Темиртау

      

Песня:

The House At Swamp Bottom — Joe Hisaishi

      Снег валил хлопьями, и были те хлопья пушистые да тяжёлые. Мир за больничными окнами стремительно терял свои очертания, а территорию бдительно сторожили оранжевые фонари. Они будто вращали световыми головами, выхватывая из темноты то заметённый сугроб, то чёрный ствол голого ясеня, и походили сейчас на роботов-стражей, которых так любили показывать в зарубежных фильмах. Папа подобные просто обожал.       Антон уж как пару минут стоял напротив телефона, что расположился неподалёку от дежурного кабинета. На весь этаж был этот телефон единственным, подключенным к городской линии, и ранее похожий телефон Антон видел только в офисе у отца. Пробрался он к нему после отбоя, а вот звонить всё не решался.       Взгляд мальчика с тяжестью прошёлся по снежным пригоркам за окном. Антону казалось, что он ещё никогда-никогда не чувствовал себя настолько тонким да хрупким, как сейчас. Картина за стеклом в ту же секунду затряслась и распалась на слои. Ели растопырили игольчатые вихри синих и фиолетовых цветов, вместо привычных веток. Тело сделалось таким лёгким и невесомым, а пальцы онемевшими, что Антон готов был взлететь или наоборот провалиться меж стыков линолеума и зазоров досок в ту же секунду.       Когда Петрова одолевала тревога, то весь мир вокруг него принимался сходить с ума, ходить ходуном. А может, умом трогался сам Антон, коли уж обыкновенный звонок так растревоживал его душу? Не зря, видать, кликать его под конец дня стали в палате блажным.       Однако не первый раз Антона таковым называли. Когда мама Антошу в церковь водила, то всегда святоши на него косо посматривали. Антону думалось, что это от предрассудков, из-за внешности его необычной. Но и они говорили, что "дурна у парня голова", однако сам мальчик их слова никогда не воспринимал всерьёз.       Но всё же если Антона поймают за ночным разговором, то наверняка передадут родителям, а мама опять ругаться начнёт. Подобной выходки, после всего произошедшего, она ему точно не простит. Однако, если он не поговорит хотя бы с кем-то, то точно сегодня не уснёт.       Парень зашарил пальцами меж своих волос и, нажав последнюю цифру, замер. В трубке раздались короткие гудки. Три. Четыре. Пять. Антон нахмурился.       — Чёрт, — цыкнул юноша.       За время пользования сотовым он совсем забыл, что остались телефоны, на которых, чтобы позвонить, например, в город, нужно было сначала нажать «9». Так он и поступил. Нажал отбой, набрал номер заново, не забыв в этот раз про девятку, и стал снова ждать.       Звонить днём Антон не решился. Разговор с отцом засел в нём так глубоко, что сил выдавить из себя хотя бы кроху слов не находилось. Голос срывался, глаза были на мокром месте. Да и трубку мог взять кто-то из родителей. А услышь он сейчас царапающий душу отцовский голос, Антон бы вновь лихорадочно принялся карябать собственную ладонь, пытаясь унять грызущие изнутри стыд и совесть.       Антон чувствовал себя виноватым — буквально во всём и одновременно сам не мог понять, в чём именно. В том, что хотел погулять с Полиной, что ослушался маму, что был в тот вечер, видимо, неподалёку от места нападения на Славу. А ещё он чувствовал, как предал папу.       — Ну что, — проговорил Борис, когда Константин Владимирович ушёл, — полегчало? Побеседовал с дядей Костей?       Это «дядя Костя» так и сквозило тем, что Антон был будто бы на его стороне. На стороне Тихонова.       От накалившегося волнения и страха рассказывать о своей прогулке прямо перед отцом Антон, как говорится, пустил слезу. Однако в глазах папы, Антон наверняка просто захотел выставить его тираном…       «Теперь папа у нас самый плохой? Что я? Не человек, что ли?»       Но Антон сделал бы что угодно, лишь бы не расплакаться перед отцом. Поэтому он так обрадовался, что их разговор отложили до следующего визита, — но не тут-то было. Пришлось выложить всё подчистую.       А ещё отец с матерью никогда не впускали Антона в свои отношения, никогда не объясняли, что происходит между ними. Но Антон сам додумывал и склеивал из обрывков разговоров и долгих молчаний свою картину. Его мир был слишком замкнут, и о том, как устроены люди, он судил в основном по маминым любимым сериалам, — там из раза в раз кто-то кому-то изменял, обманывал, уходил к другим, и эти сценарии намертво въедались в голову, подменяя собой явь.       Так что Антону не нужно было ничего объяснять — всё складывалось само собой. Поэтому и отцу он не сказал о визитах Константина Владимировича с момента его приезда. Поэтому-то Антону хотелось чувствовать себя виноватым. Легче было бесконечно корить себя, чем слушать, как папа и мама ругаются.       ...Но всё же больше всего на свете Антон боялся, что папа узнает о визитах Константина. Что маме правда больше не нужен папа, а она ему. Маме нужен был Тихонов — вот, что точно Антон понял, когда нашёл ту фотографию в маминой шкатулке. Ведь иначе зачем бы она её хранила? И теперь эта общая, но неосознанная тайна с мамой довела Антона до больничной койки.       Антон ещё тогда, в туалете, когда Рома зажал его у раковины, понял, что у того отчётливо читался вопрос во взгляде. Рома не отстанет. Он видимо так устроен — если не поймёт, то будет лезть, пока не найдёт ответ. И Антон не боялся, что Рома расскажет про драку отцу — это было бы даже проще. Нет, он боялся, что Рома начнёт копать, спросит у одноклассников, у соседей, у той же тёти Шуры, которая уже при Антоне говорила про «жениха» матери. Он представил, как Рома узнаёт о Тихонове, о том, что участковый вечерами заходит к ним, когда отца нет, а потом каким-нибудь образом о старой фотографии в шкатулке… И Рома расскажет об этом отцу.       Затыкать Роме рот и торговаться с ним тоже было неправильно , но это было единственное, что Антон мог сделать, чтобы Рома перестал до него докапываться. Но если он не справится, то тогда рухнет всё — не только тайна, но и сама семья. И он, Антон, окажется тем, кто не удержал её, потому что не сумел перехитрить местного хулигана.       Ответа на другом конце всё не было, и из-за этого трубка вдруг стала неожиданно тяжёлой. Палец навернул на себя закрученный в пружинку провод. Кошки заскреблись на сердце. Неужели уже спит? Антон сильнее прижал трубку к уху. Под ногами сквозило. Отгремел четвёртый протяжный гудок. Антон уже захотел сбросить вызов, но вдруг гудки прекратились и что-то на том конце зашуршало. Взгляд затрепетал.       — Алло? — раздался в трубке тоненький, чуть сонный голосок. — Антош?       Антон замер, будто не признав сестру с первого раза, — до того непривычно было слышать её голос в стенах больницы. А потом губы сами собой дрогнули, и куда-то отступила тягучая тяжесть, которая весь день давила на него. Антон потёр глаза, прерывисто вздохнул, чувствуя, что почему-то глаза вновь ужасно начало щипать. Губы пошли волной, и парень расплылся в улыбке.       Брат заговорил весёлым голосом:       — Оль, привет. — Он прикрыл глаза, пытаясь придумать, с чего начать, и ляпнул первое, что пришло в голову. — Ты чего такая сонная? Спать уже легла? А говорила, что ты уже взрослая и после «Спокойной ночи, малыши» спать не ложишься.       — Что? Нет! Ты за кого меня принимаешь? — бодро проговорила сестра, будто её обвинили в чём-то постыдном. — Я лежала просто и смотрела в потолок. Тут трещинка одна есть, на тигра похожа. На кривого, правда…       — Прям на тигра? — Антон усмехнулся.       — Мгм, самого настоящего. — Оля, кажется, заулыбалась. — …А я уже думала, что ты мне сегодня не позвонишь! У тебя как дела? Что интересного? У тебя не будет такого же носа, как у папы?       — Нормально. Даже не так. Всё хорошо, — Антон переложил трубку к другому уху. — Нос болит, но уже не сильно. Говорят, быстро заживает. Скоро выпишут. А вот про то, будет ли он кривой или нет — не знаю. Но лицо у меня сейчас жутковатое.       — Ну и ладно! Если будешь ещё играть, то вправят обратно!       Антон засмеялся, оперевшись бёдрами о стенку.       — Что мне прилетит опять шайбой? Оль, — сестрёнка на том конце захихикала. — Ты меня не щадишь совсем.       — А это тебе за то, что ты со своими друзьями вечно торчишь!       — Друзьями?       — Ну да! Ну, или одноклассниками. Не знаю я. Раньше у тебя была куча времени со мной играть, а тут нет. Значит, друзья появились! Или девочка! Хотя бы та, которую я видела.       Антон слегка покраснел и заулыбался.       — Может, у тебя проблемы со зрением всё-таки развиваются, как у меня? Я ведь чаще просто за домашкой сижу, а не гуляю. — Антон помотал головой. — Нет у меня никаких подружек или друзей.       — Да я же слышу по голосу, что ты улыбаешься!       Антон резко поджал губы, побегал взглядом и принял серьезный вид.       — Кажется тебе всё. Это я улыбаюсь, потому что с тобой говорю.       — Ой-ой! — Оля захихикала на подобную лесть. — Антон, ты реально как Подлиза из Мишек Гамми!       — О как! Не щадит, так ещё и издевается… Не стыдно?       Оля снова засмеялась, едва услышала наигранно грустный тон Антона.       — Чего ты страдальца корчишь?! Я же несерьёзно!       — Так я ещё и притворяюсь? — Антон шмыгнул носом. — Я тебя понял. Не буду вас более отвлекать. Вешаю трубку.       — Не-е-ет! Антон, нет! — сестрица заорала в трубку, отчего Антону пришлось отстранить телефон от лица. Перестав кричать и смеяться, Оля вдруг спросила. — А мама твой телефон разве обратно не привозила? Ты с чего звонишь мне?       — Привозила. Я тебе с больничного звоню.       — После отбоя? — Оля, видимо, проверила время.       — Мгм. — довольно угукнули в ответ. — Я же говорю: улыбаюсь, потому что с тобой говорю. Вон, даже правила нарушаю.       — Ну, бунтарь! — с сарказмом произнесла девочка. — А тебя там хоть кормят? — Оля понизила голос до заговорщического шёпота. — Мама говорит, в этой больнице еда невкусная. Ты не голодный?       — Конечно, кормят. Нам на завтрак кашу давали. Даже лучше, чем у нас.       — Лучше, чем у мамы? — В голосе Оли прозвучало неподдельное сомнение.       — Ага. Без комочков как минимум.       — Антош, ну ты и впрямь как принцесса какая-то! — Оля фыркнула. — А мне вот нравятся комочки! Я люблю их грызть.       — Ну, в тебе я никогда не сомневался, — Антон хмыкнул. — Тараканище. Ты всё съедаешь в два счета.       — Эй! — Оля возмущённо засопела в трубку и стукнула ладошкой по кровати. — Папа меня уже достал так звать! Ты теперь тоже?       — Да я же говорю, потому что ты носишься вечно и ешь всё подряд, — прищурился Антон, хотя сестра этого не видела. — Такая маленькая, вечно щекотливая, с кучей ножек и усищами. А ещё кусачая и пальцезаламывающая.       — Фу-у-у! Противень какая! — заверещала Оля, но со смехом. — Я надеюсь, тебе такой же сегодня в нос заползёт! И укусит! Раз уж тебе настолько нравятся тараканы…       Они поболтали ещё пару минут о всякой ерунде: о том, как Оля в школе чуть не потеряла сменку и искала её под всеми вешалками; как она опять видела дикого кота среди елей; как у неё по математике за самостоятельную вышла четвёрка. А Антон слушал её щебетание, иногда вставляя шутки, и чувствовал, как улыбка не сходит с лица.       — Мама дома? Что у вас на ужин? — спросил он, когда в трубке образовалась пауза.       — Мама на работе задерживается. Сказала, что поздно будет. Я одна дома. Смотрела вот «Папины дочки», перед тем как ты позвонил. Ела бутерброды с колбасой.       Антон напрягся. В доме, который стоит почти на краю посёлка, Оля была совсем одна. Он представил её, сжавшуюся в комок перед старым телевизором, и внутри кольнуло.       — Одна? А папа? — спросил он тихо.       — Не знаю. — Голос сестры стал тише, будто она говорила о чём-то не очень приятном. — Уехал утром. Не сказал куда. На работу, конечно, наверное. Мама звонила ему вечером, но он не взял трубку.       — Понятно, — Антон прикрыл глаза, прислоняясь затылком к стене. Ему стало вдруг почему-то ужасно совестно за то, что он сейчас не с Олей. — Ты дверь заперла?       — Да.       — На засов тоже?       — А на засов зачем? — Антон хотел возмутиться, мол, как же она не понимает, что если замок вскроют гипотетические грабители, то засов на двери злоумышленники точно не откроют, но сестра тут же осадила его. — Как мама потом домой попадёт? Я ведь спать буду и не смогу ей открыть.       — Тоже верно… — он вздохнул. — Но ты окна проверь перед тем, как спать ложиться. И форточку закрой. А то простынешь ещё!       — Хорошо-хорошо. Я поняла. Все форточки закрою и окна заколочу. — Оля вдруг зашептала ещё тише, почти неслышно, и в её голосе появилось что-то такое… хитрое, что Антон сразу насторожился.       — Антош, а кто тебе всё-таки помог до врача дойти? Ну, тот мальчик. Я видела, он ещё в кожанке был. Как в кино. Он и девочка — твои друзья?       Антон сначала затупил, а затем замялся. Почему сегодня все без умолку говорят о Роме?       — Да так, одноклассники, — ответил он уклончиво. — А что такое? Они к тебе в школе подходили? — Антон вдруг ещё больше напрягся, уловив в Олином вопросе странный акцент именно на «мальчике». — Парень тот к тебе подходил?       — Да нет же! — Оля задумчиво помолчала, и Антон почему-то был уверен, что она сейчас улыбается, глядя в потолок. — Мне просто интересно. А он с тобой в одном классе учится?       — Учится, — нехотя выдавил Антон, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.       — А как его зовут? — Голос Оли стал прямо-таки приторным, как у кота, который смотрит на сметану.       Антон прищурился.       — Точно! Он похож на того актёра из фильма, который вы с папой смотрели! — ещё больше оживилась Оля.       — Это какой ещё?       — Ну, там мужчина после сражений каких-то вернулся. Потом к брату в Питер поехал, и там потом начались какие-то разборки постоянные между бандами!       — «Брат», что ли? — не веря, произнёс Антон.       — О, да-да! Он!       — Вообще не похож.       — Похож-похож! Я, кстати, видела у папы раньше свитер такой, но мама его потом куда-то дела…       — Оль, тебе какое дело до него? — не выдержал Антон. — Ты у меня там, случайно, не влюбилась?       — Что? — Оля возмущённо фыркнула, но слишком быстро — и слишком громко. — Да ничего подобного! Я просто… Он же герой! Он тебя спас!       — Кто-кто? — раздалось веселым тоном в трубке. — Он не герой, и никого он не спасал. Думаешь, мама бы его таким посчитала? Да он же на бандита похож больше, — отрезал Антон, хотя где-то внутри заскребло сомнение. — И с такими вот «бандитами» лучше бы тебе и не общаться. Ты его вообще видела? — добавил он, надеясь поскорее осадить её интерес к Роме.       — Но он же тебе помог, — упрямо повторила Оля. — И девочка та. — Она театрально вздохнула, шурша одеялом. — А я им даже спасибо не сказала… — Она помолчала секунду, выдерживая терпение Антона, а потом спросила так простодушно, по-детски прямо, что он даже растерялся: — Они же хорошие, да? Ну, раз помогли?       — Ага, хорошие, — Антон не стал спорить, хотя ещё пару дней назад не назвал бы Рому последним словом. — Наверное.       — А почему «наверное»? Главное ведь — поступки! — не унималась сестра, и в её голосе послышалось недовольство таким уклончивым ответом.       — Потому, — он вздохнул. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Не слышала выражение такое?       — Неа, — беззаботно ответила Оля. — Это ты про то, что я такая любопытная?       — Догадайся с трёх раз.       Повисла небольшая пауза. Антон услышал, как сестра возится на кровати.       — Антош, ну, Антош, — протянула она, и в этом «Антош» было столько знакомого с детства нытья, что он невольно улыбнулся, — скажи, как их зовут. Ну пожалуйста! Я просто хочу знать, кого благодарить. Это ж вежливость, меня мама учила!       — Ой, кошмар какой… Ты меня доканаешь. — Антон цокнул, вздыхая полной грудью. Помедлил и как-то с трудом, будто выдавливая из себя, проронил: — Зовут Полина и Рома.       — Полина и Рома… — почти по слогам повторила Оля. Точно запомнила.       — Только в школе их не трогай, я тебя прошу.       — Да почему? — искренне удивилась сестра. — Я ведь просто спасибо им хочу сказать! Я вот от мамы слышала, что если бы не они, то ты бы и сознание потерял! — Она сделала драматическую паузу. — За такое в передачах даже медаль дают! За героизм!       — Пф! Какой еще героизм? — нервно усмехнулся Петров. — Я тебе второй раз говорю, этот Рома — хулиган. Не надо тебе с ним разговаривать.       — Ну, Антон! Ты — вторая мама, — фыркнула Оля. — Командуешь, прям как она.       — Я так себя веду, потому что я твой брат старший, кулёма, — парень вдруг понизил голос на пару октав, пытаясь придать ему внушительности. — Если я сказал, что нельзя общаться — значит нельзя. Я лучше знаю.       Антон отвёл взгляд в сторону, тоже выдерживая театральную паузу и стараясь придать своему лицу очень-очень строгое выражение, совсем как у его собственной матери, когда она собиралась читать нотации. Оля на том конце раздражённо фыркнула и недовольно бекнула в трубку. Антон на это промолчал, но победно заулыбался.       Оля ведь была только на словах такая смелая. Чаще всего она вела себя довольно робко с другими детьми, а что уж говорить о старшекласснике. Наверняка бы вся растерялась, едва бы Пятифанова увидела.       Антон хмыкнул, потёр шею, а затем вдруг вспомнил их с отцом разговор, от которого на душе всё еще было неспокойно. Тревога закопошилась внутри, разговор о переезде смешался с ней в странную тревожную мысль: лучше им правда поскорее уехать отсюда, пока Тихонов ещё больше не присосался к их семье или не случилось чего похуже. Но, чтобы уехать, надо, чтобы этого хотела и Оля. И страдал от переездов не только Антон. У Оли тоже не было друзей, а вечные переезды выматывали маленького ребёнка. Может быть, она вовсе и не хотела уезжать?       — Оль, — Антон заговорил тише, почти шёпотом, — а ты… ты не думала после школы переехать отсюда? В город обратно.       — Обратно в Москву?       — Ну, не в Москву… — Антон замялся, подбирая слова. — Куда-то ещё. Я не знаю.       — Ты хочешь уехать отсюда после школы? — с тоской произнесла девочка, отчего Антон вдруг растерялся. — …А как же мы?       — Нет-нет! Я не о том. Ну, нет. Да, я думал, конечно, чтобы поступить в университет в большом городе, но…       — Значит, точно уедешь. Вы с папой уже давно всё решили. — перебила его Оля. — Ну да, я так и думала.       У Антона почему-то похолодели руки.       — Почему?       — Мне всегда казалось, что ты уедешь куда-нибудь. — Оля зашуршала одеялом, и у Антона сжалось сердце. — Что ты всегда будешь далеко. Я помню, как ты всё говорил: «Хочу в Питер, хочу в Питер…». А потом вы с папой разругались, и ты замолчал.        — Ну… — Антон опешил от того, что сестра вспомнила это. Он закусал губы. — Мы же потом с папой все обсудили и договорились, что в Москве лучше будет. Всем лучше. Я... Я, наверное, не смогу один. М-мне с вами надо быть рядом. Да и тем более, шанс того, что я смогу отсюда поступить куда-то...       — Но ведь там тебе нравится, — как-то ласково произнесла Оля. — И физику ты эту, знаю я, совсем не любишь.       И от этих простых слов Антона вдруг накрыло с головой. Он неровно вздохнул, стискивая трубку у лица. Сначала его накрыло грустью от того, что он собственноручно себя хоронил в желаниях папы. А следом — радостью, что кто-то, пусть и маленькая, пусть и сопливая ещё, но сестра, видит это. Хоть кто-то на этом свете понимал его, и хотел, чтобы он был рад. Хоть кто-то помнил, кем он хотел быть. Ведь совсем Антон не архитектуру и строительство любил.       — Но папа тебя послушает. — Оля произнесла это как само собой разумеющееся. — Он поругается, но тебя он послушает.       В этом Антон уже не был уверен.       Папа был старой закалки — из тех, кто решает, кому и куда идти. Мама как-то обмолвилась, что папа настоял в молодости, что Карина должна сидеть дома, ни в чём себе не отказывать. Антон же наоборот, должен был из кожи вон лезть. Как говорится: «и швец, и жнец, и на дуде игрец».       А вот с Олей всё было иначе. На неё никогда не возлагали больших надежд. Не то чтобы не любили — нет, любили. Но как-то… снисходительно, что ли.       «Девчонка, куда ей»       Папа не ждал от Оли побед в учёбе, не требовал высоких баллов, не строил планов на её поступление. Главное, чтобы была сыта, одета и не лезла под руку. А от Антона — ждали. Требовали. Давили. И почему-то от этого давления становилось только тяжелее, а не легче. А ещё ужасно завидно и обидно, особенно в детстве.       — Оль, — тихо сказал Антон, — ты хотела бы, чтобы папа тоже с тобой так… ну, как со мной?       — Ругался? — спросила она просто.       — Нет. Не ругался. Интересовался.       Оля задумалась. В трубке слышно было, как она сопит, подбирая слова.       — Не знаю, — ответила она наконец. — Может быть, если бы он хотя бы ругал меня, то я бы больше старалась. А так… ему всё равно.       Антон закрыл глаза. Она сказала это так спокойно, будто речь шла о погоде.        — Ну, что ты такое говоришь? Папе не всё равно на тебя. Не говори так. Просто он сильно переживает сейчас за меня. Когда я поступлю, то он прекратит. За тебя потом возьмётся. Ныть будешь круглосуточно, — попытался сгладить углы брат. — И всё же, если бы была возможность уехать… Ты бы поехала?       — А ты?       — Я бы, наверное, да, — признался Антон.       — Тогда и я, — Оля охотно кивнула и кажется, что даже улыбнулась, пока не заговорила вновь. — И на самом деле, многие девочки здесь… очень странные. Я не хочу с ними дружить. Они много ругаются или пихаются.       — Пихаются? — переспросил Антон, нахмурившись.       — Ну, локтями за обедом бьются, — неохотно пояснила Оля. В её голосе послышалось что-то похожее на усталость. — Да и не только. Хуже мальчишек... Могут юбку мне поднять на перемене. Не понимаю я: в чём тут шутка? Я с ними всё пытаюсь не ругаться, как мама учила, а они смеются надо мной. Тоже не понимаю, почему.       Антон захлопал глазами. Неужели даже у Оли, у его маленькой, вечно щебечущей сестры, не складывалось с одноклассниками? Он ничего об этом не знал.       — А ты с мамой или папой не пробовала поговорить?       — Ребята в классе говорят… — Оля замялась, что-то забубнив так, что слов было не разобрать.       — Что говорят? — Антон ещё сильнее прижал трубку к уху, чувствуя, как внутри начинает пуще прежнего колыхать волнение.       — Неважно.       — Нет, Оля, важно. Говори. — Антон забегал взглядом по коридору туда-сюда, будто ища кого-то, на ком можно выместить эту растущую тревогу. — Оль, я прошу, это правда важно. Нельзя молчать о таком.       Оля фыркнула — как-то влажно, будто вот-вот собиралась заплакать, но сдержалась, — и неохотно наконец проговорила:              — Они сказали, что если я буду ябедничать, то я буду паскудой.       Антон едва не поперхнулся. С каких пор младшеклассники такие слова в принципе знают? А чего хуже — находят в себе наглость говорить подобное другой маленькой девочке, особенно такой милой, доброй и понимающей девочке, как Оля!       — Это они тебя так обзывают?       Оля замялась на том конце, помычала, явно не зная, что сказать — то ли соврать, чтобы не расстраивать брата, то ли выложить всё как есть.       — Говори, как есть, — жёстко, почти приказным тоном, сказал Антон.       — Они… — Оля сглотнула. — Они и не так, бывает, говорят, — добавила она торопливо. — Но не про меня. И не все так говорят. Только некоторые мальчики и пара девочек. Они учительницу не слушаются постоянно на уроках и косятся на меня.       Антон закрыл глаза. Его маленькую сестру кто-то обзывал, а он не то чтобы ничего не знал об этом, но и сделать сейчас ничего не мог. С этими Ромой и Бяшей, и всеми его школьными разборками, с переездом, с Тихоновым — он позабыл о чём-то гораздо более важном. О своей сестре. Пускай и о такой доставучей и шумной, с её вечными «Антош, поиграй со мной», но младшей сестрёнке.       — Оль, — сказал он наконец, — если кто-то ещё раз так скажет… ты мне скажи. Поняла?       — Поняла…       — Я серьёзно. — Антон открыл глаза. — Я с ними сам поговорю. Когда вернусь в школу. А если они к тебе опять полезут, то я до директора сам пойду. Мне не сложно.       — Хорошо. — Оля помолчала, а потом вдруг снова зашептала — Антош, ты правда-правда скоро вернёшься? …Ты тогда только не ругайся сильно, как мама. А то потом эти девочки меня совсем достанут. Подумают, что я тебе сама нажаловалась. И будет ещё хуже.       — Правда, — ответил он тут же. — А за них даже не переживай. Я вернусь — и мы что-нибудь придумаем. Обещаю.       — Честно?       — Честное пионерское.       — А у нас больше нет пионеров, — фыркнула Оля с улыбкой. — Ты сам так говоришь.       — Тогда честное тараканье, — поправился Антон и улыбнулся. — Устроит?       — Устроит, — Оля шмыгнула носом.       — Вот и договорились. А теперь, ложись-ка ты уже спать.       — Ага. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Оль. И не выключай свет в коридоре.       — Ладно.       В трубке раздались короткие гудки, и Антон ещё несколько секунд держал её у уха, глядя в коридор, пока медленно не поставил на станцию. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как щиплет в глазах. Губы сами собой скривились в усмешке, но усмешка вышла нервная. Как он собрался защищать Олю, если у него сил не хватает на себя самого? Нужно было придумать, что делать дальше…       Где-то внизу хлопнула железная дверь предбанника, послышались шаги, и Антон сразу же стал оглядываться, но быстро отринул мысли, сославшись на медсестру. Он постоял ещё немного, глядя в пол, а потом развернулся и пошёл обратно. Пропетляв по тёмным коридорам, он зашёл в палату и, сбросив тапочки, залез под одеяло.       Сейчас было самое время обдумать свой дальнейший план действий. Однако, раздумывать над проблемами перед сном Антону сейчас крайне не хотелось. Он взглянул на табурет, который всё ещё стоял напротив его кровати. Расследование Тихонова — вот что сейчас больше всего занимало голову Антона.        С какой такой целью Тихонов разнюхивал о вчерашнем вечере? Как Антон и дело Славы были связаны? Как всех их четверых связывал прошлый вечер? Сначала Антон думал, что Тихонов будет спрашивать его о работе Ромы, о его положении в классе, но всё подозрительно странно крутилось вокруг вчера и мальчишки, который, видимо, и всадил Антону шайбой. Тихонов буквально подводил Антона к мысли, что Рома — человек, которого вполне нормально боятся, но неужели он был настолько уверен, что Рома мог что-то сделать с Курагиным? Мог избить до полусмерти?       Антон осторожно поводил рукой по животу, где кое-где всё ещё проглядывали желтоватые пятна. Рома мог.       А может, это мама решила вытрясти с родителей того мальчика извинения? Компенсацию, а опрос — так, для показухи. Мама любила такое. Она вполне могла не рассказывать отцу — тот терпеть не мог Тихонова и сказал бы, что они сами разберутся.       Но напряжённое лицо милиционера, когда Антон заговорил о маньяке, не выходило из головы. Что-то здесь было нечисто.       Взгляд сам по себе прокатился по палате и остановился на кровати, стоящей рядом со входом. Мысли перетекли на Славу. Он ведь тоже был как-то к этому причастен.       После того случая в курилке они почти не разговаривали. Антон и не стремился. Было в Славе что-то надломленное, вызывающее, скорее, жалость, чем желание дружить, а после истории с Розовским к жалости примешалась ещё и обида.       Да и не до разговоров им было: после дневной перевязки соседу стало совсем худо. Антон слышал, как он вздыхал от боли, пока медсёстры меняли бинты, а потом те же медсёстры переговаривались в коридоре.       — «…задет нерв, скорее всего».       — «Главное, чтобы ноги не отказали. Если воспаление дальше пойдёт — всё, к концу месяца колясочником станет».       К концу месяца.       Антон смотрел тогда в потолок и думал: Слава всего на год-два младше. У него ещё возможно молочные на коренные не все сменились. И вот — «к концу месяца». От таких мыслей собственный сломанный нос показался пустяком, о котором и говорить-то стыдно.       Нет, ну не могла мама нацелиться на бедного мальчика с раздробленной головой. Она, конечно, бывала слишком… резкой. Но не настолько.       Антон прикрыл глаза — и фантазия понеслась. Картинка в воображении окрасилась в чёрно-белые тона, а он сам, стоя у окна палаты с изогнутой трубкой, пускал дым. Всё в лучших канонах старого кино в жанре детектива.       Кинематографичный голос за кадром вещал:       — Улики указывают на то, что нападение на Славу и удар шайбой связаны. Подозреваемый — Пятифанов. Какова вероятность, что именно он напал на Славу?       Антон задумался. Слава, наверное, всё-таки поступил в больницу раньше, чем Антон встретил Рому. Кроме того, Пятифанов в тот вечер мог быть полдня на площадке. Насколько Антон запомнил, Рома «отвечал» за всех младшеньких, что играли в тот день.       Но вот как долго они играли — всё равно неизвестно. Антон не знал.       Если Тихонов так интересовался Ромой и пытался разузнать о его проблемах в классе, то не было ли какой-то связи здесь?       Мог ли Рома теоретически сначала напасть на Славу, а потом убежать на каток? Теоретически — всё может быть. Слава ведь был другом Розовского и Семёна, а судя по реакции Бяши — все они не ладили. Не ладили их так называемые ОПГ.       Петрова аж передёрнуло от этого термина. Казалось, что подобные вымерли в центральной части России еще пару лет назад, но, видимо, до Сибири всё доходило с запозданием…       Затем Антон вспомнил, как Пятифанов на перемене крутил ножик-бабочку. Рома ведь не расставался с ним. Поэтому если бы он напал на Славу, следы были бы вероятно совсем другие — не тупая травма, а колотые раны. А у Славы — череп проломлен. Чем-то тяжёлым. Например, клюшкой. Рома на катке был, клюшка у него была. Своя? Неизвестно. Но ударить клюшкой по голове так, чтобы проломить череп, нужно очень много сил. Больше, чем у подростка.       Антон вздохнул и повернулся на бок.       Кажется, он зашёл в тупик. Информации было слишком мало, чтобы делать какие-то выводы. И всё же расспросы Тихонова о Роме настораживали. Во сколько он встретил Рому, уходил ли одноклассник куда-то и вёл ли он себя как-то странно?... Да нет. Если, конечно, издёвки Пятифанова не считались нынче чем-то странным. В целом, это вариант нормы, в случае Ромы.       Антон прикрыл глаза и вот-вот уже был готов провалиться в сон. Как же этот Пятифанов его достал.       

Песня:

Sennyu — Michiru Oshima

      И вдруг — скрип.       Антон замер и раскрыл глаза. Скрип повторился, и уже чуть ближе.       Ладошки вспотели, мурашки забегали по спине. Может, ему кажется?       Скрип.       Нет, это точно не был ветер. И не скрипучая больничная крыша. Кто-то крался по коридору рядом с его дверью. И не шёл, а именно крался: шаг-пауза, шаг-пауза.       Скрип.       Антон не нашёл ничего лучше, чем натянуть одеяло на голову, оставив крохотную щель для дыхания. Стало темно и душно. Он почти тут же выглянул через щелочку, и в этот же миг ручка двери издала странный звук и осторожно стала опускаться. Петров ущипнул себя за руку, пытаясь понять не спит ли он. Но он не спал.       Раздался щелчок замка, и дверь в палату приоткрылась. Беззвучно, по миллиметру. От этого сделалось ещё страшнее. Антон прищурился и приложил ладонь к лицу, стараясь дышать тише. Он изо всех сил прислушался. Шаги — теперь уже внутри палаты раздались между рядов кроватей. Половицы слегка поскрипывали.       Он ещё чуть-чуть приподнял одеяло и увидел тёмный горбатый силуэт. Антон едва не охнул, широко распахнув глаза, а неизвестный склонился над пустой кроватью, осматривая.       Без очков Антон почти ничего не видел, а подавать знак, что ты не спишь, было как минимум опрометчиво, если не опасно! В голове мгновенно вспыхнула картина: тёмный силуэт, обезображенное лицо, капли слюны с гнилых зубов, крики ворон-падальщиков. Зубы застучали от страха. Это тот самый, из подворотни, из рассказа Славы, тот, кто бьёт по затылку и тащит за ноги в темноту!       Маньяк. Он пришёл его добить!       Антон вновь осторожно выглянул через щелочку.       И вот фигура приблизилась к кровати Славы. На мгновение задержалась — Антон услышал, как жалобно скрипнула половица под чужим весом.       — «Ну, всё! Конец ему, а потом и мне!»       Тёмная фигура склонялась всё ниже и ниже к нему, будто сливаясь телом — подобно дементорам из книг про Гарри Поттера, которые Антон так любил. Он зажмурился на секунду, представляя, как сейчас раздастся крик, или хрип, или тот страшный, мокрый звук, который он уже слышал однажды в кошмаре.       Но тишина только сгустилась. Не было ни звука.              Антон открыл глаза, не понимая, почему Слава молчит. Почему не зовёт на помощь. Почему просто лежит.       Антон стёр пот со лба и заметил, как неизвестная фигура вдруг выпрямилась, замерла и двинулась дальше. Вдоль кроватей, мимо тумбочек, мимо стульев. К его углу.       К его кровати!       Антон в конец зарылся под одеяло и зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали красные пятна.              — «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет обход, пусть это будет медсестра, которая что-то забыла…»       Шаги замерли. Совсем рядом. Прямо перед кроватью.       Антон чувствовал чужое присутствие каждой клеточкой кожи. От одеяла невыносимо пахло хлоркой, но даже так сквозь него стал просачивался другой запах. Запах чего-то горелого, спёртого и противного! И Антон точно знал, что на него смотрят, и этот неизвестный уже понял, что он не спит!       И вдруг — цокот каблуков в коридоре.       Быстрый и деловитый. Медсестра! Она шла на ночной обход, и шла явно в сторону их палаты.       Фигура у кровати вздрогнула. Антон услышал резкое, сдавленное дыхание. Испуганное. И в следующую секунду произошло то, чего он ожидал меньше всего: ночной гость заметался, пошатнулся на пятках, едва не задев стоящий рядом стул, упал на колени и… нырнул под кровать.       Антон замер. Матрас над ним чуть прогнулся от того, что кто-то теперь лежал прямо под ним, вжавшись в больничный пол. Раздался глухой стук — видимо, незваный гость приложился темечком о металлическую сетку.       — Ай, бля… — едва слышно прошипел юношеский голос снизу.       Это был не маньяк.       Маньяки не шипят «ай, бля», когда ударяются головой. Маньяки жалобно не пыхтят, пытаясь уместиться в узком пространстве между пыльными тапками и ночным горшком. А ещё маньяки не пахнут дешёвыми сигаретами, ведь как оказалось, пахло совсем не гарью, стоило Антону принюхаться.       Антон резко закрыл глаза. В палату вошла медсестра. Она постояла у двери, кажется, проверила капельницу у Славы, что-то записала и, цокая каблуками, удалилась так же быстро, как появилась.       Дверь закрылась. Тишина. Затем тихое, сдавленное дыхание снизу. Снова скрипнули половицы: гость пытался устроиться поудобнее, тихо выругавшись сквозь зубы, когда что-то — кажется, Антонов тапок — с глухим стуком отлетел в сторону.       Любопытство, как это часто бывает, оказалось сильнее страха. Да и ночной визитер уже не внушал былого страха. Теперь-то он в не очень выгодном положении. Если что Антон его хотя бы пнёт.       Он ловко подобрал отлетевший тапок и сжал в руке. Антон замер на мгновение, прикидывая, как лучше действовать. Сердце заколотилось где-то у горла, ладони вспотели. Он глубоко, беззвучно вздохнул — насколько позволял заложенный ватками нос — и начал двигаться.              Одеяло свисало с кровати, закрывая продольную часть металлической сетки почти до самого пола. И единственное место, откуда можно было заглянуть вниз — изголовье. Там, у самой стены, оставался небольшой просвет. Поэтому сначала Антон перекатился со спины на бок, стараясь не скрипнуть матрасом, потом чуть приподнялся на локтях. Встал на колени, подминая простынь. Потом, собравшись с духом, начал свешиваться с изголовья кровати: сначала плечи, потом грудь, потом весь корпус, цепляясь пальцами за металлическое изголовье. Белокурые волосы свисли к полу.       Антон уже различал смутный силуэт: тёмное пятно на фоне коричневого пола. Он опустился ещё ниже. Когда расстояние между ним и незнакомцем сократилось до каких-то жалких сантиметров, контуры начинали обретать резкость.       В нос опять ударил запах сигарет с одеколоном. Антон нахмурился. Запах был до боли знакомым. Он нервно сглотнул слюну, почувствовал, как от напряжения начинают трястись руки, и заглянул под кровать. И в ту же секунду из темноты, прямо перед его лицом, высунулась голова. Антон резко охнул.       — Ёб твою…! — цыкнул ночной визитёр от испуга. — Ты чё дебил?!       Первое, что Антон увидел — глаза. Зелёные, оливковые, с зрачками — сейчас, в полумраке, расширенными до краёв. И прядь тёмных волос, что прилипла ко лбу. Да это же… Рома Пятифанов! Рома лежал на полу под его кроватью и смотрел на Антона так, словно это Антон был незваным гостем! Как же... Как же так?! Почему?!       Петров захлопал глазами.       Мир замер. Антон и Рома застыли, нос к носу, разделённые лишь жалкими сантиметрами. Пятифановские веснушки сейчас виднелись столь отчётливо, что означало — Антон склонился уж слишком близко к чужому лицу.       В животе вдруг что-то странно завошкалось. Щеки Антона слегка подпалило, и странное чувство наполнило Петрова до краёв. Да и в зелёных глазах плескалась растерянность. Рома изо всех сил пытался вжаться затылком в пол, чтобы хотя бы на пару миллиметров отстраниться от своего одноклассника, не видевшего ничего дальше собственного носа.       Первым не выдержал Антон.       — Какого фига опять ты?! — парень отлетел в сторону, а тапок от неожиданности выпустил из рук. — Так ты… Э-это ты на Славу напал, да? А т-теперь пришёл за мной?!       Тапочек шлёпнулся на Ромкино лицо, отчего тот гаркнул, и его фигура вся закрутилась в темноте, подобно юле. Ромка, судя по звуку, пытался выбраться из своего укрытия, путаясь в собственных конечностях.       — А ч-что с тем, ч-что попал по мне шайбой? Это тоже т-ты руку приложил?       — Петров, чего ты мелешь? — прошипел Пятифанов, неумело выбираясь, весь в пыли. Завидя тёмный Ромкин силуэт над кроватью, Антон тотчас весь взмок. Он отчаянно пытался сфокусировать взгляд, щурился изо всех сил, но всё равно видел Пятифанова как размытое пятно, которое продолжало медленно подплывать к нему.       Антон пополз задом вдоль кровати, боясь отворачиваться от Ромы. Он дёрнулся назад с такой силой, что едва не слетел с кровати. Но локти подвели, матрас скрипнул и провалился, а сам Антон, беспомощно взмахнув руками, рухнул плашмя.       Бамс!       Затылок неприятно стукнулся о противоположное изголовье кровати.       Ромка поежился, смотря на Петрова.       — Ай… — Антон свернулся клубочком, держась за голову и тихо шипя.       — Тс-с-с! — прошипел Рома, склоняясь резво к однокласснику. — Ты потише можешь себя вести? Хипеж не наводи, блин!       — Не наводить, чтобы ты со мной по-тихому смог разобраться? — Антон заговорил громче. — Ну уж дудки! — шикнул блондин.        Его рука наощупь зашарила по кровати, пальцы скользнули по простыне, нащупали край подушки.       — Медсестра вернётся — обоих спалит! — в голосе Ромки зачиталась паника.       — Меня-то? — Петров скептично приподнял бровь. — Меня за что? Я тут законно лежу.       — У вас уже как два часа отбой. Я знаю, что тебе всыпят по первое число!       — И что с того? — ногти впились в ткань, а сам Антон украдкой глянул в сторону своего оружия. — А ты что? В медсёстры тоже решил заделаться?       Пятифанов цыкнул, слегка приоткрыл рот, но вовремя заметил руку одноклассника и проследил за ней, замечая и подушку.       — Петров! — Рома дёрнулся, чтобы перехватить руку Антона, но промахнулся в темноте. — Ты только попро..!       Он не договорил.       — Вали отсюда, — прошипел Антон.       — Чего?       — Вали из моей палаты. — Антон со всей дури саданул подушкой туда, где, по его ощущениям, было лицо Пятифанова. — Вали, я сказал!       — Ты… — прохрипел Ромка, хватаясь за кровать. — Ты охренел? Ай! Ах ты! А, ну, прекращай!       Подушка вновь со всей дури саданула по роже Пятифанова, несколько раз, а затем вдруг упала на пол. Едва Ромка сфокусировал взгляд, как заметил, что Антон скатился с кровати и босиком рванул к выходу.       Рома тут же схватил его за ворот пижамы, дёрнул назад, и Антон полетел обратно на кровать, на спину. Сверху тут же навалилось что-то тяжелое. Плечи Антона впечатали в матрас, а сам он шокировано распахнул глаза. Пятифанов. Пятифанов навалился на него с такой дури, что казалось, что ещё немного и ребра Антона схлопнутся! Запястья перехватили руками, прижимая по швам.       — Пидрила, блять, ты не только слепой, но еще и глухой? — прошипел Ромка. — Тихо, я сказал.       — Отпусти, — выдавил Антон.       — Нет.       — Отпусти, урод!       Антон вновь открыл рот, чтобы закричать, и Рома мгновенно зажал ему рот ладонью, на что Петров возмущенно замычал. Он забился в панике. Колено дернулось вверх, целя в пах, в живот — куда угодно, лишь бы сбросить с себя парня, но Рома лишь сомкнул бедра, зажимая чужие ноги меж своих.       Раздался шепот, и у Антона всё нутро задрожало:       — Ты меня выслушаешь, а потом лежи и хоть вечным сном спи. Могу персонально тебе коронную зарядить, чтоб сразу на тот свет.       На тот свет?! Это вновь звучало как приговор!       Хватка на лице Антона чуть ослабла, но ладонь осталась на прежнем месте. Смятые от Ромкиной руки губы зашевелились, выталкивая через силу согласие на переговоры, однако Антон продолжал всё также хмуриться.       — Ты не веришь мне. — вздохнул Пятифанов.       — А схуяли я должен?       — С рояли, блять. Нахуя мне тут быть по-твоему?       — Потому что Тихонов тебя ищет, а я свидетель. — Антон нахмурился сильнее, чувствуя, как Рома будто перестал держать его так сильно. — Такие как ты могут и в больнице неугодного им забить. Что я? Не знаю про таких как ты?              — Таких как "я"? И кто же я? — Рома приподнял бровь.       — Быдло ты. Высокомерный хлыщ. Думаешь, что ты — главный, потому что сил у тебя больше? Ты пустой и гадкий тип, который... — Ромка стиснул чужое лицо в руке, но Антон, распалившись, не затыкался. — Папа всегда про таких как ты говорит, что у вас от безделья мозги гнить начинают. У вас ни семьи, ни морали, ни тех же мозгов нет! Вот и ведете себя как звери..!       Ромка сжал Антонов рот ещё сильнее, сплющивая щёки и заставляя его губы принять форму бантика, как у рыбок. Однако бить его Рома не спешил, ибо всё ещё его удивлял Антонов поступок — сохранить их договор в силе. Зачем-то всё-таки Антону это было нужно, и он Рому не предавал. Роме правда было интересно, почему Антон поступал так, а не иначе.       И с каждым разом Антон казался Роме не только странным, но и очень недалёким, будто бы сам думать не умел. Работал как радио или магнитофон с кассетами, которые ему кто-то подсовывал. Кто же в голову ему такие мысли вбил? Неужто тот самый дорогой отец, из-за которого Антон рыдал в три ручья? А что будет, если натолкнуть этого правильного и «наполненного» мальчишку на какие-то иные мысли?       …Эта странность Петрова раздражала, но одновременно с этим притягивала. Были они всё-таки в чём-то с Ромой похожи, только вот открыть глаза Петрову никто не мог. Рома и сам не осознавал этого в полной мере, но приятное чувство схожести в чём-то с Антоном давало ему успокоение. Ведь Рома сам мечтал жить так, как жил Антон.       Рома вдруг усмехнулся, выбив Петрова из колеи этим смешком:       — А ты сам-то не такой? — Антон затих в непонимании, нахмурился, хотел возразить, но Рома заговорил раньше, глядя на него снисходительным взглядом. — Ты хоть раз в своей жизни хотя бы молоток в руках держал, а, белоручка? Или у тебя "наполненность" твоя измеряется уровнем безделья? Сам-то ты тоже хлыщ. — Пятифанов заулыбался, когда лицо Антона начало краснеть от возмущения. — Только московский.       Антон возмущенно приподнял брови. Ноздри его раздулись, лицо залило алым цветом, делая его похожим на сочную клубнику. Он тотчас завертелся, в попытках освободиться, запричитал что-то про безнравственность Ромки, но Ромка вдруг с силой стукнул его об кровать, заставив искорки заплясать перед глазами.       — Но мозгов тебе хотя бы хватило понять, что ты свидетель. Так что ты почти что в курсах, — голос Ромы стал ниже, и Антону показалось, что волосы на затылке зашевелились.       — В курсе чего? — а вот голос Антона сел до комариного писка.       — Курагин пропал вчера. — Рома, заметив недоверие в чужом взгляде, кивнул для убедительности. — По-настоящему. Я сейчас не прикалываюсь.       Эти слова в темноте звучали страшно. Сипящий голос Ромы в сочетании с шепотом наводил ужаса немерено. Кроме того, взгляд у него не читался и казалось, что Антон все это время вовсе не со своим одноклассником говорил, а с кем-то другим. Возможно даже чем-то, учитывая, как сильно его держали. Голубые глаза в ужасе задрожали в темноте. Что же с ним сделают теперь?!       — И мусора его ищут. У нас просто так никто не пропадает в посёлке, поэтому ярмо надевать на меня не надо. — Пятифанов осторожно отстранил руку. — Понимаешь, к чему я веду?       Антон, не отрывая взгляда от Роминого лица, медленно кивнул. Чуть погодя он закивал активнее, будто понял о чём идёт речь, и Пятифанов вконец ослабил хватку. Тогда Антон вжал голову в плечи и сжал в руке наволочку.              — Поэтому мне нужен ты. — Взгляд в полумраке зловеще сверкнул.       — Я? Тебе?… — прошептал Антон, смотря на Рому таким проникновенным взглядом, а затем вдруг закричал. — Помогите! На пом…!       Рома тут же закрыл чужой рот, но в этот раз аж двумя руками, из-за чего длинные костлявые руки Антона тут же стали неприятно тыкать его в глаза и нос.       — Да замолкни ты! Ай! — Ромка зажмурился, когда его опять тыкнули в глаз, и, схватив одноклассника за руку, и отстранил от лица. — Да дослушай ты!        Антон замычал под ладонью. Дёрнулся. Вывернулся. И раскрыв рот, вцепился зубами в Ромин палец — тот самый, которым тот зажимал ему рот, — и сжал челюсти со всей силы.       — А-ай, бля-я-ядь! — голос Ромы взвизгнул, переломившись на высокой ноте. Он отдёрнул руку и с размаху приложил укушенную кисть к груди, зажимая её здоровой пятернёй. В расширившихся глазах плескалось такое искреннее изумление.       Вцепился, гад, будто клещ! В башке не укладывается: этот белобрысый, полуслепой очкарик, который перед училкой трясся, укусил его. Укусил, блядь!        — Ты чё, рехнулся?!       Антон, пользуясь заминкой, дёрнулся, пытаясь выскользнуть, — и почти освободился, но Ромка, извернувшись, нашарил на полу подушку и с глухим, злым шлепком навалился ею на чужое лицо.       — Ну чё? — усмехнулся довольно Ромка. — Вкуснотища, да?       В нос ударила затхлая пыль, смешанная со знакомым запахом хлорки. Антон дёрнулся, захрипел, возмущённо замычал — отчаянно, яростно, но ровно настолько громко, насколько это вообще было возможно с набитым пером и тканью во рту. В ушах зашумело.       Сначала Петров со всей силу тарабанил руками, бился ногами, но одноклассник резво обрывал все его попытки шуметь. Теперь то Антон точно понял, что Рома был вовсе не так слаб, как ему показалось во время драки. Антон даже руки сдвинуть его толком не мог!       Воздух стремительно кончался. Под подушкой становилось жарко и душно, а перед глазами заплясали пятна. Спустя минуту борьбы, руки Антона смиренно опустились на кровать, а вот Ромка, заметив это, чуть приспустил ткань.       — Слышь, ты, — процедил он сквозь зубы, — харе комедию ломать. Ты кого развести пытаешься?              Антон полежал секунды две, а потом, поняв, что трюк не сработал, чуть приоткрыл глаза.       Рома заговорил первым, чтобы Петров не успел вновь заверещать:       — Полину допрашивали. Она сама мне сегодня рассказала.       Антон прислушался.       — Тихонов ей звонил утром. Спрашивал про меня. И мы не понимаем, что происходит и почему он думает на меня, хотя я ничего не делал.       Рома всё тараторил, сбавляя темп, переходя на сбивчивый, нервный шёпот:       — Я поговорить хотел. Узнать, что ты ему сказал. И предупредить там… Потому что если Курагина правда того… — он сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу, побегав взглядом. — Короче, стрём это лютый.       Рома прерывисто вздохнул, переводя дух.       — Но кто-то же его поймал? Увёл куда-то, или типа того. Не секу я, как там у полоумных это всё работает, но в киношках такие потом на остальных нацеливаются. — Рома наконец-то опустил взгляд на Антона. — Понял? Мне в хер не впилось, чтобы тебя тюкнули потом, потому что ты опять шарахался где-нибудь по темноте, как ты это любишь делать, а подумали бы на меня.       Петров подозрительно прищурился. Он пытался понять, врал Рома или нет.       — Если бы я кого-то грохнул, — голос Пятифанова стал вконец усталым, — я бы не припёрся к тебе посреди ночи. Я бы как минимум на дно залёг. Ты думаешь, мне больше занятий нет, чем с тобой тут в темноте шептаться?       Он убрал руку ото рта Антона и замер, ожидая.       — Сечёшь? — повторил Рома, глядя однокласснику прямо в глаза.       — Секу. — выдохнул Антон и недовольно дёрнулся, отвернув голову. — Но от меня то, что ты сейчас хочешь?       — О чём вы говорили с Тихоновым? — сходу выдал Пятифанов. — Мне надо узнать это до того, как он сам ко мне припрётся. Разыграть что-нибудь. Версию там безобидную отработать…       — Стоп-стоп… Слушай, а ты всегда обо всем в курсе? — Антон огляделся для карикатурности. — Ты что? Прослушиваешь меня?       — Ага, обязательно. Слушаю как ты ночами с учебниками целуешься. — цокнул Ромка, закатив глаза и встал с Антона. — …Просто ответь на вопрос, а? Тебе что, западло? Я тебя в конце концов, возможно, спас от верной смерти сейчас.       — Спас от смерти? — блондин приподнял брови.       — Дважды, между прочим.       Оба помолчали, смотря друг на друга. Рома добавил:       — На катке, когда…       — Да я понял, — отмахнулся Петров.       — А чё ты рожу тогда такую строишь, будто я хуйню несуществующую говорю, а?       Антон глубоко вздохнул, поглядел на Пятифанова, а затем поднялся, равняясь с ним по росту:       — Ты припёрся ко мне посреди ночи и напугал до чертиков. Как думаешь, западло ли мне с тобой болтать?       Ромкины губы скривились в недовольстве, и он фыркнул.       — Подумаешь, беда. Ты ж не спал. — затем Пятифанов хмыкнул. — Видел я, как ты серанул знатно под простынкой своей. Я-то думаю: откуда это так несёт?       Антон возмущенно вытянулся, покраснел едва-едва заметно и закатил глаза.       — Ох, господи, избавь меня от таких выражений. — Он отшатнулся от одноклассника и стал пробираться наощупь в сторону выхода.       — Каких? Тех, где ты обосрался? — донеслось позади с ухмылкой, а после тихие шаги следом. — А ты куды поплёлся?              — Ага, прямо в точку. — Антон быстро оглянулся через плечо. — А я смотрю, ты гений. Ты не додумался с таким умом, что это может от тебя так несет?       — Чего?       — От тебя реально пасёт как из мужской раздевалки после физ-ры. — Антон нырнул за дверь палаты, а Ромка следом. — Ты что? После катка одежду не менял? …И о таком нельзя говорить здесь. Люди спят.       — А нахер менять, если нормально? Я одеколоном набрызгался.       — Да, я ещё как ты зашёл уловил это непередаваемое амбре.       — Слышь, гомик, я тебе щас тогда олимпийку вокруг башки так оберну, что ты потом не поймешь, как развязаться со своими глазами слеподырыми.       — А я могу снова заорать, если ты не забыл.       Дверь в палату прикрылась с тихим скрипом.       Слава резко открыл глаза. Он медленно, насколько позволяло скованное тело, приподнялся на локтях, глядя в сторону закрывшейся двери.       Темнота в коридорах сгущалась по мере продвижения в глубь больницы. Антон шёл, глядя под ноги, как вдруг заметил странную деталь: Рома, идущий рядом, передвигался почти бесшумно, но пятки периодически так и стукали об пол.              Он опустил взгляд ниже.       — Ты что, босиком?       Рома обернулся:       — В носках, — поправил он. — Не босиком.       — А кроссовки твои где? — Антон нахмурился, пытаясь разглядеть чужие ноги.       — В дежурке оставил, — деловито ответил Пятифанов, сворачивая за угол. — Чтобы не следить.       — А-а… — протянул Антон.       — Меня скорее одна из уборщиц потом бы прибила, чем врачи.       — А уже ловили?       — Н-да, — неохотно протянул Рома. — Последний раз разуваться заставили прям на пороге лестницы, я на цыпках бегал до палаты.       Антон едва сдержал непонятную улыбку, поэтому поспешно отвел взгляд.       — Поэтому в этот раз ты решил пролезть без спроса.       — Да нет. Думаешь, что я первый раз в жизни так залажу?       — …. — Антон глянул на Рому, вдруг пересекаясь взглядом. Да, для Антона такое хобби — лазать, например, в окна или куда-либо ещё — странное занятие. — …Я, видимо, странные вопросы задаю.       — Не то слово, — проговорил Ромка, останавливаясь в узком закутке. — Теперь давай, — сказал он, глядя снизу-вверх. — Рассказывай. Он тебя про меня спрашивал?       Антон вздохнул. Прислонился спиной к стене, сложил руки на груди и пересказал весь их диалог с Тихоновым. Нового Пятифанов для себя ничего не узнал, но когда Антон закончил, то добавил:       — А что были за слова про договор между нами? — настороженно спросил Рома.       Антон приоткрыл рот, но неожиданно для себя задумался. Как бы он ни злился на Рому, как бы ни отговаривал Олю с ним водиться, как бы ни ненавидел его за тычки, подножки и ухмылки, — буквально вчера Рома сделал для него кое-что очень важное. Может, со стороны это и не выглядело подвигом, и другие дети вообще не обратили бы внимания, но для самого Антона это было по-настоящему спасением.       

Песня:

Youwa — Michiru Oshima

      — Когда ты соврал, — сказал Антон.       — Я? — Рома даже брови вскинул. — Когда это я опять успел?       — Ты соврал про то, что вы с Полиной просто проходили мимо, и я не гулял с ней. Я сказал, что мы договорились, что ты соврёшь маме, чтобы она на меня не ругалась. — Антон замолк на мгновение, потом поднял глаза на Ромку из-под белёсой чёлки.       Рома приподнял одну бровь, готовый к новой порции претензий. Но вот загвоздка — Антон не злился и кажется, не собирался ему ничего предъявлять. Наоборот, смотрел Петров на него как-то странно, по-другому. Благодарно. Взгляд его сделался каким-то добрым, с искорками, и у от такого Ромы неожиданно зачесались руки, потому что так пацаны на него ещё не смотрели.       — Не знаю, важно ли это, — продолжил Антон и, пожав плечами, посмотрел в чужие глаза, — но спасибо. Если бы... Если бы ты не сделал этого, то я бы умер прям на той койке.       Такого выражения на лице Петрова Рома ещё никогда не видел — ни в коридоре, ни на переменах, ни тем более в те моменты, когда они сцеплялись языками. Антон вдруг резко стал похож на… Полину? Нет, они всегда были похожи. Бяша всегда на это сетовал, но сейчас особенно. Ведь только сейчас Рома почувствовал тот же рыцарский дух и удовлетворение, которые охватывали его, когда он победно преподносил Морозовой сорванные с верхушки дерева ранетки в детстве. Может Роме просто кажется?       Пол под ногами стал вязкий, и воздух засахарился. Что случилось? Разве это был не тот же самый Петров, которому Ромка обещался расквасить рожу на хоккее? С которым хотел сцепиться в драке и выпотрошить из него всю его напыщенность? У которого мог бы научиться парочке приёмов на льду…       — А… — Ромка вдруг потупился. Нахальный вид куда-то испарился. Он упёрся взглядом в собственные носки и принялся их изучать.       Антон тоже опешил. Он даже голову чуть склонил набок, пытаясь заглянуть Роме в лицо — но тот ловко увернулся, отворачиваясь всё дальше.       — Ты что, забыл, что ли? — удивлённо спросил Антон. — Ты же тогда маме моей прямо в глаза сказал…       — Да нахер ты это пересказываешь? — Рома резко вскинул голову, но взгляд всё равно упёрся куда-то в стену над плечом Антона. — Всё я помню.       — А чего ты тогда?...       — Да потому что взгляд у тебя имбецильный без очков. Реально как у рыбы дохлой на газетке на рынке.       — Имбецильный?! — Петров цокнул, сделался вновь весь колючий и отвернулся.       Затем повисла неловкая тишина, но Антон продолжать растерянно хлопал глазами, не понимая, с чего это Рома так взбеленился.       Тогда Рома попытался небрежно перевести тему:       — А про остальное? — он качнул головой. — Про наш разговор в толкане не рассказывал?       — Нет. — Антон украдкой покачал головой. — Он не спрашивал.       — А если бы спросил, то ответил бы?       — … — тут Антон задумался, чувствуя, как Ромка теперь-то неотрывно смотрит на него, пускай и тайком. — Мне казалось, что мы вроде бы пришли к выводу, что Тихонов нам обоим не очень нравится.       Ромка слегка наклонился вперёд, держа руки в карманах, и прищурился.       — Если бы он спросил, то я бы ответил, что не знаю. — Антон мельком взглянул на своего собеседника. — Тем более…       Пятифанов прищурился еще сильнее.       — Мы ведь договорились. — Антон сложил руки на груди и осмелился взглянуть на Рому. — Уговор дороже денег. Разве нет? Ты ведь не для того соврал, чтобы я потом проболтался. Я по-твоему родителям врать не умею?       Рома вдруг приподнял бровь, осмотрел Антона каким-то свежим взглядом и хмыкнул. Он приблизился на шаг и вдруг стукнул Петрова по плечу, да так прилично, что тот сразу ойкнул.       — Ой! Ты чё? За что?       — Да молоток ты всё-таки. — Рома кивнул и даже улыбнулся.       — Я? — удивился Антон.       — Головка от хуя. Нет, я, блять, что-ли? — затем Рома задумчиво покачал головой. — Есть в тебе всё-таки какие-то задатки. Ты не полный обсос.       — Как ты меня назвал? — цыкнул Петров.       — Обсос. Повторить? — Рома глянул на него. — А ты в темноте без окуляров гонзаешь? Чего очки не взял?        — Мои очки разбились. — Антон вдруг вспомнил об очках, которые весь день пролежали у него в кармане штанов. Он вынул их и показал Ромке: одно стекло треснуло паутиной, оправа погнулась, дужка держалась на честном слове. — Или уже забыл? Сам же мне их передал.       — Так, я… — Ромка растерялся и похлопал глазами, почесал макушку, разглядывая жалкие остатки когда-то дорогой оправы. — Я думал, тебе родаки уже новые подогнали. Типа…       — Почему это?       — Ну, тебя же должны были навещать. — Рома пожал плечами. — Принести там… ну, вещи какие-то. Передать. Это же естественно, особенно если ты плохо видишь.       Антон посмотрел на одноклассника пару секунд. Взгляд у него сделался каким-то пустым. Потом Петров отвернулся и убрал очки обратно в карман. Рома, приметив это, сразу подумал о чём-то нехорошем.       — Отец не знал, что мне их разбили.       — Ну, а мама? — в голосе Ромы появилась какая-то непривычная для Антона оживлённость. — Она же видела. Она в тот вечер в поликлинике была. Ты ей… что? Не сказал тоже? Забыл, типа?       Антон помолчал. В темноте было слышно, как тикают часы где-то в коридоре.       — Не забыл. Мама не приходила. Родителям в целом не до меня сейчас. У них сейчас… другие заботы.       Рома хотел было съязвить — что-то вроде «чё, важнее сына с разбитой рожей?». Но вспомнил лицо матери Антона в поликлинике и запнулся. Вспомнил, как отец на него кричал каких-то пару часов назад, и поубавил свой пыл в конец. Уголки губ опустились.       Рома помолчал, зарывшись нижней половиной лица в воротник олимпийки. Исподлобья он внимательно осмотрел Петрова с ног до головы — бледного, с синевой на лице, щуплого, в больничной пижаме, так ещё босиком на холодном полу. Он ведь в самом деле был один-одинёшенек. И это несмотря на то, что Антон был из обеспеченной семьи при деньгах. Хотя речь была не совсем о деньгах, но почему-то Роме всегда думалось, что там, где деньги, никогда не бывает одиноко. Странно это всё было.       — И чё ты, весь день так проходил? — спросил он наконец.       Антон кивнул. Рома вжал от удивления голову в плечи. Это было, ну, очень странно. Картинка, или скорее мозаика с идеальным миром Антона начала не складываться.       — А ты чё вообще видишь? — Рома отклонился набок. — Ты меня хоть видишь?       — Сейчас да. А так — не очень. — Антон помолчал, посмаковал губами слюну и добавил. — …У меня астигматизм. На одном глазу минус четыре, на другом минус два с половиной. Без очков я почти ничего не различаю — только силуэты, тени. И то если очень близко.       Рома представил, каково это — видеть мир как сплошное размытое пятно. Не знать, кто идёт навстречу. Не разбирать лица. Спотыкаться на ровном месте. И при этом — видимо, никому не жаловаться.       — Рома, — Пятифанов выпорхнул из своих мыслей, удивившись, что Антон позвал его по имени. — Откуда ты всё-таки узнал, что Константин Владимирович ко мне приходил?       Рома поднял взгляд — и на секунду забыл, что хотел сказать.       Потому что в этот раз глаза Антона смотрели на него в упор, неотрывно. Всё это время Рома не хотел с ними сталкиваться, потому что были у Антона они такие голубые, а ещё чуть навыкат из-за близорукости, с этими длинными белёсыми ресницами. Казались почти что прозрачными, будто лёд на их местном озерце. И что-то было в них такое… Кукольное. Видел Ромка однажды в детстве у Полины такую куклу-младенчика с открывающимися глазами.       Рома сглотнул. В горле пересохло.       На Антона всегда хотелось смотреть — вот на чём он себя поймал. Потому что простофиля-Рома отродясь не встречал ничего подобного — в нём жил какой-то нелепый, почти детский восторг перед всем диковинным. Петров весь был не от мира сего, чужой и странный, а теперь, оказавшись так близко, Ромка с головой проваливался в те непонятные чувства, которые раньше приходили к нему лишь под рассказы Фаины Митрофановны.       И потому Ромка сам не понял, как вдруг сделался совсем маленьким-маленьким. Крохотным, словно с ноготок, а Антон всё высился и высился над ним, как какое-то чудо-изваяние. И под действием его взора Пятифанов уже хотел во всем признаться, выложить подчистую, да и скрывать что-то смысла не было, но в последний момент Рома вспомнил об отце Антона.       Рома нахмурился.              Разве Антон хотел бы в самом деле узнать, что Рома видел, как на него орал собственный отец? Рома бы точно не захотел.       — Друган тут лежит, — язык заговорил сам. Внутри заплескалась странная, липкая забота, что-ли. Рома кивнул куда-то в сторону коридора, отводя взгляд. — Он услышал и передал.       — М, понятно, — скромно, без тени сомнения, отозвался Антон, и посмотрел в сторону.       Пятифанов выдохнул. Поверил.       Чуть погодя Рома покосился на него снова и снова засмотрелся. Что же такого делал этот Антон, чтобы быть таким?       Рома, сам не понимая зачем, выдал:       — Чай погонять не хочешь?       Петров тут же поднял на него взгляд. Удивлённый и недоверчивый. Проверял — не издевается ли Рома. Потому что и сам Рома выглядел не менее удивленным своим же предложением.       — В смысле? — осторожно спросил блондин.       — В прямом, — Рома быстро пожал плечами. Внутри всё сжалось от неловкости. — У Бяшки мать там чайник греет. Это она меня сюда пустила. Или думал, что я через окно влез?       Антон быстро отвел взгляд, так как он так и думал, и неуверенно потёр руку. Тогда Ромка будто вставил для убедительности:       — Могу кружку стащить.       — Что?       Рома не выдержал и цыкнул на эти вечные Антоновы «что» да «в смысле»:       — Ну, кружку! Чтоб ты мог из неё пить. Ты что, с луны свалился, что ли? — Ромка слегка махнул руками в раздражении. — Не, ну, если сильно хочешь, то можем и в при́горшни плескануть кипятка.       — Да не… Знаешь, я как-то… — Антон осмотрел хулигана, невольно, но тот будто бы и по взгляду всё сразу всё понял. Рома подсобрался и спрятал руки в карманы. Сидеть за одним столом с человеком, который над тобой издевался, не хотелось.       — Ну, ладно. — Рома сразу отмахнулся, пытаясь съехать с темы. — Мое дело — предложить, ваше дело — отказать.       — Да… — Антон сжал рукав пижамы, уже хотел развернуться и уйти, но в последний момент зацепился взглядом за босые ноги Ромы в дырявом носке.              Потом взгляд скользнул выше — по спортивным штанам, по олимпийке, и наконец остановился на лице. Почему-то сейчас и Антону лицо хулигана показалось другим. Не таким острым, как при первой встрече. Мягче, что ли? Рома напоминал обыкновенного… мальчишку? Кстати, а разве Ромка в самом деле не был младше самого Антона? Тогда это бы объяснило, почему Пятифанов был… Ну, такой. Ведь что для Антона, что для Ромы — один лишь год разницы был словно пропасть.       Антон прокрутил в голове всё произошедшее за этот бесконечный месяц: он и Рома подрались, Антона задирали день, затем они кое-как помирились, Рома дотащил его до врача и соврал его матери. А ещё Рома всё-таки предупредил Антона о непонятном человеке, из-за которого пропал мальчик.       И самое странное во всём этом было то, что на Рому Антон смотрел без очков, но сейчас почему-то и поступки Ромы казались значительнее, и сам он уже не выглядел таким противным и грязным, хотя подкроватной пылью был перемазан определённо.       Может, всё-таки…?       Для чего Рома предлагал выпить чаю сейчас? В нём жалость проснулась? Хотя Антону было всё равно до этой жалости. Или же, может, это был их первый шаг к перемирию? Настоящему, по крайней мере для Ромы.       Вспомнились вдруг слова Оли: «Главное ведь — поступки».       И, если разобраться, поступков у Ромы за последние сутки набралось даже больше, чем за весь месяц. Может, и правда стоит подыграть, чтобы его хотя бы не трогали в школе?       Антон прокрутил в голове самый тревожный вариант. А вдруг это снова какой-то хитрый план, очередной розыгрыш с подвохом, как утром с сигаретами? Но, прикинув, Антон мысленно отмёл эту идею. Рома — не стратег, у него не хватило бы терпения выстраивать многоходовые комбинации; если бы ему было нужно навредить, он бы просто и незамысловато приложил Антона лицом об стену здесь же, на лестнице, или силой уволок бы, не тратя время на разговоры.       Антон развернулся обратно к Роме — так резко, что тот даже не успел среагировать.       — Ты ведь правда на чай зовёшь? — спросил Антон. — А то меня сегодня уже увели курить. Я не хочу ещё одного сюрприза.       Рома застыл на полшага, открыл рот, явно неготовый к такому повороту. Потом кашлянул, дёрнул плечом и как-то неуверенно выдавил:       — Ну да… Да, конечно. Правда зову. Чё ты…       Антон прищурился. Его «да, конечно» звучало неубедительно, но Рома смотрел глазами честными — или хотя бы старался, чтобы они таковыми казались.       — Только не знаю, какой уж чай вы пьёте, — добавил он и невинно пожал плечами. — У нас он тут в пакетиках, все дела. Не уверен, что ты такое вообще пьёшь. Вдруг ты только с бергамотом, или, там, с жасмином…       — Да любой, — перебил Антон и облегченно выдохнул. — Я любой люблю. Даже очень. Тем более я не думаю, что смогу сейчас уснуть.              

***

      — Хочу тебе сказать, что идея — блеск, на, — проворчал Бяша, сжимая в руках горячую кружку с чаем.       Ординаторская была до крайности крошечной. Бяша и Рома теснились на облезлом кожаном кресле вдвоём, плечом к плечу. Втиснуться-то они втиснулись, но сидеть приходилось, почти не дыша: одно неловкое движение — и Ромка съезжал с продавленного сиденья, а Бяша упирался коленями в обшарпанный письменный стол.       На столе горела уныло склонившаяся лампа. Её свет выхватывал из полумрака поцарапанный шкаф со стеклянными дверцами, за которыми темнели корешки каких-то столетних справочников. Пахло лекарствами, старой бумагой и кожей — той самой, с кресла, которое стояло тут, как казалось Роме, и вовсе с позапрошлого века.       Бяша отхлебнул чай, поморщился и покосился на друга:       — Нафига ты его притащил то? — он кивнул в сторону Антона, который сидел на единственной табуретке по ту сторону стола, сгорбившись и обеими руками обхватив кружку.       — Да я сам не понял. — Рома покосился на Антона.        В этот же момент Петров взял печенье из пакетика, надкусил, и крошка предательски посыпалась вниз на одежду. Он тут же прикрыл рот ладонью будто бы стыдливо, по-девчачьи, и стал отряхиваться.       — «Ну что за леди», — мелькнуло у Ромы с каким-то ленивым любопытством. Сам он смачно хрустнул печеньем, роняя крошки на олимпийку, и запихнул в рот сразу половину. — Подвинься, — толкнул Рома Бяшу локтем. — У меня сейчас жопа свалится.       — Сам подвинься, на, — огрызнулся тот, но всё-таки потеснился.       Они затихли.       Антон мельком глянул на ребят и отпил ещё немного чаю.       Неловко.       Позади Антона вдруг приоткрылась дверь, и он обернулся, чуть улыбаясь.       — А вы чего тут сидите тихонько так, как мышки? — в комнату вошла женщина средних лет в косыночке, отряхивающая руки. Ромка взял печенье в руки и оглядел её.       Это была мама Бяши — тётя Шаран. Она уже успела их знатно пожурить за то, что мальчишки посмели выдернуть Антона из палаты, но Шаран как-то удивительно быстро закрыла на это глаза. Возможно, привыкла к подобным выходкам со стороны сына и его друга.       — Учили: пока я ем, я глух и нем, — пробормотал Ромка, берясь за следующую печенюшку и чавкая. — Тем более вы нам столько печенья выдали! Мы с ним так во век не управимся, если болтать будем. А вы ведь сами сказали, чтоб мы все быстро подмяли и отвели Антона обратно. Вот и сидим, едим.       — Ишь удумали! А не обязательно со всем печеньем расправляться! Вы мне-то хоть оставьте. — Дама зацокала, но по-доброму, ставя чайник на подставку. — Ну, траглодиты… Траглодиты!       — А я бы и в одного управился, — пожал плечами Бяша, не обращая внимание на брюзжание.       — Я бы тоже.       Рома и Игорь уставились на вдруг заговорившего Петрова. Тот на секунду растерялся — видимо, сам не ожидал, что влезет в их дурацкий диалог про печенье, — но потом добавил, смущённо пожав плечом:       — Девочке одной на передачке сегодня печенья столько надавали. Я думал, что слюнями всё на завтраке залью.       — А чё не попросил поделиться? — Ромка взял ещё одно печенье, даже не прожевав предыдущее. Щека раздулась, как у хомяка, крошки снова посыпались на олимпийку.       — Да как я?.. — Антон с недоумённым любопытством стал следить за чужой рукой, которая тянулась уже к третьей штуке. Или всё-таки четвёртой? — Я же её не знаю. Странно подходить к незнакомому человеку и просить поделиться.       — Да не сечёшь ты, — Рома поковырялся мизинцем меж зубов, выуживая застрявшую крошку, и смачно причмокнул. — Закорефанился бы быстренько и попивал чай уже с десертом. А так только глазел на неё, наверное, издали своими фарами.       — Всё равно это как-то странно.       — Просто ты трусишь.       — Или просто это в тебе любовь к сладкому говорит, Рома, — Шаран стала вытирать крошки со стола, а затем подсела к Антону. — Ты не знаешь, Антон? Главный ведь сладкоежка у нас — Рома.       Антон тут же уставился на Пятифанова с таким выражением, будто тот только что признался в любви к вязанию крючком или коллекционированию фантиков. Этот парень? Который в подвале как бандит из девяностых нависал? Сладкоежка?       И вот в фантазии Петрова, Рома достаёт из кармана не пачку сигарет, а вафельную трубочку со сгущенкой. Вот он скалится с фиолетовым языком от дешёвого леденца. Вот он лениво жуёт печенье на задней парте…       — Ну, тётя Шаран! — возмутился Рома, так и не донеся руку с печеньем до рта.       — Всю контору спалила, мам, — покачал головой Игорь.       — А это что-то новенькое… — протянул вдруг Петров с показной задумчивостью, и в его голосе Рома уловил смешинку. Захотелось сразу же огрызнуться.       — Зава… Ой, молчи, короче, — Рома сунул в рот еще одно печенье.       — А это был разве секрет? — улыбнулась Шаран.       А потом Антон выдал про сахар…       — Секрет, наверное, в том, сколько он денег на стоматолога тратит. Ты мне сахара сыпанул немерено. У меня сейчас диабет начнётся.       Рома напрягся в плечах и потупился. Он ведь нарочно сыпанул три ложки. Не из вредности — скорее по привычке делать как себе. Теперь ведь даже фиг признаешься!       — Ой, да тебе не угодишь, — Ромка захлопал ресницами нарочито жеманно, с переигрышем. — Тебе лангустов, может, подать ещё?       И тут случилось то, чего Рома не ожидал. Антон подыграл, начал фасониться. Захлопал глазами в ответ — так же наигранно, по-идиотски.       — Я больше гребешки люблю.       — Петушиные? — влез Бяша, и все вокруг фыркнули. Бурят переводил недоумённый взгляд с одного на другого. — Эй, чего я сказал не то?       — Ага, петушиные, — Ромка отпил чаю, пряча улыбку в кружке.       — А ещё куриные сердца люблю и головы, — Антон деловито стал загибать пальцы на руках, перечисляя с серьёзным видом настоящего гурмана. — В Москве это особый деликатес.       — Чего-чего… — Бяша так высоко поднял брови, что на лбу образовались морщины. Рома же тем временем молча фыркал в свою кружку с чаем, вздрагивая плечами. — А ты ещё случайно коровий язык не ешь?       — Ещё не пробовал, — признался Антон. — Но, говорят, вкусно, если правильно приготовить.       — А ты серьёзно про гребешки? — Рома отставил кружку и развалился в кресле, сложив руки за головой.       — Ну, да.       — Чума… — протянул Рома, скривившись, будто лимон проглотил. — Видал я их однажды в ресторане городском. Они ж на пятки в креме похожи!       — Чё? — Бяша выпучил глаза.       — Ну, или на кусок пятки. — Рома помотал рукой и поморщился. — Ну, цвет такой. Неприятный. Желтовато-серый. И склизкие такие. Как такое жрать можно?       — Пацаны, вы реально о чём?.. — попытался влезть Бяша.       — Очень даже вкусные, — Антон отхлебнул чаю и поставил кружку на стол, складывая руки на груди для показушности явно. — Ты не пробовал просто, наверное. Нельзя судить книгу по обложке.       Ну всё. Фраза была брошена, и Рома, как акула, почуявшая кровь, пошел в атаку. Захотелось расшевелить этого зазнайку.       — И пробовать не хочу, — Рома скрестил руки на груди зеркально, качнул носком кроссовка. — Я чё? Идиот какой-то? Да у них же на раковинах червяки водятся! — Он окинул Антона скептичным взглядом с ног до головы, задержавшись на худых запястьях. — Ты, может, сам худой такой, потому что глистов этих объелся?       Антон дрогнул и вытянулся по струнке.       — Пэээ, шоорто. Ром, ну, не за столом же! — Шаран махнула рукой в сторону парня и помотала головой. — Не порти людям аппетит!       — Намайе хүлисыт даа. — бегло ответил Ромка и тут же глянул на Антона.       Пальцы Петрова тут же сжались на кружке, побелев в костяшках. Дрогнули ресницы. Медленно, миллиметр за миллиметром, поползли вниз брови, а губы Петрова сжались в тонкую, обиженную линию.       Рома откинулся в кресле и даже ногу на ногу закинул для пущей важности.       — … У меня слов нет, — выдавил наконец Антон.              

***

      

Песня:

The Four Scrybes — Jonah Senze

             Вечер. Минутная стрелка неумолимо ползла к семи. Рабочий день подошёл к концу уже как час назад, но свет над столом гасить никто не спешил. В комнате участка стояла тишина. Ядрёный чифир в кружке успел покрыться слоем пыли.       В дальнем углу кабинета, за столом, погребенным под стопками бумаг, сгорбившись, сидела женщина. За этими залежами макулатуры её фигуру было почти не разглядеть, поэтому Тихонов, войдя в кабинет, не сразу заметил притаившуюся помощницу.       — Ты еще здесь? Восьмой час уже. — Он тяжело прошагал к своему столу, резко отодвинул стул и грузно опустился на него.       Откинувшись на спинку, Константин блаженно выдохнул и прикрыл веки. Казалось, он даже уменьшился в размерах — сбросил с плеч груз служебной маски, которую носил весь день. Маски непоколебимого стража порядка.       Он потер ладонью лицо. Глаза слипались.       После стольких часов, проведенных на холоде за последнюю неделю, в голову закрадывались мрачные мысли: не первые ли это звоночки той самой хвори, что, по сводкам из больниц, скосила уже пол-Темиртау? Брать больничный не хотелось — лишний раз дразнить начальство. Уходить в неоплачиваемый — тем более, когда на работе каждодневно требуется его присутствие, да и секретарше нужно осваиваться на новой должности.       — У тебя там ребенок один дома под замком сидит, между прочим. — мужчина приоткрыл глаза и метнул взгляд в сторону секретаря. Костя вздохнул. — Я, получается, здесь за детей головой отвечаю, а она вон оно как — спокойно со мной в кабинете сидит. Страха ни в одном глазу.       Женщина за столом встрепенулась, выпрямив спину. Волосы её были собраны в тугую шишку, закреплённую заколками из детского набора. Она промычала что-то невнятное. Пизанская башня из документов качнулась, но её вовремя придержали ладонью. Тогда дама чуть отодвинулась, скрипнув стулом, и выглянула из-за стопки бумаг.       Это была Карина Петрова — их новая секретарша.       — Плохо следишь, если у тебя по два ребёнка в год пропадает. — В голосе Карины проскользнула смесь из иронии и сарказма. — А-а… Или это теперь такая политика у начальства? — она улыбнулась уголками губ.       Тихонов закатил глаза и прикрыл лицо ладонью, заранее зная, что сейчас последует.       — Говорят, стабильность — признак мастерства, — продолжила она с натянутой улыбкой. — Занятное решение Пётр Николаевич нашел проблеме с возросшей преступностью среди молодежи. Каждый или в лес забрел, или помесь волков и собак загрызла.       — Карин, прекращай, — не выдержал Костя. — Как так можно о детях? Не похоже это на тебя.       — Надо же. «Не похоже». — она вновь хмыкнула, но как-то мрачно в этот раз и принялась ровнять стопку бумаг, постучав ею об стол, затем потянулась за степлером и с силой скрепила увесистый слой листов. — Будто бы это неправда, что от местных старшеклассников шугаются здесь как от огня.       — И что? Тогда с ними можно как с нелюдимыми обращаться? Тебе что, совсем их не жалко? Сами же детьми были. — Тихонов выпрямился, впился взглядом в секретаршу, надеясь увидеть в ее глазах хоть тень раскаяния. Но встретил лишь ледяную отстраненность с легкой примесью скепсиса.       Он поджал губы, поморщился и снова откинулся на спинку кресла.       Видеть Карину такой — усталой, собранной, будто еще больше очерствевшей — было по-прежнему непривычно. Хоть Петрова и была с ним приветливее, чем с кем-либо в Темиртау, подпускала ближе остальных, но невидимая грань все же существовала. И переступать её не стоило. Например, заводить речь о том, что ей было не по душе: о семье, о её нынешних взглядах или об их общем прошлом.       Карина выдержала паузу и заговорила первой:       — Жалко. — Участковый снова поднял на неё глаза. — Очень жалко. Только жалостью делу не поможешь. Но чтобы с такой работой не свихнуться, нужно иногда шутить. Тебе бы не помешало научиться. — Она помолчала. — Кстати, о юморе: я уже почти доделала отчеты по пропавшим. У тебя же завтра с утра совещание с Кузьминым, нужно подготовить сводку.       — Сам бы сделал. Не обязательно было оставаться.       — Знаю. Но я хочу разобраться с этим делом. Покоя оно мне не даёт…       Костя отвернулся.       Этой фразой Карина мягко, но недвусмысленно дала понять: спорить бесполезно. Если за дело берётся Карина Сидорова, лучше не путаться под ногами. К тому же она знала, что добрая душа Кости не способна противиться ее желанию участвовать в расследовании, пусть и отчасти. Он понимал, что работа в милиции — не место для жалости, и допускать гражданских до дел строго воспрещалось, но ничего не мог с собой поделать. Особенно теперь, когда спустя столько лет Сидорова так и не смогла вернуться к учёбе.       — И мне далеко не всё равно. — Голос Карины стал тише. — Особенно после того, что случилось вчера с теми мальчиками.       Она замолчала, опуская взгляд.       — Я так боюсь, что этот ненормальный и Антона в какой-нибудь вечер подкараулит… — Губы её дрогнули. — А Оля? Она же ещё и девочка. Ты представляешь? Представляешь, что он бы с ней сделал? А она всё так рвётся быть самостоятельной сейчас. Как мне после такого её одну отпускать в школу? У неё же во вторую смену занятия.       Тихонов замер и как-то посерел. Лицо его исказилось. Да, он представлял. Ведь такое уже было однажды. Семь лет назад. В августе.       Тогда он не так давно вступил в должность, работал в соседнем селе и думал, что самое страшное в его профессии — пьяницы да драки в подворотнях. Стоял тёплый, почти знойный вечер, когда позвонили из леса: грибники наткнулись на неопознанное тело. Девочка в овраге.       Нашли ее, как выяснилось, не сразу. Лишь спустя две недели после пропажи. Заявление подали в соседнем посёлке, а нашли её за лесополосой не так далеко от дороги. Она лежала в овраге, присыпанная прелыми листьями и ветками — кто-то пытался спрятать, но то ли торопился, то ли надеялся, что звери растащат.       Костя помнил её девчачьи ручонки — тонкие, в цыпках, с обломанными ногтями. Помнил, как на шее расплылся багровый след от удавки, въевшийся в кожу. Ее душили очень долго, смакуя. Несколько раз.       А лицо… Господи, а ее лицо… Вернее, то, что от него осталось. Её курносый носик сполз куда-то в сторону. Губы — разбитые, исполосованные глубокими ранами, уголки рта потрескались до крови, а взгляд застыл. Её голубые глаза потеряли цвет: потускнели, посерели, буквально сварились в этой знойной августовской жаре — вперемешку с липким потом и запёкшейся кровью.       И тогда Костю накрыло запоздалой тошнотой. Он глубоко пожалел, что съел на завтрак те злополучные переваренные желтки — серые, рассыпчатые, с противным известковым привкусом. Слишком уж сильно они напоминали глаза той маленькой девочки.       Тошнотворный привкус заполнил его до краёв, смешавшись с запахом гниющего тела и одной-единственной мыслью: чем же эта девочка заслужила такую смерть?       Вскоре те самые желтки оказались рядом с ней — там, внизу, в овраге, где Константина вывернуло наизнанку.       Виновного нашли через месяц. Им оказался молчаливый мужик с соседнего участка — тихий, неприметный, работал на пилораме. Никто бы и не подумал. На резонный вопрос: зачем он сотворил такое с восьмилетней девочкой? — он ответил с ужасающей, почти исповедальной искренностью. Страстно, будто оправдываясь перед самим собой, он объяснил, что Алёна (так звали погибшую) всегда выглядела слишком взрослой. Что она вела себя распутно — отдыхала на полотенчике в тени их общей яблони, в купальнике, после похода на речку. А в тот роковой день его, этого душегуба, почему-то особенно зацепили её накрашенные ногти. Слишком вульгарные для ребёнка, сказал он. И посмотрел он следователю прямо в глаза так спокойно, даже с каким-то странным облегчением, словно видел в собеседнике того, кто мог бы его понять.       — Кость? — Голос Карины вырвал из оцепенения.       Милиционер моргнул, прогоняя наваждение. Его руки под столом мелко подрагивали. Сиплым голосом он промямлил:       — Нашли одного такого однажды на моей практике. Похитил на речке младшеклассницу. — он потёр нос, шмыгая. — Так что я представляю. Да, ты права. Нужно лучше следить за детьми. Никогда не знаешь…       Костя перевел взгляд на девушку и обомлел: глаза Карины были широко распахнуты, а кровь отлила от лица, словно её в белила окунули. Мужчина тихо охнул, осознав, что он только что ляпнул. Он видел, как сотни страшных картинок пронеслись в ту секунду перед Кариниными глазами, и как темнеет и стекленеет её материнский взгляд. Он сразу пожалел о сказанном. Брови сошлись домиком, пальцы вцепились в подлокотник. Захотелось подойти, сделать хоть что-то: обнять, приободрить, заварить новый чай в конце концов за место холёного чифира.       Но тут Карина кашлянула.       Мужчина вздрогнул, вновь обращая на неё внимание, но не успел и слова вставить, как Петрова уже взяла себя в руки. Взгляд её похолодел, плечи опустились, а вся та мимолетная слабость и чуткость канули куда-то в глубину темных глаз.       Приподнявшись с места, она протянула милиционеру пару документов. Тихонов неуверенно посмотрел на неё.       Заговорила она ровно:       — Поэтому я так и озабочена этим делом. — Бумаги в руке сжали чуть сильнее. — Ненормальных в наше время пруд пруди. — Не спеша брать стопку бумаг с отчётом, Карина положила её на стол. — Вот. Последнего свидетеля опросили. Парень с катка, друг Курагина. Говорит, Лев ушел в сторону Глинки. Примерно в половине десятого.       Костя подхватил лист дрожащими пальцами, пробежался по отчету.       — Улица Глинки?.. — Он нахмурился. — Это ж почти лес. Там ни фонарей, ни домов до самого поворота. Темень полная. — Константин медленно поднялся, обходя стол. — По документам из поликлиники, Антона привели где-то на час раньше. …Ещё целый час до пропажи. Что мальчику понадобилось на улице в такое время?       — Вот именно. — Карина сложила руки на груди. — Дом не близко. Из друзей, кто мог бы там жить, тоже пока не нашлось. Да и куда ему идти? Может, проверяли его так?..       — В смысле?       — Там рядом кладбище. Бывает же так у мальчишек — отправят самого хиленького по подвалам бродить. Вон, в школе постоянно к электрику запихивали под лестницы. Может, и тут так? — женщина взглянула на карту Темиртау, лежавшую под слоем толстого стекла на столе. Её взгляд тревожно бродил по крайней улице, ведущей в посёлок. — …А потом заблудился, свернул в темноте с тропинки и вглубь леса случайно забрел?       Она замолчала. Перед глазами встала картина: темная улица, вновь ни единого фонаря, только луна пробивается сквозь редкие облака. Мальчик идет один, торопится домой, может, насвистывает что-то или просто смотрит под ноги, чтобы не споткнуться о корни.       А потом шаг в сторону.       Почему?       Может, почудилось что-то в кустах? Может, захотел сократить путь?       Одна секунда — и тропинка теряется. Вокруг только деревья, темнота между ними. Холод пробирается под куртку, ветер задувает за воротник. Лёва озирается, паникует, зовет — никто не отвечает.       Петрова глянула в сторону окна, за которым сейчас скреблись темные ветви.       Если мальчик правда ушел в лес, то найдут его не скоро. Или не найдут вообще.       Перед ней вдруг поставили две чашки с чаем, пододвинули стул — Костя сел напротив. Она вынырнула из мыслей, цепко обхватила чашку двумя руками, наблюдая, как Константин потирает подбородок, вновь вчитываясь в отчёт.       — В любом случае теперь нужно ждать, когда ребята с ищейками закончат.       — …Там рядом за лесочком станция. — Костя пожал плечами. — Судя по отчёту, семья у него небогатая. Отец пьёт, на учете у соцработника и опеки, вероятнее всего, такими темпами будет лишён. Мать умерла года два назад. Такие часто сбегают из дома. Может, и здесь тоже самое.       — После игры с одноклассниками отправился в бега?       — Карин, они же дети. Если он хотел сесть на вечернюю электричку, то задержаться на площадке — лучший вариант, чем выйти без спроса на ночь глядя прогуляться.       Карина развернула перед лейтенантом другую папку и, не отнимая чашки от губ, раскрыла первую страницу. В углу была чёрно-белая фотография мальчика с котом на руках. Это было дело пропавшего мальчика этой зимой.       — А Вова Матюхин? Тоже сбежал? Зимой, в метель? Без вещей, без денег? — Она поставила кружку на стол, перехватывая у него бумаги.       — Там картина не лучше. Из опекунов только дед остался. Тело не нашли, но… лес большой. Нам ресурсов не хватит даже прочесать его полностью. Зимой мог замерзнуть, мог в полынью провалиться, если к Сухаринке учесал. Вариантов много.       Дело Вовы резко захлопнули.       — Вариантов много, но ни одного подтвержденного. Два мальчика из неблагополучных семей пропадают с разницей в несколько месяцев. И никто не бьёт тревогу, потому что «они трудные, могли и сбежать». Тебе это не кажется странным?       — Кажется. — Тихонов устало потер переносицу. — Но улик нет, Карин. Ничего. Ни следов, ни свидетелей. Один раз — случайность. Два — совпадение. Для уголовного дела этого мало. Ты ведь сама видишь какая напряженная обстановка сейчас.       — Этого мало? А если я скажу, что запросила данные по всем пропавшим за последние два года? — Карина выдержала паузу, следя за реакцией. — Пять человек. Все — подростки из неблагополучных или неполных семей. Ни одного дела не раскрыто. Ни одного!       Тихонов резко вскинул голову, в глазах мелькнуло раздражение. Карина тотчас прильнула губами к кружке, отводя взгляд.       — Ты что удумала?       Константин приподнялся с места, возвышаясь над ней.       — Какое ты право имела лезть в архив без моего ведома? — Голос зазвенел, но тут же осел и перешел в усталое мычание: он увидел, что секретарь лишь безразлично хлопает на него глазами. — …Ладно, проехали. Уже влезла. Но в следующий раз хоть предупреждай, Христа ради.       Карина выдержала его взгляд и слабо улыбнулась.       — Предупрежу. Если будет следующий раз. Но ты посмотри сам, Кость. Пятеро. И это только те, что официально числятся. А сколько ещё могло быть, если родители не заявляли? Пьяницы, которым плевать, или бабки, у которых ноги уже не несут в участок?       — Думаешь, я не понимаю к чему ты клонишь? — Тихонов отодвинул чашку, подался вперёд. — Но Кузьмин требует отчётность, а не мёртвые души в лесу искать.       — А если это не мёртвые души? — Карина пододвинула к нему ещё одну папку, тоньше остальных. — Нападение на Славу. Парень из девятого класса. Ему череп проломили, тащили куда-то, но бросили. Чудом жив остался. Ты же в курсе.       — В курсе. — Костя кивнул, уже спокойнее. — Свидетелей тоже нет, нападавшего он не видел. Тоже из не самой благополучной семьи, кстати. Мать одна.       — Вот именно. Неблагополучная семья, одинокий подросток, удобное время, тёмное место. И его не убили только потому, что он заорал вовремя, и ваши из ночного патруля подоспели. — Карина повела пальцем по столу, словно чертя невидимую линию между папками. — Матюхин — пропал. Курагин — пропал. Ещё трое — пропали. Слава — выжил. Всем не больше шестнадцати. Что, если это не разрозненные побеги?       Константин прищурился, а девушка напротив выпрямилась, и её лицо потемнело вне света настольной лампы.       — Не заплутавшие в метели дети или жертвы нападения диких животных, а всё это — один человек? Что, если он выбирает тех, кого никто не будет сильно искать?       Свет в комнате застрекотал, а доски в полу неприятно скрипнули и скукожились, словно подобранные под себя пальцы ног.       — Что, если их убивают?       Тихонов молчал, сцепив пальцы в замок. Его взгляд замер на глазах напротив, что так проникновенно пытались вглядеться в лейтенанта. Тишина в кабинете загустела. Тик часов сотрясал воздух.       — Ты понимаешь, что если ты права…       — Если я права, то в нашем посёлке орудует убийца, который уже, возможно, убил пятерых детей. — Карина закончила за него. — А мы сидим тут и списываем всё на побеги, чтобы отчеты Кузьмину хорошие составить.       — И что ты предлагаешь? — Костя поднял на неё глаза. — Если я пойду к нему, он мне и скажет: «Константин, не выдумывайте, дети из таких семей бегут постоянно. Работай по текучке». А представляешь, какую он мину сквасит, если мы хоть пикнем о серийнике?       — Я знаю, — безнадёжно проронила Карина. — Но я не могу смотреть на эти папки. Каждая из них — это ребёнок. И толку, что их ищут, если найти не могут? Папки даже не пополняются. Тоненькие, как в первый день оформления дела. И шугаются от них всех, точно от заразных. …Кузьмин боится элементарно признать, что маргиналы, которые здесь развелись — это дети. …Может, стоит поговорить?       — Это уже не твоя компетенция, — отрезал лейтенант.       — Моя компетенция — помогать тебе с бумагами. А бумаги говорят, что здесь что-то не так, а вы все руками разводите.       Тихонов вновь смолк, глядя на Карину и в её карие бездонные глаза, мерцавшие в теплом свете настольной лампы. Сердце глухо отдалось в груди.       Брови Карины сошлись к переносице, отчего ее аккуратное личико сделалось строгим, почти серым и до боли знакомым — точно таким, как в детстве, когда Сидорова грозно зыркала на него за очередную глупость. Он помнил этот взгляд. Так она смотрела на него, когда Костя отказывался идти на дискотеку в Дом культуры, ссылаясь на болезнь.       Он увидел себя со стороны — вновь того нескладного, жилистого парня, который смотрит на неё, боясь лишний раз шелохнуться, чтобы она вновь его не оставила. Ведь это Карина никогда ничего и никого не боялась. Ни родителей, ни теней, ни страшных баек, что травили парни в компании. Волков не боялась, и поговаривают, что даже гладила одного из них однажды!       — Ладно. Если ты найдёшь ещё что-то конкретное — говори. Но прошу, будь осторожнее. Если это действительно маньяк, он может быть опасен не только для детей. И лезть куда…       — Я и не лезу. Просто собираю информацию. Это моя работа. — Карина на мгновение отвлеклась от бумаг. — И, между прочим, это ведь я просила тебя опросить Антона, хотя ты до последнего отнекивался.       — Ну, потому что ему нос рассекли, Карин! — уже не выдержал мужчина, разводя руками.       — Ну, не рот же. — Вздохнула она, а затем вдруг вспомнила. — Ты выяснил что-то о том парне? Который поругался с пропавшим.       В воспоминаниях Карины всплыл образ мечущегося парнишки в кожаной куртке и окровавленными рукавами олимпийки. Он был весь какой-то помятый и несуразный.       — …О Пятифанове. Кажется, так его звали?       — Н-да. Пока ничего конкретного. Его подружка сказала, что он проводил её до самого дома, а живет она далековато. — Карина вспомнила девочку с тёмными длинными волосами. — Думаешь, он бы мог что-то сделать?       — Не уверена. Я просто хотела побольше узнать об этих двоих. Всё-таки это он Антона привел на пару с той девочкой. Но да, биография у мальчика богатая. Нельзя исключать худшего. …Смотрю, он был у тебя частым гостем. Даже к детскому психологу его отправлял, вау. Помогло? — Карина взглянула на своего коллегу, отмечая как он неподвижно смотрел куда-то в сторону, потирая пальцы между собой. — Что-то не так?       — М-м, нет. Всё нормально. — милиционер слегка замялся, а Карина чуть прищурилась. — Просто ситуация там сложная.       — Сложнее, чем с остальными? — Она отложила ручку, сложила руки на груди. — Кость, я не первый день тебя знаю. Ты мнёшься каждый раз, когда тебя что-то гложет. Давай, выкладывай.       Тихонов помолчал, глянул на коллегу, потом тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.       — Пятифанов… он не просто «трудный подросток». У него отец — уголовник. Сидел за разбой, вышел по УДО года два назад. Это-то ладно, но знаешь, почему он вышел? Потому что людей в Афгане переубивал. А сейчас где-то на вахтах, то появляется, то пропадает. Мать им толком не занимается, потому что сутками на работе. Пацан с восьми лет сам по себе.       В Карининых глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Она вздохнула. А может и усталости. Можно только представить, какой кошмар мог твориться у этого парня дома.       — И ты решил, что к психологу его отправить — выход? — спросила она с лёгкой иронией.       — А что мне оставалось? — Костя развёл руками. — Он в пятом классе с ножом по школе бегал. Я его ловил, приводил к себе, говорил — он молчит. Глаза в пол, губы закусит, и молчит. Как будто он не ребёнок, а партизан, который боится, что, если рот откроет — убьют. Туча шпаны яблоки украла и огород перекопала старику, вылавливаем его — говорит, один был.       — По-моему, это обычное дело — своих не сдавать.       — Только если бы дело яблоками заканчивалось. — Тихонов вздохнул, а Карина неодобрительно нахмурилась. — И делать что с ним, не знаешь. Бывает, что если родителей лишают родительских прав, то их забирают к себе тетки или бабушки, а этот подобным не похвастается. Если отсудят, то ему дорога прямая в детдом.       — Так тебе жалко его? — Карина приподняла брови. — Поэтому позволяешь ему и дальше безнаказанно хулиганить?       — Не безнаказанно. Но что с ним в детдоме будет? Не знаешь, что лучше. Так у него хотя бы мать есть, а без неё останется один и совсем по кривой дорожке пойдёт.       — Но ведь в детдома дети всё равно попадают из года в год, но ты почему-то только его выгораживаешь.       Костя смолк и чуть пожал плечами.       — Потому что я видел, как он рос. — Уголки его губ дрогнули. — Ещё когда вожатым подрабатывал летом, а когда я его на хоккей пристроил, то прям засиял. Тянулся ко мне как магнит, а в одно лето что-то случилось, и всё изменилось. Хоккей бросил, стал закрытым, молчаливым, угрюмым. Запуганным таким.       Карина слегка прищурилась, вспоминая, каким Пятифанов предстал перед ней в первый раз. Подросток как подросток — угловатый, небрежный, с заусенцами на каждом пальце и свежими ранками на руках. На внешность ничего особенного, разве что глаза: живые, озорные, но с тяжёлой, не по годам усталостью. Да уж, такие обычно бывают у детей, которым слишком рано пришлось взрослеть.       — И кто же его, по-твоему, запугал?       — А кто у нас в посёлке малолеток таких запугивает? — Тихонов устало потёр переносицу. — Те же, кто и сейчас. Валера Петруха. Ты его не знаешь, он позже появился. «Предприниматель», — Костя даже скривился, произнося это слово. — Даже обыск толком не проведу — «нет оснований». А когда с побоями этого мальчика приводили, он то валил на хулиганов с параллели, то на то, что упал с велика.       Карина ещё более настороженно прищурилась.       — И этот Валера каким боком к Пятифанову?       — Понятия не имею. — Тихонов произнёс это мимоходом, но в последний момент подозрительно быстро отвёл взгляд в сторону окна. — Только знаю, что Валера этот со своими ровесниками и постарше без конца асфальт делят, а такие младших вечно запугивают и деньги отбирают.       Костя в конец смолк, погружаясь в свои мысли, а Петрова, наблюдая за ним, задумчиво стала перебирать папки.       — Не сказала бы, что Пятифанов так уж и бедновато выглядит. Скорее, неухоженно как-то. Куртка у него не своя, не по плечам ещё. Но вот шапочка у него симпатичная.       — Шапочка?       — Ушанка. — Карина указала мельком на свою голову. — Такая, с разноцветным мехом. Тоже слегка растрепавшееся. Подходит ему.       Тихонов поднял на неё удивленный взгляд, а затем вдруг медленно поник и закрыл лицо рукой на какое-то время. Карина этого не заметила, складывая документы в стол. Она неспешно выпрямилась и стала наводить порядок на столе.       — Но в любом случае, я поговорю с Антоном, чтобы он лучший лишний раз к нему не подходил.       — Кстати, об Антоне…       Карина помедлила.       — Что с ним?       — Я не хотел тебе говорить, но сегодня он был очень расстроен. — Тихонов плавно убрал руку с лица.       — В каком смысле? Из-за носа?       — Нет. — Константин набрал побольше воздуха в легкие. — Из-за разговора с Борисом. Я зашёл в палату, когда они спорили. Вернее, Борис говорил, а Антон молчал. Разговор у них был ранее явно на повышенных тонах, и вид у него, Антона, был очень зашуганный. Понимаю, что я лезу не в своё дело, но…       Тихонов задержал дыхание, смотря на Карину. Эмоции на лице её не менялись, а взгляд не читался. Мужчина неуверенно прищурился.       Как бы ему выразиться-то получше и попонятнее…       — Я боюсь, что он слишком давит на Антона со всей этой ситуацией. Я, конечно, не в курсе что именно Борис говорил, но приди я чуть позже, то точно мог бы застать Антона в слезах. А когда он начал мне пересказывать все произошедшее, то и начал плакать, всё на отца поглядывал… Да и я ещё в школе заметил, как ему тяжело там находиться.       Карина, кажется, задумалась, но лишь пожала плечами:       — Он всего месяц здесь. Привыкнет. Не маленький. — Папки составили в органайзер.       — Я знаю, что он не маленький. Но пойми…       Петрова с прищуром обернулась.       — Антон — как мишень для местных. Он не такой, как ты. — Тихонов стал перебирать пальцы, собранные в замок. Голос его стал мягче. — Он другой. Это видно невооружённым глазом. Он тихий, робкий, сочувствующий. Мнительный, одним словом. Здесь ведь правда совсем-совсем по-другому. Ты знаешь, какие местные дети бывают жестокие.       Костя потер нос, вздыхая:       — Ему с детства было сложно подружиться с кем-то, и особенно когда вы приезжали на летних каникулах. Я ведь помню, как он все деньги раздавал местным ребятам на мороженое, когда влиться хотел, а когда те поняли, с кем дело имеют, то налетели как саранча на него. Слава богу, что я проезжал мимо, и они все разбежались.       — И к чему ты клонишь?       — Когда я был у вас дома, то видел его синяки. Мне кажется, что его могут бить в школе.       — Синяки? — тихо проронила она. — И ты решил, что я их не вижу?       — Я… — Костя растерялся. — Ну, мало ли… Ты вечно занята, могла не заметить.       — Всё я вижу.       — Тогда почему ты молчишь? — Тихонов вскинул брови и выпрямился. — Почему ничего не делаешь? Обратись к завучу, или ко мне, в конце концов.       — Потому что я решила поверить в то, что он в состоянии разобраться сам. — Карина скрестила руки на груди, а её собеседник отвел взгляд в сторону, будто пытаясь понять услышанное. — Если у него возникнут проблемы, то он знает, как с этим разобраться. Мы кучу раз это обговаривали. Антон, правда, малость стеснительный, но он умный. Просто он сам себе на уме. Он характером пошел в родню Бориса. Всегда в голове сумбур какой-то, но я стараюсь это контролировать.       — Карин, ему шестнадцать. Он как раз очень много не знает и не понимает. Да даже если думает, что понимает, то это ему лишь кажется. Ты же знаешь, как это бывает. Он может элементарно бояться рассказать тебе о том, что не справляется. Или по-твоему есть правда рабочий инструктаж для ребёнка, который поможет ему от задир отделаться?       — И что? Ты хочешь, чтобы я его после всего этого пожалела? — голос прозвучал почти что безэмоционально. — Обняла, погладила по головке и сказала: «Не ходи больше в школу, сынок, там мальчики злые»? После того, как я ему сотню раз на уши накапала, чтобы он звонил, когда домой пойдет? Но ему ведь по боку горох..!       Карину перебили.       — Я хочу, чтобы ты его выслушала. Поговорила. — Мужчина махнул рукой. — Да и я боюсь представить, что ему наговорил твой муж, перед тем как я зашёл. Он наверняка взбесился, что я влез. И вот от таких «разговоров» Антон точно не станет увереннее. С этим то делать что-то будешь?       — Именно так он понимает, что нам не всё равно. Он прекрасно знал, что вечерами разгуливать по посёлку — не лучшая идея. Если он решил, что сам знает, как лучше, то пусть теперь пожинает плоды, — осадила его вдруг Карина. — Ну, в самом деле, не сюсюкаться же мне с ним после такого? Я не твой детский психолог. Меньше всего я переношу враньё, особенно после того, сколько труда я в него вложила, а он всё равно не слушается. Может, хоть так поймёт, что родители ему всё во благо делают, и врать перестанет.       — Суть вообще не в этом. Врал, не врал — все подростки врут. — Тихонов сжал губы. — Ты его так не воспитываешь. Ты его бросаешь. — Он мотнул головой в сторону папок. — В отличии от тех бумажек с фотографиями.       — Ты что говоришь такое…?       Женщина шокировано распахнула глаза, моргнула медленно, будто вспоминая что-то. Немного нервно постучала ногтями по столу, но продолжила тем же тоном:       — Не смей сравнивать этих детей с Антоном. Антон — мой сын. И я, в любом случае, на днях уже хотела наведаться в школу и поговорить с директором.       — А почему сейчас решила пойти?       — Потому что он подорвал моё доверие к себе.       Тихонов прищурился. Эта выборочность сильно настораживала. Может её волновал даже не сам звонок, а то, что её посмели ослушаться?       — Он и так стал каким-то неуправляемым после приезда сюда. Вечно норовит зубы свои показать. Если я сейчас дам слабину, то из него полезет вся эта дребедень. Сам же сказал, что он подросток. Они впитывают всё как губка. Ты его отца в молодости не видел… Очень «идейный» человек, я так тебе скажу!       Костя цокнул и резко поднялся на ноги. Карина стала внимательно наблюдать, как он наворачивает круги вокруг их стола, пока не замер, говоря практически запыхавшись:       — Ты иногда просто невыносима, — выдохнул Тихонов, проведя ладонью по лицу. — Серьёзно. Что ты, что Борис. Ты что, не видишь? Ты же его ломаешь. Под себя ломаешь. Не растишь даже. Разницу чувствуешь? Твой ребёнок один в больнице, после тяжелой травмы, а ты мне о воспитании говоришь? Да ты должна была не тут сегодня быть, а поехать к нему и навестить!       Органайзером громко хлопнули дном об стол. Женщина нахмурилась, и Костя тут же понял, что, кажется, вновь стал лезть куда-то не туда.       — Ты и правда лезешь не в свое дело.       Стул скрипнул, и Карина резко встала, засобиравшись.       — Я не собираюсь продолжать этот разговор. И завтра я навещу Антона.       Карина вышла из-за стола, стуча каблуками, взяла ключи со стола и направилась к выходу, но на пороге всё же остановилась.       — И, Костя… не лезь больше ко мне с этим. Ты ему не отец.       Константин вдруг поджал губы и не успел даже слова вставить, как дверь тихо прикрылась и щёлкнула замком. Он взъерошил волосы рукой.              

***

              — «Забрал машину, меня одну с детьми кинул, а сам даже на звонки не отвечает!» — с горечью подумала Карина, выуживая тонкий каблук из рыхлого сугроба.       Телефон она при этом пыталась удержать в свободной руке и то и дело прыгала от одной мысли к другой: «Что за весна такая?! Неужели всегда такие дикие перепады температур были? Что-то я не припомню, чтоб в апреле так месило…».       Все это время Карина тихонько плелась вдоль разбитой дороги, и зрелище это выходило до нелепого комичным. На фоне кривых, по-весеннему голых деревьев, размякшей в грязную кашу колеи и редких, желтых фонарей её фигура смотрелась вызывающе: высокие сапоги на шпильке, тяжелая норковая шуба и аккуратный белесый платочек, обвёрнутый вокруг головы.       Она с силой дернула вторую застрявшую ногу, и, пошатнувшись, едва успела отпрыгнуть в сторону, чтобы не растянуться во весь рост прямо на обочине. Чертыхнувшись сквозь зубы, женщина приложила трубку к уху. В динамике монотонно тянулись долгие, бесконечные гудки, а после череды таких же длинных, пошли короткие. Карина опустила руку и хмуро уставилась на погасший экран.       Борис всегда так делал. Мог убрать телефон на беззвучный, если ужинал, смотрел телевизор или просто был занят практически чем угодно, что не касалось её просьб.       — «Лучше бы с утра сама забрала машину, — мелькнула запоздалая мысль. — Знала ведь, что так будет».       — И сама-то ты сегодня хороша, — выдохнула она вслух, чувствуя, как на плечи неподъемной тяжестью давит намокшая шуба. Она неловко поправила спутанные волосы у лица, подсовывая выбившиеся пряди под тонкий шарфик. — Заперла ребёнка одного в доме… Ох, кошмар… Узнала бы моя мать — прибила бы на месте. Царство ей небесное…       Она на секунду прикрыла глаза, представив лицо покойной матери и её фирменный жест укоризны. Кажется, что это было семейное, ведь порой и Антон смотрел на неё таким же взглядом. Скоро и Олька дорастет и будет глядеть на неё точно также.       И ведь не только дети, но и еще и этот! Костя! Насел под вечер с претензиями, словно курица-наседка, невесть что возомнившая о своём праве кудахтать над чужим выводком! Как же он порой её раздражал!       С чего Костя вообще взял, что имеет право её учить? Он не сидел ночами с ревущим Антоном, когда у того от болей в животе срывался голос, а она, босая и невыспавшаяся, часами носила его на руках. Он не водил маленькую Олю за руку в первый класс, не срывал собственный голос на родительских собраниях, отбивая права своего же ребёнка, а потом не краснел за них на тех же самых собраниях. Он не таскал их — этих несносных, вечно всем недовольных детей — по бесконечным поликлиникам, школам, секциям и репетиторам.       Он не видел их перекошенных лиц, когда на завтрак вместо вожделенных сладостей перед ними ставили кашу, и не выслушивал потом от мужа брезгливого недовольства за случайно пропущенную соринку на полу — хотя во всей их огромной, лоснящейся чистотой квартире всегда был вылизанный до блеска порядок. Порядок, который давался ей одной.       Имеет ли Костя хоть малейшее право рассуждать о «воспитании»? В конце концов, что Оля, что Антон были детьми из очень обеспеченной семьи — в отличие от самой Карины, чьё детство прошло совсем в других декорациях. Они жизни не видели и, как говорится, пороху не нюхали. Их проблемы решались быстро и чужими руками, а потому теперь любое мало-мальское затруднение казалось им вселенской катастрофой, а для Карины пустым нытьём по сравнению с тем, что пришлось пережить ей самой в их возрасте. Да Карина даже не была уверена, знает ли Антон, с какой стороны включается газовая печка.       Карина взглянула на телефон, надрывавшийся без конца, — экран также высвечивал имя мужа. Она помедлила секунду, а затем решительно сбросила вызов и почти брезгливо бросила телефон в глубокий карман шубы.       …Но, положа руку на сердце, она ведь и правда могла уйти на час раньше сегодня. Примчаться к Ольке на ужин или успеть к сыну гораздо раньше. Но эти бесконечные дела, отчёты, а тут ещё тот случай — пропавший мальчик, от которого до сих пор холодком тянет под ложечкой… Кто разберётся во всём этом, кроме неё? Ни у кого в этом месте не хватало духу прямо, глядя в глаза, сказать, как обстоят дела на самом деле. Все мялись, переглядывались, прятали взгляды — мужественные люди, нечего сказать.       Всегда забавляли Карину эти громкие слова про мужскую доблесть и что никогда ей не обзавестись. Мужество, мужество… А на деле-то одно название. Едва прижмёт по-настоящему — сразу разбегаются кто куда, а самые «смелые» ныряют под юбки.       Будто бы сама Карина родилась такой — собранной, сильной, умеющей всё на свете. Ну уж нет. Она больше всех на свете хотела бы оставаться мелкой, безответственной пацанкой, которой не нужно ничего решать. Но в ней было куда больше сострадания и живого, чем во всех тех, кто безбожно изнеживал своих детей, закрывал глаза на «незначительные» вещи и жил в сытой беззаботности. Она же так не могла. Жить беззаботно можно только тогда, когда ты рос в полной семье. Жить беззаботно можно, когда ты не донашивал передаренные на тридцать рядов чужие вещи и когда последние сто рублей в кармане не были правда последними.       Мысли перебила внезапная, обрушившаяся тишина. Она стала какой-то неестественной — ни лая собак, ни отдалённого гула машин. Может она свернула не туда? По спине забегали мурашки. Уж слишком похожие мысли её посещали о пропавшем мальчике.       Дорога, по которой она шла, изгибалась вдоль самого края поселка — узкая, разбитая, присыпанная почерневшим снегом вперемешку с прошлогодней листвой. Даже машины здесь не ездили, ибо боялись встрять в яму. По одну сторону тянулись корявые, одичавшие кусты, чьи голые ветви переплетались так плотно, что продраться на ощупь было просто невозможно. По другую — кривые стволы деревьев уходили вверх, цепляясь голыми кронами за низкое небо.        Когда и ветер стих, Карина вдруг увидела впереди, у самой дороги, неподвижный мужской силуэт. Стоял он в обрамлении голых кустов, почти сливаясь. Высокий, какой-то весь угловатый, в длинном пальто. Он не курил и, кажется, не двигался вовсе. Неестественный.       В голове в тот миг сделалось пусто и звонко, но рука сама, по давней привычке, вцепилась в край сумочки. Взгляд Карины настороженно метнулся по окрестностям — ни души. Другая рука незаметно нырнула в карман.       — «Господи, ну вот опять», — пронеслось в голове злое и жалобное одновременно. — «Опять одна. И даже позвонить некому.»       Она суетливо провела пальцем по кнопкам телефона, в памяти всплыло имя Кости, но в последний момент Карина отринула эту идею. Вместо этого она сжала в кармане связку ключей, расправила плечи и, вскинув подбородок, гордо зашагала вперёд.       — «Если он рванёт, я кричу. Меня будет слышно за полпосёлка. И пусть меня считают истеричкой…» — с хладным выражением лица прокручивала Карина в голове. — «А если всё-таки нападёт? Что мне делать? А я смогу?»       Мужчина вдруг шевельнулся. Повернул голову, увидел Карину и на его лице появилось выражение… испуга? Он поднял руки в успокаивающем жесте, ладонями к ней, будто показывал, что безоружен. Видимо лицо у Петровой было настолько напряжённым и красноречивым, что читалось даже издалека…       Карина остановилась.       — Простите, ради бога, гражданка! — голос у него был слегка сиплый. — Я вас напугал, да? Я просто прогуляться вышел.       Карина не двинулась. Она продолжала смотреть на него, прищурившись, сканируя каждую деталь: плечи, руки, то, как он держится. Вроде бы не пьян. Не агрессивен.       — Прогуляться в такой дубак? — переспросила она с изрядной долей скепсиса.       Мужчина виновато улыбнулся, поправил воротник пальто.       — Ну, бывает. Иногда вечером не спится, даже после тяжёлого рабочего дня и хочется проветриться. Да и я сейчас друга своего жду. — Он кивнул куда-то в сторону. — Лица что-то не узнаю вашего. Неместная? Да вы не бойтесь!       Карина заставила себя улыбнуться в ответ, хотя и натянуто.       — Нет, что вы местная. Просто поздно уже. И темно. Тут как бы собственной тени не испугаться.       Напряжение в плечах немного отпустило. В голосе этого мужчины не было угрозы, и в какой-то момент он и его голос стали и вовсе до боли знакомы. Женщина прислушалась, затем расправила плечи и вконец расслабилась, выдыхая. Она окинула взглядом худощавого мужчину в квадратных очках.       — «Завуч», — Карина тихо цокнула. — «Хрен плешивый».       — Степан Николаевич, кажется, да?       — Ой, да. Вы правы. А вы?… — преподаватель поправил очки, стараясь разглядеть собеседницу.       — Я мать Антона Петрова. Он перевёлся недавно.       — Ах, вы мама Антона… Простите, не узнал сразу. — Завуч замялся, и на его лице промелькнула растерянность. — Я, честно говоря, не помню, чтобы вы заходили в школу. Вашего мужа да, помню. Высокий такой мужчина, очень представительный. Он приходил пару раз. А вы… ну, мы не пересекались, видимо.       — Да-да, — подтвердила она. — Я звонила вам по вчерашней ситуации.       Завуч сочувственно закивал.       — Ну, конечно, конечно, я вас понимаю. Я сам испугался, когда услышал, что случилось. У нас раньше такого не приключалось, чтобы до серьёзных травм доходило. — Он вздохнул по-отечески. — Антон вообще хороший молодой человек. Очень старательный. Учителя уже отметили его знания. А то, что на катке… вашему сыну ведь нос сломали?       — Да, — твёрдо сказала Карина. — И я бы хотела обсудить…       Но завуч уже перебил её, и в его голосе появились извинительные нотки.       — Понимаю, что вы, наверное, в шоке и злы. Это абсолютно нормально. Любая мать бы на вашем месте так себя вела… Но поймите, у мальчика, который попал в вашего сына, очень сложная жизненная ситуация. — Он покачал головой. — Понимаете, этот мальчик практически сирота. У него из опекунов только отец. Ветеран, между прочим!       Карина нахмурилась. Всё она это читала. И она хотела говорить о школьной травле, о том, что её сына задирают, а не о сиротке.       — Я понимаю, что у него сложная ситуация, но… — начала она, но завуч снова её перебил, будто не слышал.       — Его все знают и уважают. Мы очень дорожим им, если вы понимаете, о чём я. — Он многозначительно поднял брови. — И поэтому, ну… я хочу сказать, что этот случай, конечно, неприятный, но мы не можем слишком строго наказывать мальчика. Он у отца один.       Карина молчала, переваривая услышанное. Если бы не пропажа Курагина, то она бы уже вскипела.       — Степан Николаевич, — сказала наконец Карина, — я не прошу наказывать сироту. Меня другое волнует: почему моего сына вообще бьют в школе.       — Ох, вы что…? Правда? Такое приключилось? Мне казалось, что речь шла лишь о катке. А оно вон оно как... — Степан Николаевич пожевал губу и помотал головой. — Нет-нет, я понимаю. Понимаю, Карина… Карина…?       — Александровна.       — Я понимаю, Карина Александровна. Это совсем меняет дело. Просто понимаете, ситуация такая вот приключилась, и родители обычно очень злятся на виновника, а я всего лишь хотел немного успокоить вас. …Особенно после того, что с мальчиком то тем случилось.       — Что же?       — Его отец сообщил, что тот не вернулся домой вовремя. Боимся, что это как-то связано. Но я, честно говоря, удивлён, что он вообще оказался на катке. Лев — мальчик очень правильный, домашний, всегда нёсся домой после уроков, несмотря на то, какое горе их семья пережила и переживает до сих пор. — мужчина вытащил из кармана платочек, промокнул нос и с грустью в голосе продолжил говорить. — Ох, говорят у нас, что это духи неприкаянные над бедным мужчиной так издеваются… Сначала жена, а теперь с сыном беда. Бедный мужик. Бедный. И уже второй раз история повторяется. У второго фронтовика такое горе! Знаете Николая Очиргоряева? Вот кто такой человек с большой буквы! Тоже ветеран, но ещё и в возрасте!        Имя Курагина прозвучало неожиданно, но будто, само собой.       — Льва? — переспросила Карина, стараясь не показывать, что это имя ей хорошо известно. — А это не тот мальчик, которого сейчас ищет милиция?       — Ох! Ну, да, вы, наверное, тоже уже в курсе. — Он нервно почесал переносицу. — Мы с учителями стараемся сейчас не поднимать эту тему, чтобы дети не наводили шуму, но всё верно. Однако, визит органов правопорядка меня сегодня порядком удивил. Ох, боюсь, что будет на грядущем собрании с родителями! ...В целом, поверить в произошедшее очень сложно. И все рассорились с ним, судя по словам детей, и никто с ним идти домой не захотел, и уходил с катка одним из последних, и крутился там долгое время.       — Он возвращался на поле? — переспросила Карина.       Завуч на мгновение задумался.       — Не знаю. Кажется, да. Может, забыл что-то. Ключи, телефон… — Он снова поправил очки.       — Вы видели его?       — Не то чтобы видел. Только что мальчик какой-то бегает туда-сюда.       — А вы были около школы в такое время? — спросила Карина. — Это же был уже вечер.       — Не столь поздний. — мужчина посмотрел на неё, сделал едва заметную паузу и добавил. — Да и учителя поздно возвращаются с работы, но увидел я его потому что шёл от своего знакомого домой. А потом, когда с детьми беседовал, то понял, кто там в одиночку крутился.       — Надо же… А потом вы мальчика не видели? Вы же как свидетель можете проходить.       — Ох, да бросьте, Карина Александровна. Я — свидетель? То, что я прошел по противоположной стороне дороги и мельком увидел тень на поле, совсем не поможет нам найти бедного мальчика.       — Как же это не поможет? Может, вы видели куда он убежал или с кем говорил…       — Не припомню такого. — Он развёл руками. — Я был в своих мыслях, да и думаю у детей гораздо больше показаний наберётся.       

***

      — И я бы хотел у тебя узнать поподробнее о том, что происходило, когда меня уже увезли на скорой. — Антон мельком глянул в сторону закрывшейся двери в ординаторскую, за которой только что скрылась Шаран. — Тихонов ведь тебя подозревает.       Ромка недовольно развалился на кресле, закинув ногу на ногу с таким видом, будто его заставили присутствовать на допросе.       — Ох, по третьему разу сегодня пизжу об этом, — он картинно вздохнул и развёл руками. — Я проводил Полину! И домой учесал! Что тут непонятного-то?       Однако его показушное возмущение на Петрова, видимо, не действовало.       — А на катке ты был всё время? Или куда то отходил?       — Да не отходил я никуда! Я после школы сразу пошел на каток. Тебе-то какое дело до всего этого? — Ромка наклонил голову, пытаясь зайти с другой стороны. — Ты же сам говорил, что не хочешь лезть в наши дела. А теперь что? В сыщика решил поиграть?       — К тебе мой интерес не относится, — отрезал Антон ровно. — Мне просто интересно с точки зрения… загадки. Интересно факты сопоставлять. Кроме того, я бы тоже не хотел напороться на кого-то, пока возвращаюсь со школы, да и за других людей как-то беспокойно...       Бяша, до этого момента увлечённо изучавший содержимое пакета с печеньем, зевнул и вытряхнул в рот последние.       — Н-да, ты, небось, не только ботан, но и книжки детективные любишь, на, — промычал он с набитым ртом, и крошки посыпались ему на футболку.       — Интересно, а мозговитость заразная? — шепнул Рома Бяше, приложив руку ко рту, чтобы Антон не расслышал, но сказал нарочно громко.       Бяша задумался на секунду, почесал затылок и выдал с полной серьёзностью:       — Не, не думаю. Это ж не скитлстрянка.       Антон закатил глаза и сложил руки на груди, окинув парочку укоризненным взглядом. Терпение его, кажется, начинало заканчиваться.       — Вам нужно кое-что уяснить, — произнёс он таким тоном, как учителя на занятиях объясняют темы особенно безнадёжным ученикам. — Не все люди, у которых хорошая успеваемость, любят детективы. Это никак не связано.       Пятифанов с ухмылкой окинул его взглядом с головы до пят — от аккуратно причёсанных волос, которые Петров тут же уложил, едва увидал себя в зеркале ординаторской до цельного комплекта пижамы в полоску, — и Антон не выдержал, фыркнул.       — Ну да, я люблю детективы, — признал он уже спокойнее. — Но не потому что я хорошо учусь. Просто люблю, и всё. А теперь давайте всё-таки по делу, пока тётя Шаран не вернулась.       — Блин, я хуею, — Ромка лениво сел, подперев лицо рукой, и изобразил на лице крайнюю степень скуки. — Заседание детективов. Мы ж не оперы, чтобы какой-то информацией полезной располагать. Ты вот вообще влёжку последние сутки.       — Как раз-таки кое-какой информацией я и располагаю, — Антон гордо вздёрнул указательный палец, и в глазах его блеснул тот самый огонёк, который обычно появлялся, когда он решал особо сложный пример по тригонометрии.       — Удиви, — скептически бросил Ромка.       — Например, тем, что здесь лежит друг Розовского. Ну, того, что из параллельного.       — И чё с того?       — А с того, что Слава, его друг, стал жертвой нападения неизвестного в тот же вечер, что и пропал Курагин. Он поступил чуть раньше. — Антон воодушевлённо выставил два указательных пальца параллельно друг другу, словно выстраивая невидимую схему в воздухе. — Но! Если соотнести эти два факта, то здесь определённо есть связь! Наверняка это был один и тот же человек. У него не вышло напасть на Славу, поэтому, чтобы вечер охоты не прошёл зря, он решил нацелиться на кого-то другого!       — Вечер охоты?.. — Бяша с сомнением взглянул на Петрова поверх пакета из-под печенья. — Кабзда, у тебя всё-таки шарики за ролики заехали от шайбочки-то, на…       — Это он тут с ума, видимо, так сходит, — Ромка понимающе кивнул другу.       — Да вы не слушаете! Это же к вам относится напрямую! — Антон потряс рукой перед Ромкиным лицом. — Если Тихонов по вам пойдёт, то может вылезти ваша подработка. А мне кажется, что вы совсем этого не хотите. Поэтому нам на опережение идти надо!       — Кому это «нам»? — Ромка мгновенно ощетинился и подался вперёд. — И на опережение с кем? С ментами? Никаких «на опережение». Мы, если ввяжемся и нас поймают, то по башке точно настучат. Нам надо с Бяшей отработать версию нормальную и не высовываться. Сам играйся в детектива, а к нам не лезь.       Бяша, до этого момента молчаливо кивавший, вдруг помотал головой и хмуро уставился в пол.       — Но, братан, на тебя Тихонов уже который год зуб точит… — Он поскрёб подбородок и вздохнул. — Учитывая, как он о тебе говорил, пока лапшу Тохе навешивал, то ему тебя притянуть — как два пальца обоссать. Кроме того, сам знаешь… Валера если узнает, что Тихонов на нас косо смотрит, то пиздец.       Ромка устало вздохнул, отклонил голову набок и на несколько секунд прикрыл, помолчал, словно взвешивая что-то про себя, а затем всё-таки угрюмо угукнул Петрову и буркнул тихое:       — И чё дальше?       Антон тут же заулыбался широко. Кажется, он только и ждал этого вопроса.       — Ром, а где Полина живёт?       — На Тополёвой, — хмуро отозвался Ромка, явно не понимая, к чему клонит парень.       — А ты?       — На Красном маяке.       — Это одна из центральных улиц.       — Но живу я на её краю, — Ромка пожал плечами.       — Суть не в этом. Возвращаясь от Полины, ты наверняка мог проходить через школу. Ты не видел никого подозрительного на катке?       — Подозрительного? — Рома удивлённо вскинул брови, и на его лице впервые за весь разговор промелькнуло что-то, похожее на задумчивость. Он даже выпрямился в кресле.       — А вы думаете, что Лев бы там оставался долго? — подал голос Бяша, почёсывая затылок. — Мне казалось, по вашим рассказам, что все сразу разбрелись.       — Я тоже так подумал, — кивнул Антон. — Но вы же сказали, что утром заходили на поле и искали мои вещи, верно?       — Твою посеянную шапку, если быть точным, на, — уточнил Бяша. — Но мы её не нашли.       — Вот! — Антон торжествующе поднял палец, и в его глазах снова заплясали искры. — А не мог ли Лев после нравоучительной лекции Ромы…       — Лекции… — хмыкнул Пятифанов себе под нос.       — Не мог ли он вернуться за ней, чтобы отдать потом мне? — продолжил Антон, не обращая внимания на смешок. — Думаю, что он очень испугался, когда речь зашла о родителях. Я бы, например, вернул её потом, чтобы немного себя обелить. Чисто психологически — логичный ход.       В этот момент Ромка вдруг щёлкнул пальцами и резко выбросил руку в сторону Петрова, отчего тот удивлённо смолк на полуслове.       — Завуч.       — Что — завуч? — Антон слегка нахмурился, не сразу переключившись с собственной версии.       — Я видел завуча.       — После того, как проводил Полину?       — Не-а, — Ромка мотнул головой. — Ещё когда только повёл её домой. Мы через школу пошли, потому что там немного посветлее было. А Степан Николаевич из школы выходил.       — Это отлично! Ну, не в том, смысле, что правда отлично... Но это хоть что-то! Как думаете, что так поздно мог делать завуч в школе? — Антон тут же выставил указательный палец в сторону Ромы, словно пригвождая его к месту.       — Да нихера, — фыркнул Пятифанов и расплылся в неловкой лыбе. — Он ленивый до пизды. Только если доедал за нами полдники. Ему полезно. На скелетона похож.       — Или, например… — Антон многозначительно приподнял брови, продолжая держать палец наведённым на одноклассника.       Ромка уставился на этот палец, потом перевёл взгляд на лицо Петрова, приподнял брови в ответ, помотал головой и прижал одно плечо к уху — мол, понятия не имею, к чему ты клонишь.       — Сле… дил? — наконец неуверенно выдал он.       — Верно! — Антон едва не подпрыгнул на месте, и его руки стали вычерчивать в воздухе схемы. — Окна школы выходят на каток! Он мог увидеть, как по мне попали шайбой, подождать, а затем, заметив, что Лев вернулся, выйти к нему, заговорить, предложить проводить — что угодно. Или попытаться узнать, что произошло.       — О! А если Лев испугался до усрачки, — начал Ромка, и в его глазах загорелся тот же азартный огонёк, — то он вполне мог пойти с каким-нибудь взрослым. Чтобы выговориться или оправдаться перед Степаном Николаевичем, что он сделал это не специально.       Пятифанов кивнул Антону, и тот в ответ одобрительно мотнул головой.       — Но вот как соединить нападение на Славу и пребывание завуча в школе? — Антон перевёл взгляд на Ромку, отчего тот чуть чаще заморгал.       — Ну, блин… Хотя?... Да я бы, например, из-за ментов драпанул куда глаза глядят, — хмыкнул Рома в ответ, откидываясь на спинку кресла. — А он завуч. У него и ключи, и всё на свете может быть. Ну, или как минимум его бы пустил дядя Женя, наш охранник.       — А оружие нападения? — Антон шагнул чуть ближе.       — Хороший вопрос, — Ромка нахмурился. — Это пока непонятно…       Кресло вдруг скрипнуло — протяжно, жалобно, — и Рома с Антоном тут же синхронно перевели свои воспалённые взгляды на Бяшу. Тот сидел, подперев щёку рукой, и смотрел на них с таким неподдельным изумлением, будто только что стал свидетелем сверхъестественного явления.       — Эээда, не, ребят, это заразно, — протянул он наконец и медленно, убеждённо помотал головой. — Точно заразно, на.       Рома недовольно фыркнул на друга, перевёл взгляд на Антона и заговорил дальше:       — А какая у того Славки рана-то? В бок тюкнули или что? И где ему всекли?       — Голову мне разбило. — вдруг раздался голос со стороны дверного проёма. В дверях стоял Слава, неловко державшийся за ручку двери. — А шёл я с музыкалки, решил перейти футбольное поле, а потом через магистраль домой. ...Извините, что подслушал.