить, но на деле именно он провоцирует их, бесконечно целуя, легонько кусаясь и зализывая места укусов. Это гораздо лучше, чем он мог даже представить. Арсений под его губами — вкусный и нежный, под его руками — отзывчивый и чувствительный, то гнётся послушно, то зарывается пальцами в волосы Антона и тянет к себе ещё ближе, хотя между ними свободного пространства уже совсем не осталось. Арсений что-то выдыхает ему в рот — обрывки слов, частички стонов, музыка для его ушей в любой из вариаций. Антон не знает, как целоваться и разговаривать одновременно, но, утолив первый тактильный голод, просто физически не может больше молчать. Слова рвутся из него, так долго сдерживаемые, копившиеся и не находившие выхода. Поэтому он вжимается носом Арсению в шею и шепчет: — Какой же ты вкусный. Арсений отвечает чем-то подозрительно похожим на всхлип — и Антона неудержимо тянет проверить, какие ещё звуки способен издавать мышонок, когда распалён. Он покрывает длинную шею поцелуями, прикусывает кожу под кадыком, потом снова, не удержавшись, завладевает его губами, а в перерывах бормочет: — Такой нежный, отзывчивый, сладкий. Я так долго об этом мечтал. — Антон… — Прекратить, мой хороший? Короткая пауза. — Нет. Он жмурится так трогательно, что у Антона совсем сносит крышу. Он целует веки, любимый смешной нос, возвращается к губам, проникает между ними языком и находит язык Арсения, чтобы сплестись с ним в плавном танце и потерять ощущение времени и пространства окончательно. Здесь и сейчас в мире существует только Арсений. Антон чувствует, как дрожат ресницы его закрытых глаз, слышит прорывающиеся сквозь потяжелевшее дыхание стоны, ощущает бедром, насколько сильно Арсений завёлся, и ему хочется одновременно занежить его до беспамятства и сожрать. Выбрать самому между такими вариантами невозможно, да и перегнуть нельзя ни в коем случае, поэтому на остатках здравомыслия он собирается спросить у Арсения, чего именно тот хочет. Он отстраняется, но не успевает задать вопрос, потому что Арсений выпаливает: — Всё, что угодно. Вряд ли он готов ко всему, что хотел бы сделать с ним Антон. Но кое-что, как отличный шеф-повар, он способен подать основным блюдом уже сегодня. Антон про себя хохочет сравнению, опускается на колени и поднимает голову. Взгляд, которым окидывает его Арсений сверху вниз, отпечатывается прямо на сетчатке. А когда он тянет дрожащую руку и касается его щеки, Антон трётся о неё, уже не стесняясь выпрашивать ласку. Он бы даже замурчал, только бы Арсений, взъерошенный и зацелованный, продолжал смотреть на него так — с нежностью и приятным волнением, обещанием и совсем не прикрытым желанием. Антон вжимается в его живот лицом, то ли давая себе передышку, то ли, наоборот, издеваясь. Руки тем временем оглаживают бёдра сквозь ткань брюк, задирают рубашку на боках и касаются голой кожи. Арсений хихикает от щекотки, но смех превращается в стон, когда Антон целует его поджавшийся живот уже без преграды в виде одежды. Облизав его, кажется, полностью, он бросает ещё один взгляд на лицо Арсения, чтобы проверить, не передумал ли тот, но его любимый мышонок не прячется и смотрит потемневшими глазами так пронзительно и умоляюще, что сомнений не остаётся. Антон достаёт пуговицу из петли, расстёгивает ширинку и медленно стягивает брюки ниже, оголяя трогательно торчащие косточки, которые тут же оглаживает ладонями, и тонкую полоску волос, убегающую за границы светлого белья. Арсений сверху выдыхает что-то, похожее то ли на имя, то ли на проклятье, и зарывается пальцами Антону в волосы. Он напряжён и почти вибрирует от сладостного ожидания, поэтому Антон целует чувствительную кожу ещё раз и всё-таки стягивает брюки вместе с трусами по стройным бёдрам. Потом наклоняется. Звонкий, чистый и ни чем не заглушённый стон наконец разрезает сгустившийся воздух. Антон сделает всё, чтобы услышать его снова. *** Съёмки сегодня проходят на удивление легко — Антон всего десять раз потряс молотком и лишь трижды пообещал запечь гостя, если он сейчас же не примется за работу. Прогресс на лицо: Арсений как-то выдал ему сравнительную таблицу по всем выпускам, и оказалось, что матерится Антон по-прежнему каждые полторы минуты, но угрожает убийством уже значительно реже. Когда он сказал, что это Арсений делает его лучше, тот смутился и потребовал не принижать собственные заслуги. Антон отказался и через секунду был вдавлен в кресло забравшимся к нему на колени Арсением и лишённым права голоса — буквально. Гримёрка встречает его пустотой — Арсений ещё не приехал на съёмки. Правда, ему кажется, что в воздухе витает любимый запах апельсинов, но это он, наверное, просто соскучился. Антон так думает ровно до того момента, пока не бросает взгляд в угол комнаты. На столике возле дивана, который всегда пустует, сейчас лежит бумажная зверушка. Антон подходит ближе и понимает, что это мышонок. По нижнему краю что-то написано угловатым скачущим почерком Арсения, и Антон берёт его в руки, чтобы прочитать: «Потому что «л» — это любовь, а я дождался». Он стоит так, оглушённый и переполненный затопившим его счастьем, и не слышит ни скрипа открывающейся двери, ни звука тихих шагов. В себя его приводит только касание: руки, обнимающие его со спины, снова испачканы в чём-то разноцветном и пахнут на этот раз яблоками. Одна из них ползёт выше и приклеивает ему на грудь стикер с надписью: «Это моё», а потом обе ладони устраиваются на его животе. Антон накрывает их своими, чувствуя, как привычно Арсений прижимается щекой к его спине, и признаётся: — Я тебя тоже.