Темиртау

      

песня:

Hagane no Kokoro — Michiru Oshima

      

       Рома смотрел на трещины долго, не мигая, и постепенно линии поплыли, зазмеились, превращаясь в траву под ногами, в зелёные листья на тополях, что тянулись к солнцу, в его собственные летние шлёпанцы, старые, разношенные, в которых он бегал маленьким по посёлку.       Он и сам не заметил, как провалился в то лето. Лето у Морозовых.       В тот год лето в Темиртау выдалось душным. Лес стоял зелёной стеной, пух носился по улицам, забиваясь в щели старых заборов. Тогда Рома был ещё карапузом — щекастым, чумазым, с вечно разбитыми коленками. Но вкус того десерта — медовика, который готовила мама Полины, помнил до сих пор. И Полинины чёрные косы, и как они вместе читали книжки — литературу на лето, которую Ромка не переваривал, — сидя в беседке, пока взрослые пили чай.       Нос от его упоминания сразу зачесался. Чай тот был горячий, перчёный, из плиток. Бабушка Морозовых говорила, что чай этот был настоящим, сибирским, а не как вся эта белиберда с Ромкиными тремя ложками сахара, от которых рот сводило, и сахар в крови подскакивал до небес. С таким чаем и тортик не грех съесть послаще.       Вспоминал Рома Полинину бабушку всегда с лёгким восхищением, и были с подругой они очень похожи. Волосы темны как смола, глаза ясно-голубые, а серьги у неё свисали тремя большими сапфировыми камнями к плечам, подобно гроздьям винограда. Как-то говорила она, что привезла их после поездки на Сахалин, ещё в молодости, и носила почти не снимая.       После того, как умер муж, бабушка Полины стала разъезжать по Союзу в поисках лучшей жизни. Мир повидать хотела, пока ещё был запал. И была она так похожа в глазах Ромки на моряка, вечно странствующего, с этими летними шляпками от палящего солнца, драгоценностями откуда-то из-за моря, характером прозорливым и историями сказочными, в которые мелкому деревенскому мальчишке сложно было поверить.       Но слушали её Ромка и Полина всегда увлечённо, разинув рты. Пятифанов даже вскакивал периодически, грозно стукая кулачком:       — Фаина Митрофановна, вы — врунья!       — Да ты что? — заулыбалась хитро старушка и хлопнула в ладоши. — Где же это я приврала?       — Рома, нельзя так со старшими разговаривать, — Полина дёрнула его за руку, усаживая обратно за стол.       Сама же Фаина неспешно поднялась. Она склонилась над белой скатертью, украшенной обилием чайных чашек. И её рука, обрамлённая десятком колец, мягко коснулась серебряного клоша, убирая в сторону. Под ним крылся надрезанный пирог.       — Да не бывает так! — не унимался мальчик, отдёргивая руку и становясь на скамью коленками. — Нет таких обезьян с носом, похожим на пухлый огурец. Вы сами это сейчас выдумали!       — Да ты сам-то обезьян видал? — Полина сложила руки на груди.       — А я что?! Ты сама не видела!       — Видела, — Рома с интересом захлопал глазами, и тогда Морозова захихикала. — Одна передо мной сидит и куролесит.       — Полька! — мальчик хотел было что-то сделать с подругой-юмористкой, но вдруг рядом навис силуэт бабушки Фаины.       Глазки его опустились на морщинистую руку, берущую нож. Фаина сделала осторожный надрез на пироге, а затем получившийся кусочек подцепила пальцем и положила перед Ромкой на тарелку.       — Не ругайся ты, варнюша, вот тебе кусочек с коровий носочек, — проговорила Фаина с улыбкой, после чего вновь села за стол, пока Ромка уже вовсю уплетал медовик за обе щеки. — Я тебе больше скажу — и птички там за морем водятся, маленькие, с ноготок. Как бабочки нектар из тонкого клювика пьют.       Ромка в ответ зачавкал, мину сквасил недовольную, но промолчал. Полина и Фаина засмеялись. Тогда Пятифанов утёр рот от крошек и помотал головой.       — Не бы-ва-ет! — произнёс он по слогам.       — Эх, Ромашка, свет велик, — бабушка подняла на него глаза, светлые и блестящие. — Где ты был, а где я? Я, может, полмира обошла, пока вас на свете не было… А хочешь, я тебе сказку расскажу, не про то, что видела, а что от прабабки моей слышала?       Полина тут же пододвинулась ближе к Роме, обхватив коленки руками.       — Про что, бабуль?       — Про остров Буян.       Бабушка лукаво улыбнулась и подвинула к детям по чашке с чаем.       Ромка лениво дёрнул плечом, но уши навострил. Сказки он не любил, но голос у бабушки Фаины был особенный. В нём слышался далёкий шум океана, и скрип корабельных снастей, и тихий звон её сапфировых серёг, что плескались у плеч, точно морская волна.       — За тридевять земель, за синим морем-океаном, — начала она, перебирая пальцами серебряную ложку, — лежит остров Буян. И нет на нём ни городов, ни деревень, ни людей. Только дуб стоит — вековой, до неба. А под дубом тем — бел-горюч камень Алатырь. Сила в нём великая сокрыта. Кто сумеет все испытания пройти и найти этот камень — у того все желания исполнятся. Только просто так к нему не подобраться. Охраняют его двое: мудрая змея да птица.       — А кто ещё там живёт? — спросила Полина.       — Звери чудные. Полканы — псы с крыльями, с головами как у львов. Дивы — птицы с лицами девичьими, по ночам плачут, путников заманивают. А под землёй ходит Индрик-зверь, все подземные ключи ему ведомы.       Ромка слушал, и почему-то ему представлялись не тёплые страны, о которых рассказывала до этого Фаина, а их тайга — тёмная, густая, куда старшие ребята боялись ходить. Только у них вместо див — совы ухали, а вместо Индрика — волки бродили.       — А люди туда попадают? — спросил он.       — Бывает, — бабушка глянула на него. — Кого судьба занесёт. А кого — тоска. Иной раз смотришь — человек вроде здесь, а сам уже там, на острове. Глаза пустые, будто не видит ничего. Это его нечисть с пути сбила, на Буян увести хочет.       Полина поджала губы:       — А как спастись?       — Слова надо знать, — бабушка склонилась к ним, и голос её стал совсем тихим:       — «На острове Буяне, на синем океане, стоит домовина, в ней — сало и глина, волосы седые — чертям еда. А раба божьего Фаину не тронут никогда. Бесы забудут дорогу к дому. Мёртвое — к мёртвому, живое — к живому».       — А мёртвые… это чтобы мёртвые не приходили? — спросила Полина шёпотом.       — Верно. Чтобы нечистая сила не сбила с пути, — кивнула бабушка. — Чтобы живые жили, а мёртвые своё место знали.       Ромку пробрал холодок, несмотря на жару. Домовина — это же гроб. Он невольно оглянулся на калитку, за которой начиналась пыльная улица, уходящая в поля, а дальше — лес.       — А вы сами видели этот остров? Или прабабушка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо.       — Нет, Ромашка, — бабушка покачала головой. — Я много где была: и в Индии, и в Египте, и в Африке… А на Буян так и не попала. Может, потому что не искала. А может, он и не за морями вовсе.       — А где?       — Да хоть здесь.       — Как это? — Ромка даже привстал повыше на коленях, забыв про свою напускную взрослость. — Здесь — это где? У нас в Темиртау? Так тут же ничего нет, только тайга да огороды.       — А ты думаешь, остров — это обязательно земля посреди воды? — Она отложила ложку и прищурилась. — Остров Буян, Ромочка, он для каждого свой. Для кого-то — место, куда сбежать хочется, когда здесь всё надоело. Для кого-то — граница, за которую нельзя заходить. А для кого-то — он прямо под ногами, да только глаза не видят.       Полина слушала, затаив дыхание, а Ромка нахмурился:       — Всё равно не понял. У меня под ногами только пол беседки! И вообще, в Полининой книжке на острове Буяне стоял замок и вещи там волшебные хранились, чтобы со злом бороться. Никаких домовин и злых духов!       Бабушка покачала головой.       — Кому верить это вам решать, но в старину люди говорили: На Буяне сердце мира сокрыто. Все силы и дороги там сходятся. И чтоб в такое место попасть, нужно тонкую грань пересечь, где злые духи обитают, пугающие и путающие путников, чтобы полакомиться ими. И выглядит он, Буян, по-другому, не всегда одинаково, поэтому и не каждый видел его, а если увидел, но заплутал — выйти не смог. Как бы это тебе объяснить… — она задумалась, пожевала губу. — Видел, как вечером туман над рекой стелется? Вроде он тут, а войдёшь — заблудишься. Вот и Буян так же. Не всякий войдёт и не всякий выйдет.       Ромка вспомнил, как прошлой осенью они с пацанами ходили на реку, и туман был такой густой, что в трёх шагах ничего не видно. Бяша тогда испугался, орал, чтобы все назад шли. А Ромке почему-то было не страшно, наоборот — тянуло туда, в белую мглу, где всё исчезает.       — А войти — это как? — спросил он тихо.       — А вот этого я тебе не скажу, — бабушка поднялась, отряхивая юбку. — Каждый сам дорогу ищет. Только помни: если войдёшь — назад не факт, что вернёшься. Там время по-другому течёт. Если вообще течёт, — она взяла поднос с тортом и направилась к двери, ведущей в дом. — Давайте я лучше чаю вам новенького заварю, — сказала она, перед тем как исчезнуть в проёме.       — Врёт она всё, — сказал Ромка, но почему-то шёпотом. — Не бывает так.       — А вдруг бывает? — Полина подняла на него глаза, и в них было что-то такое, от чего у Ромки ёкнуло внутри. — Бабушка никогда не врёт.       — Да откуда ей знать? Она ж не была там.       — Может, и была, — Полина покрутила в руке косичку. — Просто не говорит. Ведь если зашёл туда, то и выйти можно. Но очень сложно. Не хочет, чтобы мы вход искали. Иначе пропадём.       Ромка хотел возразить, но вместо этого посмотрел туда, куда бабушка только что глядела — за забор. И так не по себе Ромке стало. Там, за кронами деревьев, уже горели первые звёзды, лес чернел, и казалось, что если долго на него смотреть, то и он начнёт вглядываться в тебя в ответ.       Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.       — Ладно, я пошёл.       — Придёшь завтра? — Полина встала, чтобы проводить его до калитки.       — Ага.       Он шёл домой по тёмной улице и всё оглядывался на лес. Фонари горели через один, и в промежутках между ними было черным-черно. Где-то лаяли собаки, пахло дымом из бань, и обычный вечерний Темиртау был таким знакомым, что Ромка почти убедил себя: бабушка просто выдумывает. Старые люди любят сказки травить.       Но шаги сами собой ускорялись, и у калитки своего дома он всё-таки оглянулся в последний раз. Лес стоял безмолвно, и в нём, между стволами, действительно что-то мерцало. То ли светлячки, то ли ещё что. Ромка моргнул — и пропало.       — Ерунда, — сказал он вслух и нырнул в калитку.       А потом, уже лёжа в кровати, долго смотрел в потрескавшийся потолок, где застыли тени от уличного фонаря. В доме было тихо: мать ещё на смене, отец — в соседней комнате. Ромка ворочался, ворочался, а потом вдруг зашептал в темноту:       — На острове Буяне, на синем океане, стоит домовина, в ней — сало и глина, волосы седые — чертям еда. Бесы забудут дорогу к дому. Мёртвое — к мёртвому, живое — к живому…       Слова лились сами собой, и под конец он добавил тоненьким голоском:       — И раба божьего Романа не тронут никогда.       И сам не заметил, как уснул.        На следующий день Полина и Рома страдали от безделья. Сначала умчались они с Полиной в курятник — ловить кур, затем коровам сено давали, потом грядки пололи, ранетки с земли на компот насобирали, но день тянулся всё равно ужасно медленно.       Тогда, забравшись в старую баню, заваленную книгами и диковинными безделушками из бабушкиных путешествий, они нашли книгу. Полина отряхнула пыль с обложки и бегло прочитала: «Сборник народных сказок». Видимо, тоже что-то из того, что привезла её бабушка после очередной поездки.       Рома мрачно хмыкнул, увидев книгу. Полина хотела научить его хорошо читать и порядком измучила за эти пару дней, из-за чего Рома успел возненавидеть литературу в любом своём проявлении. Но не ушёл. Вместо этого, он сел рядом на ступеньки крыльца, достал сигарету, которую подарил ему сегодня один крутой старшеклассник за благое дело. Повертел он её задумчиво в руках, но вот что делать с ней, не знал.        — Тебе не скучно будет? — спросила Полина, листая страницы. Она хитро глянула на Рому, словно лисица на лакомство. — Это же для маленьких.               — Читай давай, — усмехнулся Рома, убирая сигарету в кармашек шорт.               Начала она со сказки про упыря, который украл принцессу, и принц пошёл её вызволять. Ему дали три волшебных предмета: клубок, который дорогу показывает, молот, который горы дробит, и плащ-невидимку. Сначала Пятифанов слушал вполуха, но уже через минуту валялся на животе и болтал ногами, внимая каждому слову. Слушал он правда очень серьёзно, аж брови к переносице свёл.               Когда Полина закончила, Рома вдруг воскликнул:               — Мне та штука, невидимка, понравилась! — Глаза его загорелись. — Заходишь к этому… к упырю, и он тебя не видит. Можно сначала всё разведать, а потом как дать ему! Я б такую штуку взял, — он задумался и сел, почесав коленку в месте комариного укуса. — Хотя нет. Не взял бы.               — Почему?               — А если тебя не видно, как ты узнаешь — ты смелый или просто трусишь? — Ромка посмотрел на неё серьёзно-серьёзно. — Если никто тебя не бьёт, потому что не видит, — это же не ты смелый, это одеяло твоё смелое.               — Не одеяло, а плащ, — Морозова протянула руку к чужим волосам, вытягивая из чёлки длинную травинку. — Как так перепутать можно?               — Плащ, одеяло — одна залупа. Кусок ткани квадрат...               — Рома! — Морозова тотчас нахмурилась, а её собеседник вжал голову в плечи. Травинка упала рядом.               — Ой, прости! — мальчик закрыл рот руками, но чуть погодя заговорил, убирая ладони от лица. — …Но вот если видно тебя, когда страшно, то тогда сразу всё-всё понятно.               Полина украдкой улыбнулась, смягчаясь в своём взгляде, и продолжила слушать чужие россказни, но делала вид, что рассматривает картинки в книжке.               — По роже видно! — брякнул Пятифанов.               — По лицу, — усмехнулась девочка.               — Да-да, по лицу, — залепетал Рома, болтая ногами и свешивая один шлёпок на краешке пальца. — По коленкам. По всему-всему. Папа вот говорил… — он запнулся и замолчал.               Полина, глянув на него, перестала улыбаться и задумалась. Она быстро листнула дальше и начала читать другую сказку — про бедного парня, который последним куском хлеба с дедушкой поделился, а дедушка оказался волшебником и сделал его богатым.               Ромка слушал и улыбался странно — вроде смешно ему, а вроде и грустно.               — Поделился — и сразу счастье? — спросил он. — А если поделишься, а у тебя самого больше ничего нет? — Он вздохнул, подпирая щёку рукой. — У нас в посёлке баба Фрося живёт. Мама говорит, она всегда всем последнее отдаёт. Сыну своему да внукам. А теперь у неё дом старый-престарый, и никто ей ничего не носит. Привыкли, что она только отдаёт. Где её волшебник? — Ромка усмехнулся, но как-то невесело. — В сказках волшебники проверяют, а в жизни — просто забирают.               — Так это же сказка, — мягко поправила его Полина. — Она про то, что добро обратно приходит. Надо же верить, что приходит? Тогда всем будет хорошо.        — Я в сказки не верю.               Ромка посмотрел на неё долго-долго. Сел, взял из рук книжку, полистал, посмотрел на картинки.               — Я больше там в приметы верю... Если чёрная кошка дорогу перешла — лучше обойти. Или если три раза плюнуть — сглаз снимешь, — он помолчал. — Потому что так понятнее, и они бывает помогают. Есть знак — и знаешь, что будет. А в сказках всё просто: добрый — значит, победит. Злой — значит, проиграет. А я такого что-то мало видел, но вот если ложка падает на пол, то ты всегда в гости приходишь.               Он вернул книжку.               — А ты веришь? — спросил он вдруг.               — Во что?               — Что добро возвращается.               Полина надула губки, но после угукнула.               — Хочу верить.               Ромка кивнул, будто только этого и ждал. Он озорно захихикал.               — Хотеть не вредно! — Он вскочил, потянулся, перед тем как Морозова хлестнула его книжкой по щиколотке, но совсем не больно, за то, что он опять с ней ёрничает. — Ладно, пошли, а то комары сожрут. И книжку забери, — он улыбнулся. — Мне нравится, как ты читаешь.               Они вышли через калитку огорода и направились в сторону ворот, ведущих на улицу. Ромка перекинул наушники вокруг шеи и стал ощупывать кнопки плеера, но музыку включать не собирался, ведь вместо неё рядом всегда играла Полина.               …Но назойливые мысли всё равно то и дело лезли в голову. Про волшебников, которых нет, и про отца, который есть. Про Буян, который одновременно и тут, и там. И про то, что в сказках герои всегда знают, кому можно верить, а он вот — не знает. Он доверился одному такому «доброму парню» с деньгами, и что? Не молот ему дали и не клубок, а пакет с товаром и обещание: «Будешь молодцом — поделюсь».               Волшебники, блин.

***

      Сейчас Рома бесцельно пялился в потолок, лениво перетекая взглядом от одной развилки тёмных полос к другой на побелке. Рука в кармане машинально теребила фантик от очередной конфетки. Сидя на лавочке в приёмном покое, он уже успел заскучать до полусмерти в ожидании Бяши, но из чистого упрямства не давал скуке себя одолеть. Ещё не хватало — доставит удовольствие этим противным бабкам в халатах. Какие вообще из них медсёстры? Только и умеют, что руку иголкой исколоть, вместо того чтобы лекарство поставить. Настоящие медсёстры должны быть добрыми, красивыми... как Виктория Александровна.               Парень с глупой улыбкой замотал носками туда-сюда при упоминании имени любимой учительницы в воспоминаниях. Ох, как бы ему вновь хотелось оказаться на её уроке и без всех этих разборок с Антоном.              В фантазиях юноши вдруг промелькнула девушка с тёмными как смоль волосами.               — …А потом пойти домой и навернуть медовик с Полиной, — прошептал одними губами Рома, глядя в потолок. Трещины ветвились на нём.               Роме претили больницы и вся сопутствующая им атмосфера. Никогда не угадаешь, какая по счету смена у твоего лечащего врача — персонала вечно не хватало на такое количество пациентов — и в каком настроении медсестра, которой предстоит ставить тебе укол. Рома до сих пор помнил обиду, с которой он смотрел в глаза одной такой даме, когда та нашпиговала ему руку, словно последнему наркоману. Мол, не могла найти вену. Ромка тогда ещё был совсем крохой и закатил такую истерику, что впоследствии наотрез отказывался идти к врачу, если дело не касалось чего-то действительно серьёзного. Например, как у Петрова.               Уперев ноги в пол, Пятифанов сполз затылком по стене, преграждая своими длинющими ножищами добрую половину прохода. Но Ромку собственная вседозволенность не волновала, а посетиели, если и хотели сделать замечание, боялись, что местная дворовая шпана прицепится. Да и места в проходной хватало, так что никто не спешил одергивать Пятифанова. Люди сновали туда-сюда: кто-то забегал проведать своего родственника, но бывали и те, кто приходил уже с вещами и с концами скрывался за больничными дверями. Такие обычно заявлялись целым семейством и, тревожно переговариваясь, тащили огромные баулы. Чего в них только не было: полотенца, кружки, одежда, фен, зубные щётки и пасты, даже консервы! Поэтому, когда очередная фигура медленно проплыла мимо Ромы, он не придал этому особого значения.               Пятифанов тихонько насвистывал какую-то мелодию, дуя губы, пока незнакомец не остановился прямо рядом с ним. Заметив его, Рома свойственно себе нахмурился, даже не удосуживаясь сдвинуться хотя бы на миллиметр в сторону. Какой-то длинный, странный мужик стоял прямо напротив него, одаривая таким надменным и высокомерным взглядом, словно перед ним только что навалили отменную навозную кучу в виде Ромки. Пятифанов оскорблённо выпучил глаза и нахмурился сильнее, но скорее в недоумении. Он хотел качнуться вперёд, сесть нормально, но мужчина вдруг внезапно пнул его прямо в подошву кроссовка.               — Эй! — возмутился Ромка, вытаскивая руки из карманов и садясь ровно, но не вставая с лавки.               — Нахал, — отрезал толстосум в меховой шапке и прошёл дальше, останавливаясь рядом с проходной. Он глянул в сторону Пятифанова последний раз, а затем потёр свой красный от холода нос, добавляя нравоучительным тоном. — Постеснялся бы разваливаться посреди прохода. Люди же ходят. Не видишь?               — Из людей только вы тут шныряете! — рыкнул Пятифанов, насупившись, а мужчина, видимо, не ожидав какого-то ответа, замер. — Места дофига, а вам именно мимо меня пройти надо и пинаться? Кто из нас ещё нахал?               Мужичок вдруг вздохнул полной грудью и развернулся. Рома напрягся. Брови мужчины съехали к переносице, морщины стянули белёсую кожу, и контрастом к серому лицу щёки налились цветом спелой свёклы. Длиннющие ноги будто растянулись и росли с каждой секундой всё быстрее и быстрее, и, хотя незнакомец стоял далеко, Рома весь сжался, ощущая, как тёмная злющая тень нависает над ним. Бледная от холода кожа до боли сильно стала напоминать маску, которая вот-вот сейчас сойдёт с лица взрослого, являя его настоящую личину, как вдруг раздался женский голосок.               — Так-так, вы к кому? — Женщина в окошке требовательно вытянула руку и потянулась к бумажкам, которые незнакомец держал всё это время в руках.               Туча под потолком, где минуту назад высилась фигура, рассеялась, и толстосум буднично проговорил:               — К сыну. Поступил вот недавно.               Рома лишь на мгновение отвёл взгляд в сторону, шокировано заморгал, а на месте того дьявола уже стоял вовсю разулыбавшийся мужчина средних лет — высокий, в аккуратном приталенном пальто и в клетчатом шарфе!               «Вот это да!» — подумал Ромка.               Похлопав глазами, Пятифанов мрачно хмыкнул, удивляясь столь поразительной способности этого мужика менять лица. В одну секунду он был готов Рому прямо тут разорвать, смешать с грязью за то, что посмел что-то вякнуть ему в ответ, а сейчас прямо деловитый бизнесмен. Весь такой с иголочки, любезный, ласково тянущий каждый слог.               Лёгкая смесь тревоги в ту же секунду завошкалась у Ромки в животе от этой параллели.               Он помнил, у кого именно уже слышал подобный говор в последний раз: у того, чьи гласные буквы точно также растекались и сползали с губ с лёгкой сонливостью, подобно сладкой сгущёнке на кусочке хлеба. У того, кто тоже одевался с иголочки и трубку телефона всегда прикладывал к уху с излишней осторожностью.               Незнакомец порылся в своём портфеле, перекладывая авоську с фруктами из рук в руки. Отыскав наконец паспорт, тот сразу же исчез в руках медработницы, а из окошка вновь раздался голос:               — Как фамилия-то ваша? — произнесла дама, шурша бумагами.               — Петров.               Глубокий голос мужчины тут же наполнил лёгкие Ромки до предела, что он едва не лопнул. Он сжался до размеров атома, сведя колени и подняв плечи к самым ушам, будто это позволило бы слиться с окружением. Взгляд остекленел, а внутренний голос взвыл: «Идиота кусок!».               Пятифанов сразу сорвался с лавки и ринулся наутёк, шлёпая кроссовками по растёкшимся лужам у дверей. Капитулировал Ромка только с надеждой на то, что отец Петрова ещё не успел его толком рассмотреть, а его внешность не успела ему примелькаться, хотя шансов явно было мало.              Ну всё, он попал!               Преодолев предбанник и выскочив на улицу, словно ошпаренный кипятком, Рома едва не рухнул на колени. Прямо перед входом в стационар, как зловещее предзнаменование, стоял оранжевый ленд крузер Петровых. Сердце ухнуло и забилось в бешеном ритме. Роме почудилось, что если он сделает ещё хоть шаг, то его задавят. В испуганном сознании машина показалась непропорционально огромной, ревущей и пыхтящей паром, подобно грузовику-призраку с британского шоссе. Даже фары злобно мигали! Однако, на деле, это всё было лишь разыгравшееся Ромино воображение. Модное авто стояло неподвижно и выглядело скорее, как аляпистое пятно на фоне серых и дешманских легковушек.               Пятифанов облегчённо выдохнул и заковылял по зыбучему снегу куда-то в сторону. Он нырнул в беседку неподалёку от выхода, скрытую кустиками да елями и шлёпнулся на ледяную скамью. По ногам от холода тут же забегали мурашки.               Да уж… Вот это надо было так обосраться! Нагрубить отцу Петрова, а тому, в свою очередь, до него доебаться!.. А яблоко от яблони, кстати, недалеко падает! Сразу видно, в кого Антон такой зазнайка и у кого он этому фирменному взгляду научился. Так ещё всегда появляются внезапно! Оба! Два черта из табакерки! Вот честное слово!               Роме на самом деле было бы откровенно всё равно на этих неладных Петровых. Кому только он не грубил? Но, учитывая, каким взглядом его одарили лишь при первой встрече, то при повторной, если будет разбирательство с дракой и этой шайбой, Рому точно на фарш для свиней пустят. Отец Антона даже глазом не моргнёт, особенно после того, как ему осмелилась ответить дворовая шпана!               Рома закусил сигарету зубами и чиркнул колёсиком зажигалки. Закурив, Пятифанов обречённо уставился на дорогу вдоль больницы, начиная уже волноваться и за бедного Бяшу. Как-никак, того втянули во всё это дело против воли, а ещё кучу всего не договаривали. Рома ужасно не любил врать другу, но как объяснить, что у него сейчас руки повязаны и Бяша точно его за дурака примет, если тот всё выложит как есть? Он ведь буквально избил Петрова за подозрения в стукачестве, пока сам Петров даже не в курсах был, за что именно он мог настучать на Рому.               Сам Бяша тоже не понял, с чего это Ромка так породнился с Петровым, и главное — когда? День назад он строил из себя садиста и с удовольствием щёлкал Антона по ушам. Он едва ли не сиял, когда видел перекошенное лицо московского интеллигента и его краснеющие от злости щёки! А сейчас Рома вдруг ему битые очки с поля возвращает… После этого пёрла Бяша даже стал сомневаться в том, чтобы вверять расправу с Петровым всецело Роме. Рома всегда был главным, но сейчас он будто сноровку потерял. Ничего не говорит, мол, для собственного блага Бяше надо знать поменьше, да и ничего серьёзного там нет. Но Бяша знал, что что-то серьёзное есть и происходит прямо у него перед носом. Однако, хвала простодушию того же Бяши, ему хватило в двух чертах обрисовать ситуацию, чтобы согласиться помочь Роме.               По поводу их разговора с Антоном и условий их перемирия Ромка, конечно, ничего не рассказал, так как и сам не знал до конца, зачем Антону его покрывать. Нет, он догадывался, что причина крылась в родителях, но это всё было как-то тесно связано с Тихоновым, что настораживало… и подпитывало Ромкин интерес.               Но что же он такого сказал Бяше, чтобы тот ему помог? Тут всё просто. Дела сердечные — вот, что помогло. Ромка трагично описал, как Полина пригрозила ему прекращением общения, что было правдой, и что у Пятифанова сейчас очень шаткая репутация, а значит лелеять этого грёбаного Антона надо как собственного первенца. И это тоже было правдой. И зная, какой же Ромка был ранимый до тех самых «дел сердечных», Бяша бы точно назвал себя плохим другом, если бы отказался помочь.               Этот Антон Петров, может, и производил впечатление хлюпика, но оказался совсем не так прост, как ожидал Рома. Он думал, что Антон — зашуганный ботаник, прячущийся под маминой юбкой при любой удобной возможности, но тот вмазал ему в самый неожиданный момент! Да так, что у Ромки аж звёзды перед глазами залетали! Другие задохлики после лёгкого удара под дых уже вовсю бы рыдали и боялись даже взгляд на него поднять, но не этот тип из-за бугра.               А как же второй разряд Антона в хоккее? Да будь он неладен! Может, Петров и не был как те хоккеисты на телеке, но он однозначно мог отлично кататься! Возможно, даже лучше, чем сам Ромка!               Пятифанов закусал губы, и те чуть задрожали от какой-то горькой смеси чувств. Это была та самая едкая зависть, от которой хотелось вывернуть себя наизнанку. Рома злился, что этот выскочка из столицы может оказаться в чём-то лучше него, особенно после недавнего разговора с мамой или Полиной, которая лелеяла этого дурика. Как же это бесило! Полина знала его всего ничего, да даже сам Петров мало чего о ней знал, но в глазах Морозовой они были похожи, а значит Антон был лучше… Лучше! Будто бы буквально во всём!               Он чувствовал себя глупо. Чувствовать зависть к пацану, который еле держится на ногах, которого Ромка сам избил ни за что, казалось жалкой низостью. Вся его уверенность в себе сминалась непомерной тяжестью в груди и вскипала в виде ненавистных картинок с Петровым, у которого жизнь всё равно казалась сахарной и беззаботной с редкими тёрками с родаками.               До жути сильно хотелось возненавидеть Антона. Если бы не Антон в тот день в универсаме, то ничего бы этого не было, но здравый смысл не позволял. На месте Антона мог быть кто угодно.               …Но кроме зависти росло в Пятифанове ещё одно едкое и удушающее чувство. Рома уже ощущал нечто подобное, например, когда его отстранили от игры в команде или когда старшаки в началке его травили, а учителя шушукались в своих в лаборантских. Но особенно сильно Ромка ощущал эту горечь на восьмое марта во втором классе, и как бы прискорбно это не было, ситуация вновь была связана с Полиной.               Роме тогда было лет восемь, не больше. Он был громкий и упрямый, хотя и ласковее любой соседской дворняжки, стоило ему вымотаться или Полинке замаячить на горизонте. Тогда-то, в преддверии праздника, Рома и упёрся: он сам сделает поделку любимой девочке, и мамина помощь ему не нужна, хотя она и настаивала.               Начал Рома с самого утра. Отыскал мамину книжку со стихами на полках, с неимоверным трудом пролистал и прочитал кучу страниц, смахивая пот со лба. Читал он не очень бегло. Сделал перерыв на стакан с соком, а затем нашёл его — коротенькое стихотворение про любовь. Вырезал кусок бумаги из тетрадки по математике, отыскал красный картон, смастерил книжицу, кое-как склеил всё это пересохшим клеем-карандашом, а затем сел писать. Писал Ромка во втором классе тоже очень плохо, особенно прописными буквами, но даже так сел расписывать своё любовное послание не шариковой, а чёрной гелевой ручкой. Писал долго, натужно, пыхтя так, что рука потом болела.               Вышло всего четыре строчки:               «Я влюбился в первый раз:        Не свожу с неё я глаз.        Сердце выскочить готово, —        Может, сердце нездорово?»               Остальные два четверостишья Ромка решил не писать. Подумал, что и так сойдёт. А если Полина спросит, то он сам расскажет! Это Ромка так храбрился, чтобы не признавать, что стеснялся до жути, и что рука уже устала писать.               Однако каково же было удивление Ромы, когда поделки на Восьмое марта у других детей оказались в сотню раз красивее, чем его. Куча цветной бумаги, аккуратные сердечки, написанные взрослым почерком пожелания… А ещё мало кто из мальчишек в самом деле решился дарить девочкам открытку. Их просто составили в классе на подоконнике, чтобы каждый мог прочесть, а ведь Рома подписал, что открытка для Полины Морозовой. Написал прямо под криво накаляканным сердечком во всю открытку.               Ох, как же ему стало тогда стыдно! За открытку, за себя, за руки-крюки свои. Хотелось их себе оторвать! А потом разреветься и убежать к маме, уткнуться в её нежные ладони и больше никогда в жизни в эту школу не возвращаться. Ну, в школу-то Рома вернулся, но поделку свою разорвал и больше никогда не пытался ничего мастерить.               Ладно, бог с этими учителями и открыткой на Восьмое марта. Но уж что-что, а вот хоккей Ромка зазнайке голубых кровей отдавать не собирался! Хоккей — это была та маленькая и крохотная частичка Роминой жизни, в которой он был хорош. И в тот вечер на поле Рома такой заряд соперничества вкусил, что был готов эту шайбу Антону скормить прям со снегом, главное доказать, что он не последняя бездарность. У него всегда от хоккея башню сносило, но и сыграть с тем, кто катался в Москве, с тем, кто тренировался у местных тренеров и дослужился до разряда… Это же мечта любого мальчугана из глубинки! И Ромина тоже, как бы он не хотел этого признавать.               Так, по стечению всех обстоятельств за прошедший вечер Ромка с Бяшей оказался в стационаре. Сам идти отказался, ссылаясь на свою нелюбовь к больницам, поэтому, поискав перед этим безуспешно шапку Петрова, Бяше вручили очки и отправили к беляку на передачку. Этим Рома своеобразно хотел поставить точку между ними и объявить поднятие белого флага с его стороны. Ну, если уж хулиган возвращает ботанику его вещи, перед этим дотащив до врача, то это явно призыв к перемирию! Сто процентов! Рома был уверен, что читалось это именно так и никак иначе. Ну, Антон же не совсем тупой, чтобы не понять, верно?               Только вот Бяша уже задерживался, и Рома начал было строить самые мрачные варианты его пропажи. Например, как его дожирает старший Петров в этих извилистых коридорах стационара… Но тут Ромка увидел, как с торца здания приоткрылась и заскрипела дверь запасного выхода, обычно всегда закрытого. Из-за железных дверей вывалилось два силуэта, переговаривающихся с кем-то третьем в дверях, пока та с концами не захлопнулась. Приглядевшись Рома увидел жирную тушу Бабурина и худощавого Розовского, сваливающих теперь куда-то восвояси, пока к тому же самому торцу вдруг не подкатила до боли знакомая тачка. Рома сначала не понял, почему у него вдруг бабочки в животе от страха затрепетали, когда дверца авто распахнулась, и продолжил наблюдать, как Розовский вдруг вчесал по сугробам подобно лани. Семён же тем временем бежал рядом вразвалочку, будто косолапый медведь.               Водитель выскочил из тачки, замахал злостно руками в их сторону и что-то даже покричал, а затем направился ко входу. Рома, затянувшись, прищурился сильнее. Видел Пятифанов хорошо, но иногда снег его слепил. Он вальяжно отстранил сигарету от губ, продолжая щуриться, пока силуэт приближался всё ближе ко входу, как и к беседке, которая стояла относительно неподалёку и в которой сидел сам парень.               Фыркнув, Рома потёр глаза, открыл и подавился дымом, различив лицо Тихонова. Он тут же начал кашлять. И его кашель заставил голову милиционера завертеться в поисках источника звука, а его самого замедлить шаг. Кошмар! Ну, нет! Пересекаться с Тихоновым вне его кабинета — это самоубийство! Ромка вскочил на ноги, заметался, не зная куда себя деть и ринулся к краю беседки. Он свалился через ограждение как мешок картошки. Шлёпнулся прямо в снег газона и притаился.               Мужчина ещё пару секунд оглядывал окрестности, не понимая, откуда же шёл кашель, но внезапно откуда-то сверху раздался спасительный шмыг. Тихонов задрал голову, тут же замечая одного из пациентов, курящего в приоткрытым окне. До этого мига Ромка и подумать не мог, что ангелы-хранители могли выглядеть вот так — полысевший мужчина в затасканной футболке и с заплывшим лицом. Его плевок со второго этажа приземлился неподалёку от сапога милиционера.               Решив более не задерживаться, Константин Владимирович направился дальше, сопровождаемый настырным взглядом Ромки из-под беседки. Он был словно солдат, лежащий в окопах на разведке. И держа всё это время сигарету зубами, Пятифанов вновь затянулся, слыша, как громко хлопнули центральные двери. Внутри закопошилась тревога. Что Тихонов тут делал?               — Что-то здесь не чисто, — Рома поставил локти в снег и задумался. После закрутившейся истории с Антоном и лекцией после уроков всё казалось теперь каким-то подозрительным. — Припёрся на свиданку к Петрову? Прям на следующий же день. Ему чё? Заняться нечем? Просто же шайбой вмазало…               Рома вспомнил отчаянный взгляд Антона и его молящие голубые глазюки в поликлинике перед строгой матерью, готовой разорвать не только самого Антона, но и при счастливой возможности закусить и Ромкой с Полиной на десерт.               — А если он реально показания пошёл брать? — кошки заскреблись на сердце. Мать у Петрова была ужасно строгой и наверняка могла присесть на уши участковому, чтобы поскорее поквитаться с теми, кто расквасил лицо её драгоценному сыночку неделю назад.               А вот при таком раскладе Антон всё равно про Ромку не расскажет? Ну, вот прям ни слова? Даже если мать или, на худой конец, отец насядет? Ну, у них же договор с Антоном, правда? Они договорились, что в интересах обоих сделать так, чтобы никто ничего не узнал о конфликте!               Рома обречённо перевернулся на спину, понимая, что нихера ему эти мысли на дают душевного равновесия. Наоборот, они заставляли лишь сильнее сомневаться в том, что Петров сможет не расколоться. Особенно Рома сомневался в этом после того, каким зажатым он видел Антона в кабинете хирурга. Было его даже жаль, что ли.               — Не, надо проверить, — констатировал Ромка сам себе, тыкая в воздух с сигаретой.               Где-то неподалёку он различил шаги по снегу, но очень торопливые. Их обладатель боялся поскользнуться, поэтому очень бегло семенил. Затем беседка брякнула, доски затряслись под тяжестью топота ног. Тут фигура какого-то парнишки метнулась к краю беседки, и Рома различил в ней очертания Бяшки. Тот врезался в перила и вцепился в них пальцами.               Запыхавшись, друг затараторил:               — Там батёк Петрова припёрся! И участковый, на! И этот… Лейрнант… Ой! Лейтенр… Блядь, короче, Тихонов на проходной сказал, что к Петрову пришёл! — затрясся Бяша, а затем приподнял бровь, осознав, что Ромка почему-то валяется в снегу за беседкой. — А ты чё тут делаешь?               — Курю, — буднично ответил Рома, а Бяша как-то недоумённо заморгал, словно его одолело то самое странное чувство дежавю. Ромка сел, отряхиваясь от снега и выплюнул сигарету. — Так и знал, что Тихонов по его душу… Ты запомнил, в какой палате Петров лежал?               — Ну, вроде… — Бяша пожал плечами, наблюдая, как его друг встаёт. Любопытный взгляд прокатился по вдруг заулыбавшемуся Ромке.               — Тогда сейчас на разведку пойдём, — хмыкнул Пятифанов.              

***

              Переступая очередной сугроб, Бяша заговорил с лёгким раздражением в голосе, чувствуя неприятный холодок, забравшийся под капюшон:              — Акция по возвращению очков провалилась, на.              — Что значит «провалилась»? Он отказался?              — Типа. Из-за подоспевшего батьки забрал, а так, да — и не просто отказался, а с таким видом важным, будто я ему хуйню какую-то принёс, на. Я ему говорю: «Вот, это от Ромы».              — И что он?              Бяша фыркнул:              — Алямс-тралямс, на. Упёрся, мол, мы бы лучше ему новые очки купили. И типа чё ты сам их не принёс.              — А он не охренел? — Рома ошарашенно пожал плечами и вскинул брови, но тут же цокнул. — Блять, что отец, что он — одинаковые.       — А чё отец его?              — Он меня на проходной ногой в кроссовок пнул, чтоб я не сидел развалившись, а когда я пизданул ему в ответ — он там едва не лопнул от злости, — Ромка остановился рядом с проржавевшей сеткой забора, отсекающей стационар от заплывшей гололёдом дороги. Он порыскал по карманам в жутком желании прикурить, но тут же одёрнул себя. — Сука, оба же принципиальные такие.              — Во-во! — Бяшка закивал. — Реально как Полинкина подружка, на.              — Эй.              — Ну, а чё он как «снеженная королева» себя ведёт? Важный такой, на, — Бяша надул губы, принялся изображать до боли жеманного Петрова, а друг его захихикал. — Я тёлочка, красивая тёлочка, я из Ма-асквы приехала! Ходите стелитесь передо мной! Толку мне с очков, лучше бы шапку мне принесли! Да получше подавайте! Ишь, какая кума — на попе бахрома!              — Фу, блять, — хмыкнул Пятифанов, посмеиваясь. — А он чё, реально про шапку ещё спиздануть решился?              — Да ваще, на! А! Он же ещё пёрл выдал, на, — Бяша закивал. — Я его в курилке нашёл с Бабуриным и Розовским. Они огузка своего навещали. Тот, походу, слёг тож недавно. И знаешь чё? Этот пидрила стоял, курил там с ними, нихуя не понимая, что к нему в друганы набиваются, на.              — Петров? Курил? — Ромка, не веря, заулыбался. Он попробовал представить Антона с сигаретой. Картина была до безумия странной.              В сознании Ромы Антон почему-то вырисовывался каким-то маленьким, почти беспомощным. Глаза у него — эти голубые, большие, как два блюдца из сервиза бабушки Полины, расписанного синим узором. Высокий, но тонкий, словно деревце берёзы на их заднем дворе. Ветки её тоже кланяются к земле, а на ветру развеваются. Куда ветер подует — туда и клонится, а хлестнёт посильнее — так затрясётся всей кроной. И вот чтобы в руке Петрова, без единого шрамика или заусенца, оказалась сигарета… Вот это точно эпатаж!              — Охереть, — Рома вообразил Антона, стоящим в компашке с Розовским и его брательниками. — А ты чё?              — Да я сказал ему как есть. Не знал же, что он сучку свою подрубит потом с очками. Он, кстати, и Розовского с Бабуриным послал, когда узнал, что те к нему подмазывались.              — Ого, — Пятифанов вскинул на секунду брови и присвистнул. Теперь Антон в воображении карикатурно замер, картинно отбросил сигарету, словно леди — платочек, и принялся поучать местных маргиналов уму-разуму, грозно махая пальчиком. — Н-да…               Бяша улыбнулся Ромке, и тот заговорил вновь:               — Из Антохи та ещё кума… — захихикали оба.               Пока Бяша продолжал хихикать, Ромка на мгновение задумался, и его улыбка сошла с лица.               Отказ Антона читался между строк и бил по Ромкиной гордости: не нужны Петрову такие извинения с очками. Разум Ромки закипел. И что же Антону нужно, чтоб между ними всё замялось? Завуалированные извинения ему не нужны, да и после разговора в мужском туалете Пятифанов сомневался, что именно ему нужно делать. Извинения, которые он едва-едва выдавил из себя вслух, Антону тоже в хер не впились. Хотя, по сути, Ромка ни разу и не извинился по-настоящему. И до него не доходило, что проблема была именно в этом. Как бы Пятифанов не храбрился, но он даже взгляд поднять на Антона не смог, не то что сказать внятное: «Извини меня».               Вместо этого у Ромки промелькнула лишь мысль о том, что Антон хотел бы у него что-то попросить взамен за свой проступок, мол, Пятифанов ему должен. Однако, Рома почему-то опасался представить, что Антон бы мог попросить. Вспомни его отца и рассказы Бяшки, складывалось ощущение, что его лишь заставят унижаться. Забавно, что такие же нелестные мысли о нём строил и Антон.               — Значит, решил поиграть в принципиального, — с усмешкой промолвил Пятифанов. — Думает, что я буду унижаться перед ним, после того, как впрягся за него перед мамкой?               Бяша приподнял одну бровь. Будаев ведь не был в курсе того, что его дружок ещё и оплошал перед Антоном. Бяша пожал плечами.               — Похоже, что да, на, — Игорь задумался, искоса глядя на Ромку и делая вид, что осматривает местные пейзажи.               Территория стационара выглядела обыденно для старых районных больниц где-то в глубинке, на востоке. Вокруг её обступали густые, некогда ухоженные ели, а фасад здания был облицован старой мозаикой. Подростки, лежащие здесь на лечении, исписывали эти квадратики кроссвордами или играли в повешенного, так как составлять слова на разлинованной стене было очень удобно. Но покрытие местами уже давно осыпалось, являя теперь на своём месте узорчатый, грубый бетон, который проступал сквозь пустые ячейки.               Бледно-голубая краска на деревянных окнах облупилась и местами отслаивалась крупными чешуйками, обнажая потемневшую древесину под ней. На водоотливах всё ещё лежал плотный слой мартовского снега, и этот белый ковёр тянулся вниз по ветхим проводам со второго этажа, словно гирлянды.               Внешний периметр был огорожен стареньким забором. Монолитные бетонные столбы, кое-где небрежно замазанные белой краской, поддерживали секции из ржавой, изогнутой решётки коричневого цвета. В этой решётке зияли многочисленные дыры. Но, несмотря на прорехи, сквозь мелкие дырки пролезть не удавалось, а карабкаться по ржавой, изгибающейся решётке было трудно — даже носок кроссовка зацепить было не за что.               Но, всё же сумев перебраться через этот самый забор, двое мальчишек, уже изрядно уставших от глубоких сугробов на территории, уже какое-то время кружили под окнами больницы. Их макушки появлялись то у одного, то у другого проёма, а они жадно всматривались внутрь. Более высокий из них, чтобы лучше видеть, приподнимался на цыпочки и старательно вытягивал шею. Его товарищ, тем временем, подпрыгивал, чтобы не отставать.               — Ну, и где? — недовольно надул губы Пятифанов, опуская взгляд на друга. — Ты ведь говорил, что запомнил палату его.               — Легко тебе говорить, на, — Бяша фыркнул, переставая прыгать и шуршать своим пуховиком. — Я помню, как внутри к нему идти, а снаружи — это уже другое дело.               Рома вздохнул, принимая такой ответ, и почесал голову под шапкой. Что ж, делать нечего. Сам Ромка понятия не имел, где лежал Петров.               Парочка торопливо зашагала к следующему окну под цоканье Пятифанова. Остановившись у соседней рамы, он вновь приподнялся на носках, и Бяша кивнул ему, чтобы лишний раз не скакать:               — Есть?               — Нихуя не видно… Кладовка какая-то, — Ромка махнул рукой и двинулся дальше вдоль стены. — Похуй, давай дальше.               — Долго мы тут уже трёмся, на, — буркнули сзади.               — Вот именно, что долго. Сейчас весь банкет профукаем, и зря искали это долбанное окно, — Рома вновь вытянул шею, мельком заглянув в очередное окошко, и проигнорировал просьбу друга перестать уже тут шнырять.               Затем Ромка вдруг осёкся, уже опускаясь обратно на пятки, как вдруг разглядел в мутном стекле, в проёме дверей, белокурую копну волос. Пятифанов вцепился пальцами в водоотлив и подтянулся обратно. Злорадно заулыбавшись, он наконец различил и мягкий профиль Антона с теми же глазками, напоминавших ему ёлочные игрушки.               — Попался, заяц!               — Реально? Не спутал, на? — Бяша вскинул брови и тоже попытался прильнуть к стеклу, чтобы разглядеть что-то в полумраке палаты.               — Точняк он.               Да как Ромка мог спутать Антона с кем-то другим? Он это лицо с окулярами уже знал, как свои пять пальцев — уж слишком часто они пересекались. В их поселке Антона было легче спутать с тунгу, чем с кем-либо ещё.               Однако, как в таковой палате Антона не оказалось. Он стоял поодаль, в коридоре, и о чём-то беседовал, держа в руке авоську. Только открытая навзничь дверь соседней палаты позволила Роме заметить его. Удачно, что её кто-то не закрыл! Только вот толку от этого мало — они ничего не слышали.               Тут Рома заметил на лице Антона недоумение. Фигура Тихонова, как уже впоследствии понял Рома, проплыла мимо, и его силуэт заслонил свет, идущий из коридора, бросив густую, тревожную тень сомнений на лицо одноклассника. Антону словно кто-то вылил за шиворот ледяной воды. Затем Константин Владимирович привычным движением раскрыл записную книжку, достал вложенную меж страниц синюю шариковую ручку, твёрдо прижал её к бумаге и… провёл сухую, предательски белую борозду.               — «Чёрт», — глухо выругался лейтенант, не глядя на замершего Антона.               Проверил на другом кусочке бумаги — та же история. Чернила кончились. Как не вовремя.               Не поднимая головы, Тихонов сунул ручку в карман штанов и поднял руку, ладонью к Антону в чётком жесте: жди.               — «Сейчас», — буркнул лейтенант в сторону блондина, уже направляясь к выходу.               Его желтоватый свитер исчез за косяком двери, и тяжёлые, мерные шаги затихли в коридоре, оставив Антона одного. Хотя уже спустя пару мгновений в просвете дверей мелькнул его отец, говорящий что-то с очень мрачным выражением лица. После его слов Антон совсем потерял все краски, превращаясь в единую серую массу.               А снаружи, у окна, это короткое представление не прошло незамеченным.               — Ушёл, — прошептал Рома.               — Кто? — Бяша прыгнул рядом, и его друг с ухмылкой фыркнул, тут же хлопнув Будаева по макушке, чтобы тот не скакал почём зря.               — Там Тихонов с Петровым стояли в коридоре. Он ушёл за ручкой. Видимо всё-таки будет его расспрашивать, — Рома побегал глазами по оконным рамам. — Но скоро вернётся. Вряд ли Тихонов будет делать это всё в коридоре. Меня он в прошлый раз прям с койки вопросами начал закидывать. А раз, по твоим словам, у них сейчас перевязки, то париться дядя Костя точно не будет.               В голове закрутилась одна мысль — у них есть не так много времени, чтобы узнать, где была палата Антона, чтобы прийти до того, как Тихонов её оккупирует.               — Братан, глянь ещё разок, — Рома оторвался от окна и наклонился ближе к другу. — Наверняка же тут где-то рядом его палата.               Бяша недоумённо прищурился, глядя на Ромкину встревоженную рожу с этой дебильной улыбочкой. Игоря и самого уже немного волновала ситуация с тем, что Петров мог проговориться насчёт их подработки, но Пятифанов был уж какой-то слишком дёрганный. А ещё Бяше казалось, что всё-таки что-то произошло в тот день после школы. Ромка же ему только о катке рассказал!               Но как он мог отказать Роме? Да никак. Кроме того, у Будаева всегда детство в жопе начинало играть, когда дело касалось вот таких «операций под прикрытием» с Ромкой. Скучал Игорь по беззаботному времени. А сейчас им будто вновь по двенадцать, и единственное, что волнует — это новая серия Вольтрона по телевизору.               Поэтому Бяша, весь переполненный энтузиазмом от нового приключения, медленно вытянул руку по направлению к другу и сжал кулак, едва сдерживая улыбку. Он в ожидании уставился на Ромку.               — Ты чё? — Пятифанов похлопал глазами.               — А как же фирменное, на? — уже на низком старте Бяша отвёл руку за спину, чтобы стукнуться с товарищем кулачками.               — …Рукопожатие? — Ромка улыбнулся уголком губ, а его друг так и замер с заведённой за спину рукой. — Мы ж не в игрушки играем, Бяш.               Ромкины слова пропустили мимо ушей.               — Я не просто Бяша, на, — парнишка драматично натянул капюшон на голову, скрывая тенью свой лик, а затем пронзительно зыркнул на своего товарища, — а «Чёрный Бяша», на.               Ромка помолчал секунду и поперхнулся воздухом. Он сжал губы в тонкую линию, чтобы не заржать, но его приятель тут же недовольно фыркнул на его реакцию. Бяша перестал кривляться и насупился, видя, как его верный товарищ едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.               — Давай, Ромка! Я тебе и то, и сё уже наделал за сегодня, на. Скукота мне смертная с твоими девками разбираться! — Бяша сложил руки в карманы и поднял подбородок.               — Да нам же не десять лет, чтоб ерундой такой баловаться! — Ромка прокашлялся, принимая спокойный вид. — Будь посерьёзнее.               — Посерьёзнее, на? А не ты ли вчера соплюхи на кулак наматывал, что Полинка тебе «пока-пока» не сказала, когда ты её проводил? — бурят изогнул свои густые брови и саркастично добавил: — Знаешь ваще, чё говорят про тех, кто с серьёзными минами по району гуляет, на? Будешь ходить таким грустным, то все будут думать, что хуй сосал невкусный.               — Слышь!.. — Игоря тут же с силой толкнули в снег.               — О-ой-ой-ой! — завопил Бяша, будто его пырнули, а не пихнули.               Будаев свалился прямиком в пушистый сугроб, проваливаясь с головой. Только его пятки шлёпнулись о бордюр газона, а потом вновь подлетели вверх. Снег тут же засыпал в капюшон, и Бяша растерянно уставился на друга, который теперь встал прямо напротив него, грозно нависая сверху. Ромкин силуэт отбросил зловещую тень. И что на него нашло? Игорь же просто пошутил!               Ромка расправил плечи, выкатил грудь, а алая звезда на его лбу на свету карикатурно блеснула, как у кого-нибудь заносчивого, но супергероя. Игорь с любопытством приподнял бровь, вставая на локтях.               — Ромка, ты чего руки распускаешь, на?               — За языком следи, щегол, — с ухмылкой бросил Рома. Губы его слегка повело волной от невольно лезшей улыбки, а уши под ушанкой слегка покраснели. — Глаза разуй и зубы свои подбери, когда с легендой говоришь! Я не просто Ромка, я «Человек-Роман!»               Бяша, уловив, что Ромка сам вот-вот взорвётся от едва сдерживаемого смеха и абсурдности ситуации, не смог сдержать уже свой накативший приступ веселья. Последний раз он слышал это прозвище с уст Пятифанова, когда ему было около одиннадцати, а в гардеробе хулигана ещё была футболка с изображением человека-паука и дешманская маска с прорезями вместо глаз. В те времена он и Ромка играли в супергероев, и они оба фантазией на супергеройские прозвища не блистали от слова совсем.               Игорь вдруг издал звук, похожий на сдавленный гудок паровоза, а затем разразился истерическим хохотом. Он трясся всем телом, держась за живот, пока Ромка переминался с ноги на ногу и краснел лишь сильнее с каждой секундой.               — Чего ты ржёшь?! — рявкнул раскрасневшийся хулиган. — Ты же сам начал эту хрень заливать!               — Ха-ха-ха! Ой, не могу! — захрипел Бяша, натягивая капюшон обратно и садясь. — «Человек-Роман», на! Вспомнил, блин! Я думал, ты не решишься! Ты бы видел, как ты выглядел, когда это сказал! Со звездой этой на лобешнике, на! Как какой-то герой-патриот… Как будто сейчас из сугроба вылезет медведь с балалайкой и автоматом! Пха-ха-ха! Калашниковым!               Бяша упал обратно на спину, беря в руки невидимый автомат и ставя в него новый магазин, желая довести приятеля своими приколами. Рома растерянно вынул руки из карманов и слегка недоумённо поправил шапку на голове.               — А потом ты берёшь, садишься такой сверху на медведя и орёшь: «За Россию!» ТРА-ТА-ТА! — Бяша нажал на курок, без разбору шмаляя по окнам, затем перевернулся на другой бок, стреляя теперь уже по елям. — Глядите! Басурмане! Стреляйте, братцы! ТРА-ТА-ТА!               Рома надулся как гелиевый шарик алого цвета и тут же схватил Бяшу за капюшон. Ромка, кажется, был уже красный до корней волос. Он рывком поднял друга на ноги, но Будаев продолжал заливаться, косясь то влево, то вправо.               — А ты меня, «Чёрного Бяшу», в снег, на! Я тебе сейчас покажу, кто тут щегол! — Бяша встал твёрдо на ноги и пригрозил пальцем Пятифанову, тыкая прямо по его перекошенному носу. — Я щас как свистну, всё татаро-монгольское иго слетится, на!               — Сука, иди в жопу со своим татаро-монгольским! — заржал всё-таки Ромка, толкая Бяшу обратно в сугроб, а тот и свалился.               Будаев, не в силах остановиться, начал отчаянно смеяться снова, пока его собственный смех не перешёл в нечто похожее на надрыв.               — Харе ржать, блять! Реально уже! Глаза разуй и сосредоточься! — прикрикнул Ромка с улыбкой. — Или как там тебя, «Чёрный Бяша», ищи окно давай.               Наконец успокоившись, Бяша кое-как поднялся на ноги, отряхнулся и отошёл чуть назад, прикидывая примерное расположение комнат в этом самом здании. Даже очертил в воздухе карту того, как он шёл там каких-то полчаса назад. Ромка стоял поодаль, наблюдая за процессом.               — Вон там, где снегурка сейчас одна торчит, — Бяша кивнул в сторону окна, за которым маячила одинокая фигура Антона. — Соседняя дверь — это не палата. Это… типа кабинетик.               — Ого, как умно, Шерлок.               — Несомненно, Ватсон, — Бяша огладил пальцами свою невидимую бороду. — Вы же предпочли жопу на лавке мять вместо того, чтоб со мной пойти, на.               Он сделал паузу, впитывая картинку из памяти. И лицо его вдруг просветлело.               — Соседняя. Слева. Там, ещё коврик дебильный такой на входе. Вторая от угла. Точно, — с уверенностью в голосе проговорил Бяша, указывая пальцем на второе по счёту от них окно, практически полностью зашторенное.               — Погнали тогда! — выдохнул расторопно Ромка. Он резко схватил ничего не понимающего Игоря под локоть и потащил к окну.               Едва поспевая перебирать ногами, Будаев вдруг оказался поставлен лицом к бетонной стене, а его руки были прижаты ровно по швам Ромкой, словно он вылепливал из него очередного оловянного солдатика в строю.               Тут Ромка скомандовал:               — Наклонись.               Игорь нахмурил брови от такой команды и возмущённо оглянулся на Ромку, но тот уже исчез за его спиной.               — А за фига…? Ой, ёмаё! — только и успел выкрикнуть бурят, едва склонившись к холодному бетону.               В следующее мгновение на плечи обрушился приличный вес, а ладони Пятифинова впились в его куртку. Рома начал карабкаться ему на спину, как на живую лестницу!               — Предупреждай хоть, на, остолоп! — запротестовал Будаев, уже чувствуя, как Ромкина нога, тяжёлая и неловкая, перекидывается через его плечо. Под весом друга он слегка подался вперёд, упёршись ладонями в стену и подогнув колени.               — Да некогда, Бяшка, слышал же, — раздалось сверху, пока Ромка перекидывал вторую ногу, с трудом удерживая равновесие и раскачиваясь на невольных качелях из Будаева. Усевшись, он выпрямился во весь рост, и мир с этой высоты показался ему очень неустойчивым, а ещё пятая точка вечно норовила скатиться со спины Бяши.               Чувствуя, как Игорь неуверенно, но крепко взял его за голени, Рома спросил, и в его голосе вдруг прозвучала тонкая долька сомнения:               — Крепко держишь?               Но Бяша не ответил, он лишь вздохнул, и внезапно земля ушла из-под ног Ромки. Вернее, Ромка отлетел от неё как торпеда — его пятки зависли высоко в воздухе, носки стукнулись о стену, а та самая пятая точка аж подпрыгнула. Воздух с силой вырвался из лёгких, почти со свистом, сердце гулко стукнуло о рёбра, а внизу живота взметнулся и закружился рой тревожных бабочек.               — Ты, блять, чего так внезапно?! — заорал Рома сверху, цепляясь пальцами за швы капюшона Бяши и пытаясь вернуть себе хоть какую-то точку опоры.               Снизу донёсся приглушённый, но довольный смешок.               — Так нам же некогда, ты сам сказал, на! — заулыбался Будаев, и Рома почувствовал, как его носитель слегка попрыгал на месте, нарочито встряхивая его. Мир заплясал перед глазами. Ответный шлепок ладонью по надутому капюшону прозвучал немедленно, глухо и смачно.               Наконец Ромка, вцепившись в шевелюру Бяши, осел у него на плечах. Это было неудобное, но необходимое решение — Ромка был выше, а значит, ему было легче работать с окном. Кто, как не Рома, мог ловко и практически бесшумно вскрыть его? До мастерства Пятифанову, конечно, было ещё далеко, но к счастью или сожалению, у него уже был в этом опыт. Но по меркам притомившегося Игоря, возился друг со злополучной рамой всё равно ужасно долго.               Пятифанов нащупал в кармане куртки свой знакомый ножик, оглаживая большим пальцем знакомые изгибы и размышляя над тем, под каким бы углом загнать лезвие в древесину. Холодная рукоятка ножа прилипла к ладони.               — Ром, ты там скоро? — Голос Бяши уже был полон усталости, хотя по времени прошло всего ничего, но он уже едва сдерживался, чтобы не дрожать от напряжения. Так и стоял, вросший в сугроб, пока лопатки выгибались от веса приятеля. Решение попрыгать с Ромкой на плечах теперь аукнулось Будаеву неприятной ломотой в спине.               Ромка, сосредоточенно склонив голову, не реагировал на брюзжание. Нож-бабочка сверкнул в его руке и врезался куда-то в прореху между рамой и старым деревянным окном, начиная ковыряться и искать заветную щеколду.               — Тихо, Бяш, — прошипел Ромка, не отрываясь от работы. — Почти…               Когда крепёж наконец поддался, Ромка аккуратно отжал створку с тихим скрипом, приоткрывая ровно настолько, чтобы поместилось ухо. Он приник к узкой щели, затаив дыхание.              

песня: Wybie — Bruno Coulais

              И тишина. Плотная, подобно войлоку. Ничего не слышно. Только ветер.               Рома недовольно вздохнул, тут же отстраняясь и оглядывая соседние окна. Его профиль на мгновение всплыл в мутном плывущем стекле, смазывая черты.               А правильное ли окно они выбрали? Может, это вовсе и не палата Антона?               Игривый поток ветерка внезапно защекотал алые щёки, но Ромке было не до его забав. Пятифанов продолжил крутить головой. А ветерок всё не утихал, суетился, струился по пушистому меху на шапке, трепал непослушные волосы, пытаясь сделать так, чтобы на него обратили внимание, а затем, словно капризный ребёнок, полоснул Пятифанова по той же щеке.               — Ай! — тихо цыкнул Рома и зажмурился, хватаясь за лицо и не понимая, что только что его кольнуло.               Парнишка, шипя, приоткрыл глаза, инстинктивно сжимая нож в кулаке, словно готовясь атаковать обидчика в ответ, но никого рядом не оказалось. Рома взглянул на свою щёку в отражении стекла, но разглядеть ничего не смог. Отражения будто и вовсе не было. И тут взгляд парня прояснился, когда прямо перед его носом аккуратными завитками пролетели снежинки. Снежинки, или скорее, ледяная крошка, словно ведомые невидимой рукой, стремительно стекались к оконной раме.               — Ты чего там, на? — Бяша слегка тряхнул его.               — А, да нет… Ничего, — Пятифанов склонился ближе к окну, с интересом рассматривая причудливый вальс и перекладывая ножичек из руки в руку, словно увлечённый спектаклем ребёнок. — Просто показалось.               Снежинки взаправду не просто парили — они неслись к щели, кружась в неестественном танце и исчезали в абсолютной темноте палаты. Заворожённый этим зрелищем, юноша слегка склонил голову набок, не понимая, чудится ли ему.               Склоняясь всё ниже и ниже, Ромка вдруг опешил, когда взгляд метнулся вверх, сталкиваясь с непроглядной темнотой внутри здания, куда сбегались снежные танцовщицы. Он задержал дыхание и отпрянул.               Оливковые глаза боязливо метались по тёмному бездонному пространству между досок. Отсутствие света по ту сторону создавало ощущение, что это не Пятифанов подслушивает, а что-то там, в темноте, выжидает, вглядывается в него, приманивает. И казалось Роме, что зловещая щель между окном и рамой становилась с каждой секундой всё шире и шире, глубже и глубже. Ещё немного и стекло треснет, а сама рама раскроется, подобно звериной пасти, и проглотит его вместе с кроссовками и шнурками.               В этот момент то ли игра ветра, то ли разыгравшееся воображение заставили Ромку резко вздрогнуть: из самой сердцевины этой тьмы, из щели, вдруг донёсся шёпот. Он не был похож на обычный человеческий звук. Он был скрипучий.               Шёпот позвал его по имени.               «Рома…»               — А?.. — Пятифанов инстинктивно вскинул брови, особенно, когда щель пустилась бегством по бетону, подобно трещинкам на побелённом потолке в приёмной. Теперь тянулась она уже не просто вдоль окна, а куда-то выше, гораздо выше Ромы и больницы, прячась в серых облаках.               Парнишка отклонился чуть назад, касаясь руками рамы и пытаясь разглядеть в небе конец этой трещины.               «Ро… Ма…», — голос стал настойчивее. От него исходил еле уловимый, тошнотворный запах сырости.               Рома отпрянул от окна и вгляделся теперь в мутное стекло, желая выяснить, кто его так упорно зазывал. Но из-за того, что окно было старым, мороз, словно плесень, пустил по нему толстый, волнистый слой намёрзшего снега, поэтому ничего рассмотреть не вышло. Проморгавшись, Ромка попытался внушить себе, что всё это ему просто кажется. Собравшись, Пятифанов заставил себя снова прижаться к холодным доскам и зажмурить один глаз.               Его взгляд напрягся, пытаясь прорваться сквозь темноту. И тут перед Ромкой возникла странная, почти нереальная картинка. Вместо палаты он увидел иллюстрацию из очень старой, но знакомой ему книги, почти что забытой, которую очень давно читала ему собственная мама. Тёмные силуэты и холодные бетонные стены вдруг изменились, и их очертания стали напоминать лубяной домик из сказки, нарисованный детскими мелками.               Вот и зайка сидит такой же печальный и со слезами на глазах, хотя сейчас его вовсе никто не выгонял из собственного домика как в сказке. Но сидел он силуэтом сгорбленным, казался не более, чем тенью с белёсым пушистым мехом. Совсем как настоящий!               В центре этой причудливой картины, в полутьме, Ромка разглядел ещё одну фигуру. Одна была явно выше и угловатее, стояла посреди комнаты, с лицом, которое казалось слишком бледным и почти восковым. Оно не выражало эмоций. Совсем как маска, ледяная, и под ней отчётливо виднелись звериные черты, но какие именно — Рома не смог разобрать.               Фигура в этой маске что-то яростно выговаривала зайцу. Кричала, шипела, ревела, смотрела сквозь прорези с таким презрением, что казалось, её рисовали углём, а не мелком.               Тут она издала тот же сухой, шипящий звук, что Ромка слышал из щели. Слова проникали сквозь стекло и мороз: «…ты ввязался! Ты хотя бы думал, прежде чем говорить с отморозками здесь? Видно, что тут сплошь и рядом смесь безграмотности и наглости! …С такими надо не сюсюкаться у себя в кабинете по делам несовершеннолетних, а сортировать: одних — на завод, других — в армию, чтоб хоть кто-то научил дисциплине».               И Ромку сквозь стекло пронзила странная мысль: а ведь его знакомый одноклассник был очень похож на этого пушистого зверька с белым мехом. Антон всегда такой уверенный у доски, начитанный и с красиво отглаженной рубашкой осмеливался ответить даже Ромке в перепалке, но сейчас черты его лица читались в том самом беззащитном зайчике из сказки.              Ещё немного, и его точно загрызут.               Эта мысль была одновременно и смешной, и жуткой. Особенно из-за того, что Ромка ещё в проходной пророчил себе похожую судьбу от рук собственного отца Антона.               Голос вновь прошипел: «Вся школа будет в курсе, что Антона Петрова допрашивала милиция! Что соседи скажут? Ты опозорил не только себя, но и… теперь мент будет копать! Не хватало нам с мамой только проверки. Ты что? Хочешь, чтоб вас тут к местным баторовцам подселили, а?»               На морозе вдруг сделалось резко душно.               Ножик, который Ромка до этого так лихо вертел, вдруг стал непослушным. От услышанного пальцы похолодели и спутались, а лезвие изогнулось в руке, как будто став чужим. Рука разжалась сама собой, и нож беззвучно упал в снег.              Раздался хлопок, и дверь отварилась. Сказочная картинка растаяла, являя обыденные формы и образы, а дверь в палату открылась. Маски спали с лиц и Рома удивлённо оглядел палату, видя на месте двух сказочных фигур Петрова и его отца. Изнеможённый взгляд Антона отозвался в Роме смесью тревоги и отвращения.               В помещение вошёл Тихонов. На фоне возникшего из полумрака отца с сыном, он был чересчур бодрый и даже улыбался, но, ощутив стоящую в комнате атмосферу, поубавил свой пыл, особенно когда взгляд коснулся зажатого подростка.               Отец Антона повернул голову в сторону лейтенанта и отошёл, пропуская его.               — Ну, вот отлично… Ручку мы нашли с медсестрой. Представляешь, Антон, аж к заведующей за ней ходил! — проговорил Константин, проходя мимо парочки.               Он вздохнул, поискав взглядом место, куда бы мог приземлиться, и быстренько взял стул у соседней койки, пододвигая его ближе к кровати Антона. Садясь, Тихонов попытался непринуждённо добавить, обращаясь к мужчине позади:               — Просто хотел предупредить, Борис Евгеньевич… что если вы торопились на работу, то я могу побеседовать с Антоном сам.               — Нет, я хочу присутствовать, — отрезали строгим тоном, и блондин едва заметно поджал губы.               — Понял вас, — взгляд карих глаз осторожно коснулся Антона, подавленно ютившегося на своей кровати. — Антон, давай немного поговорим? Никаких сложных вопросов не будет, обещаю.               Ромка поймал себя на том, что вглядывался с интересом сейчас не в Антона, а в Тихонова. В его глаза. Они были усталыми, с тяжёлыми веками, но при этом… лучистыми. Парадокс. Таким он не видел его очень давно.               Этот человек всегда вёл себя как грозный дядя-милиционер, всегда внушал тому же Ромке в детстве страх и всегда его ругал за поведение. Но взгляд Тихонова — особенно в те секунды, когда он переводил его на Антона — излучал такую тихую, уставшую мягкость, что Роме вновь становилось не по себе. И нет, Рома был уверен, что не юли он и не влипай в передряги, то Тихонов смотрел на него бы точно также.               — Тебе просто нужно пересказать один свой день и рассказать немного об одноклассниках. Хотя я уверен, будь у нас диалог о математике, то тебе бы равных в нём точно не было, да? — улыбнулся мужчина.               Тихонов намеренно задержал взгляд на парнишке, пытаясь уловить его реакцию, чтобы хотя бы немного расположить к себе, но Антон сидел безмолвно, уставившись в одеяло, словно в нём было что-то невероятно интересное.               В этот момент Бяша, почувствовав, что торчащая голова Ромки в окне стала уж слишком сильно бросающейся в глаза, и он резко дёрнул Рому за рукав.               — Не высовывайся, — шикнул Бяша. — Ты там как ворона на жёрдочке, на.               Пятифанов тихо угукнул, глянув вниз, пригнулся и прилип к щели одним лишь ухом.               Ромка сразу узнал голос Тихонова — негромкий, почти бархатный, но завывший по кронам деревьев ветер вдруг сделал его гораздо тише, что тут же встревожило Ромку. Теперь он слышал гораздо хуже…               Сквозь завывания Ромка вновь различил ровный говор лейтенанта. Даже когда тот ругался, то была в его голосе эдакая странная и чуждая Ромке мягкость, забота, проще говоря. Рому тошнило с неё. Тихонов всегда строил из себя заботливого папочку, хотя детей, кажется, у него и не было. Эта «забота» касалась каждого ребёнка, попадающего к нему в отделение. И почему-то работал с детьми всегда именно он.               И всегда, когда Рома оказывался на кожаном стуле в кабинете их участкового, Пятифанову хотелось, как улитке, свернуться и спрятаться в домик. Он физически не мог слушать нравоучительные монологи Тихонова, трубящие из раза в раз одно и то же: «Не образумишься — так, как папаша твой, по малолетке загремишь».               В начальных классах эти слова внушали страх и стыд, но потом все ответы Ромки начали уходить в сарказм, а страх скрываться под напускным весельем. Хотя, признаться честно, препирания с Тихоновым всегда были забавными и были любимой Ромкиной частью из посещения МВД. Чего стоил его последний ответ на нравоучения Константина:               — «Я вас ещё удивлю!» — с ухмылкой пролепетал Рома.               — «Пасть закрой», — Тихонов ему в ответ.               Ромка вновь прислушался. В этот раз он услышал и отрывистые, встревоженные реплики Антона, но разобрать сути никак не мог.               — Мы просто договорились с ним, что…! — часть фразы вдруг скрылась где-то в глубине палаты, а ветер проглотил остатки слов, будто специально глуша важную деталь.              Кто о чём договорился?!               — Сука, ёбанный Петров, хуёв наглотался и нихуя не слышно, — запричитал Ромка себе под нос и раздражённо отодвинул ушанку в сторону, чтобы лучше слышать.               Антон что-то взволнованно и много говорил, затем вдруг осёкся и затараторил ещё быстрее, но его голос вдруг перекрыл другой — голос милиционера. Тихонов старался не давить, но, судя по интонации, вещал что-то со всей серьёзностью.               Ромка эту картину уже сотню раз видел. Сейчас примажется, добренький весь такой сделается, скажет, как же ему не всё равно на Антона. Хотя, очевидно, что участковому было гораздо важнее просто войти в доверие к ребёнку и докопаться до важных деталей в их разговоре.               — …Антон, я задаю вопросы, исходя из ситуации, — Тихонов замолчал, словно смотрел в глаза Антону в тот момент. — Ты подтвердил, что Рома там был, что Рома угрожал. Я понимаю твои переживания, но нет смысла сейчас врать насчёт него.               В смысле «Антон подтвердил»? Его слова тут же осели в Роме неприятным грузом, а ладони похолодели. Сердце глухо застучало. Только сейчас осознание своей причастности к таким серьёзным делам будто пробудили здравый смысл ото сна. Рома испугался. Когда не надо, Рома всегда видел всё чётко и ясно, но когда дело касалось его хотелок — до последнего игнорировал надвигающиеся последствия. Как и сейчас. Это было осознание вины, знакомое каждому, кто в детстве обманывал, зная, что правда всё равно выплывет.               Взгляд нервно забегал. Страх был животным, почти что детским и не из-за наказания, а того мгновения, когда родительское доверие даст наконец трещину.               Тихонов продолжил:               — Если ты сейчас начнешь юлить, менять показания или вообще замолчишь, всё это будет выглядеть как какой-то сговор с Ромой. Понимаешь? — что-то зашуршало в руках Тихонова, а он сам поднялся на ноги и прошагал вдоль палаты, останавливаясь где-то совсем рядом. — Я не хочу давить на тебя или Полину, или, не дай бог, наводить тебя на какие-то мысли, но для следствия это будет выглядеть именно так. Ты мне скажи, тебе это надо сейчас? Ты из такой семьи, состоятельной. Мама, папа, сестрёнка твоя, в конце концов. Все будут жутко переживать.               Наступила напряжённая пауза. Ромка затаил дыхание. Бяша под окном тоже не дышал.               — Конечно, легко вам так говорить, когда потом всех собак на меня пустят… — взъелся Антон. Ромка ещё ближе прильнул к окну, надеясь, что сейчас последуют отрицания какой-либо Роминой вины.               Тихонов хотел что-то сказать в противовес, но парень вновь что-то бросил ему вдогонку, но его быстро осадили. Пружины матраса жалобно скрипнули, и, казалось, Антон осел на кровать с концами, сдаваясь.               Ромка закусал губы.               Последовал тяжёлый и вымученный вздох Константина Владимировича, и сердце Пятифанова в конец рухнуло куда-то в пятки. Милиционер помолчал, а затем заговорил уже тише и более буднично, тут же начиная дёргать Ромку за самые чувствительные места:               — Пятифанов — это не самый образцовый ребёнок, но даже так, я просто хочу помочь. Помочь ему и тебе. Не закапывай себя, если ты его боишься.               Ногти врезались в белую краску рамы. Внутри тут же взбурлило раздражение. Помочь? Да как же!               — Тебе осталось только рассказать, чем кончился вечер. Больше ничего.               Действительно! Сраный Тихонов, видимо, для отчётности решил и Ромку усадить в колонию для малолетних! Сука, тварь поганая! От этих ментов, этих взрослых только одни проблемы!               — Я-я… — голос Антона звучал сдавленно и неуверенно, будто Петров вот-вот готов был расплакаться. — Я т-точно не помню. Шёл, было очень темно, но я так испугался, что почти не осознал, как…               Его речь оборвалась внезапным и резким шорохом — кто-то зашаркал по полу. Звук стремительно приближался, и Рома отчётливо различил шаги и стук каблука туфель об пол. Кто-то идёт? Он вздрогнул и с ужасом распахнул глаза: да, кто-то шёл прямо к окошку!               — Погодите-ка. Откуда так сифонит? — раздался голос Константин Владимировича, едва ли не у самого уха. Парень вздохнул в ужасе полной грудью. — Прям по ногам тянет.               Ромка отпрянул от стекла с такой силой, что чуть не сбил Бяшу с ног и не кувыркнулся вместе с ним назад в снег. Он неловко соскользнул со спины друга в сугроб, рухнул на колени, быстро хватая Будаева за шкирку, и они оба мгновенно притаились под окном, слившись с холодной, неровной стеной. В последний момент Ромка подобрал упавший ножик кончиками пальцев и прижал к груди.               — Мамочки… — шепнул Игорь.               Всё это произошло лишь за пару мгновений, перед тем, как силуэт милиционера зловеще потемнел за занавесками. Рука, изнеможённая трещинами от морозных вечеров в патруле, коснулась узорчатой ткани штор.               Пятифанов прикрыл рот рукой.               Паника душила: их вот-вот увидят.               Каждый стук сердца отдавался эхом, но ни один не смог заглушить металлическое звяканье колец и едва слышимый шелест ткани над головой. Шторы раскрылись.               Тишина.               Рома неровно задышал. Он осторожно задрал голову, не отлипая макушкой от стены, и различил за стеклом лицо милиционера, отчего ему ещё сильнее захотелось подобрать под себя коленки. Кроссовок чуть шкрябнул по асфальту, и Пятифанов весь взмок, зажмуриваясь.               Взгляд Тихонова просканировал дворик, прилегающий к стационару, окинул сугробы, но не задержался на них. Его глаза метнулись снова почему-то куда-то вдаль, вглядываясь в горизонт. Но наклонись Константин Владимирович и взгляни чуть ниже, под окно — увидит следы, а там рядом и ребят.               Тут деревянный подоконник скрипнул. Бяша в ужасе сжал Ромкино предплечье.               Милиционер, навалившийся на подоконник обеими руками, вдумчиво разглядывал заснеженные просторы, словно кого-то ища, но безуспешно. После Константин выждал около пяти мучительно долгих секунд, и его взгляд опустился наконец-то вниз, но не на следы под окном или Бяшу с Ромкой, а на ручку окна.               Она нетипично стояла ровно вверх. Это означало, что рама не была закрыта и любой желающий мог её отворить, даже с улицы. И это было довольно странно, учитывая, что на улице и в помещении совсем не было жарко. В щелях окна, куда по осени насовали для тепла газеты и вату, виднелись небрежно вылезшие клочки и бумага. Тот, кто открывал окно, явно не заботился о том, что кому-то из медперсонала придётся его вновь закупоривать и подтыкивать всё это добро обратно.               Палец мужчины прошёлся по прорехам, из которых неприятно тянул сквозняк. Ровно на этом же месте, где сейчас скользил палец Константина, но с обратной стороны, уличной, виднелись изломы на краске и расслоившееся древесина — Ромкина работа ножиком. Лишь сантиметры разделяли его и оставленные по неосторожности следы мелкого хулигана.               Константин Владимирович хмыкнул. Он провёл ногтем по краю ваты, слегка сдвигая её и подсовывая обратно.               — Ну и ну… — пробормотал следователь. Лицо мужчины на мгновение смягчилось от внезапной мысли, тут же вырвавшейся тихим, почти бытовым причитанием. — И кому тут так жарко?               Сказав это, рука легла на ручку. Константин дёрнул её на себя с силой: краска посыпалась, рама жалобно затрещала, но окно наконец-то захлопнулось. Штору вернули на место парой резких, отрывистых движений. Рома и Бяша одновременно, как по команде, выдохнули. Пронесло!               Но не успев насладиться сладостным вкусом облегчения, Пятифанов опомнился, тут же выдавая злобное:               — Сдал, зараза, — тихо прошипел Ромка, отлипая от холодной стены. Голос звучал ещё немного придушенно от паники, смешанной с горьким осадком, который оставили после себя слова Тихонова.               Осторожно, на дрожащих коленях, мальчишки начали отходить от окна, стараясь перебирать ногами как можно быстрее, но и одновременно тихо. И периодически Ромка оборачивался, поглядывая в сторону окошка, боясь увидеть силуэт Тихонова, высовывающегося из окна.               Рома почти не разобрал его разговора с Антоном. Сквозь стекло доносились лишь отрывки реплик милиционера, голос Антона тонул в хиусе. Но даже этих обрывков хватило, чтобы понять — ситуация катастрофическая. Всё очевидно: Антон, не выдержав давления, рассказал Тихонову, как Рома угрожал ему в ночь кражи. Ну, или Петров обмолвился об угрозах в подвале. Но если Тихонов попросил его поподробнее рассказать «чем кончился вечер», то это точно говорило о том, что рассказ Петрова был не о потасовке на переменке после английского.               Теперь Антон расскажет всё — и про их подработку, и про Валеру, и любые другие моменты, которые лучше было сохранить в тайне. Конец был неминуем. В их договоре больше не было смысла. Оставалось лишь гадать, кто доберётся до них первым — хитрожопый Тихонов или взбешённый Валера, когда узнает, что Тихонов подобрался к нему непростительно близко. И опять виноваты Рома и Бяша. Хотя скорее Ромка, потому что он главный.               Отойдя на приличное расстояние, Рома, собирая пушистый снег носами кроссовок, молча смотрел под ноги. Он чувствовал, как пальцы друга всё ещё впиваются в ткань его куртки. И Пятифанову было совершенно безразлично, что его старая, любимая куртка может в конец испортиться. Это же Бяша.               — Что ты сказал? — не сразу понял Игорь, переспрашивая лишь спустя время. Он оторвал свой зависший взгляд от сугробов и удивлённо посмотрел на Рому.               — Это… — единственное, что Ромка выдавил из себя, словно пытался проглотить горячую картошку в масле. — Антон нас сдал.               Он услышал, как Бяша тихо вдохнул, и это было хуже, чем если бы тот злобно выругался.               Краска стыда залила Ромкину шею. Он ведь в самом деле был главным, мозгом всей этой затеи, а в итоге весь план пошёл коту под хвост. Да и был ли план? Запугать Петрова до усрачки — много мозгов не надо. И Рома рассчитывал, что запугивания правда сработают. Откуда ему было знать, что у Петрова не как у всех нормальные родители, а самые настоящие звери?!               Ромка осёкся, вспоминая ту сцену у окна пару минут назад.               Чтобы отвести душу, Пятифанов сам вспыхнул в гневе:               — Подтвердил он ему! — съязвил парень высоким голоском, передразнивая всем знакомого лейтенанта, и закатил глаза. После этого Ромка рявкнул. — Сволочь! Паскуда белобрысая!               Парень дико махнул рукой, будто отсекая невидимую голову, скорее всего, Антонову. При этом кулаки его сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, а костяшки побелели. Не найдя выхода этой злости, Ромка с силой, от которой едва не свело икру, пнул нетронутый сугроб. От пинка, снег взметнулся веером, но облегчения не принёс, наоборот, только раздразнил Ромку, после чего он вновь замахнулся, и носок его кроссовка неожиданно впечатался в заледеневший кусок льда. Бам! Тупая боль прокатилась от кончиков пальцев до самой пятки, заставляя хулигана тут же взвыть.               — Ой, блять! — пискнул Пятифанов, хватаясь за ногу и на время затихая.               Бяша взволнованно потоптался на месте и склонился к сгорбившемуся другу, пытаясь заглянуть к нему в лицо. Ветерок, гулящий по двору, вновь задул, пуская снежную пыль в глаза.               — Сильно приложил, на? — поинтересовался Игорь, щурясь и смотря на перекошенное Ромкино лицо, но тот помотал головой.               — Да не… — глаза медленно заморгали. — Нормуль.               Пятифанов выпрямился, а затем, чуть успокоившись, взглянул перед собой. Лицо его в конец сделалось мертвенно-серым. Бяша, не выпуская его руки, тряхнул слегка Ромку за плечо, обращая на себя внимание.               — Что ещё Петров там лалакал? — взгляд бурята с волнением забегал по чужому лицу.               Рома промолчал, крепко сжимая губы.               Мысли метались, пытаясь собрать услышанные обрывки в единую картину, но стоило лишь на мгновение дольше задержаться взглядом на Игоре, как становилось совестно. Бяша доверял ему безоговорочно, всегда и во всём.               — Я… Хуёво там слышно, короче, было. Ветер ебанутый… — Рома неуклюже поправил на макушке ушанку, а затем мрачно произнёс. — Но то, что Антон прокололся — это стопудово. Он сказал, что я ему угрожал. А ещё про договор обмолвился. Тихонов даже пару раз повторил, что этот дебик ему всё подтвердил, и что давать заднюю уже не варик. Вот, видимо, Петров и «не дал»… Сидит пиздит там, наверное, сейчас.               — Кабзда… — протянул уныло Игорь, теперь тоже начиная попинывать носками снег. — Как же взбесится маман…               — Тебя пугает только то, что мамка взбесится?               — Да нет. Не только… — совсем понуро проговорил Бяша. — Но после такого, наверняка, опять домой пускать не будет, на. А если нас в малолетку реально упекут?               — Да там тогда не до ночёвок будет, — Рома посмотрел на него. Он выждал и кивнул в сторону Бяшки. — У меня, если что, побудешь.               — Так тебя ведь тоже мама по головке не погладит, — Игорь поднял взгляд и помотал головой. — …Лучше бы мы реально вчера подкараулили этого Петрова после уроков, на… Тихонов всю малину попортил.               В голове Ромки всплыл их недавний план, который они обсуждали с Бяшей на уроке, вспыхнули картины ссоры на льду, как он собственными руками вытирал Петрову нос от кровоподтёков и как держал компресс у его лица. И ради чего это было? Нахрена он так злился на Курагина? Зачем запугивал? Зачем жалел Петрова? Злость вновь одолела Рому.               — Да… А я ведь… Мы ведь… Вели его же с Полей по темноте этой, когда ему всекло. Я ветровку потом едва оттёр от его кровищи, — Ромка закусал губы, продолжая возмущаться. — Мог бы нахуй и кинуть его там в конце концов! Так сложно было спиздеть?               Кричащий на Антона отец в полумраке палаты вдруг вновь пресёк Ромкину ругань. Губы скривились в неровной линий. Да, наверное, такому ебанату и в самом деле сложно было соврать. Но как же всё-таки хотелось, чтобы в Антоне проснулась хоть капля какой-то совести, чтобы чувство благодарности за вчерашний вечер пересилило страх перед отцом и Тихоновым!               Но какое дело Петрову сейчас до его личных хотелок, правда? Зря Рома поверил в Антона и зря повёлся на этот скромный взгляд исподлобья в мамкином платочке в поликлинике. Антон сейчас сидит в палате, слёзы пускает ручьями перед этим подонком в погонах, который всё там лалакает без умолку. Так ещё и отец Петрова на всё это пялит. Ненормальный.               — Когда этот мелкий ему заехал… Да я его чуть не придушил прямо там! — вырвалось у Пятифанова вдруг с таким надрывом, что снег вокруг них, казалось, ещё сильнее побледнел от шока.               — …А про меня, на? — вдруг тихо, но с тревогой в голосе, вмешался Бяша. Он поднял на друга свои тёмные глаза. — Про меня говорили что-то?              

отрывок вдохновлён:

Братья (Vocal Version) — Oshima Michiru

             Ромка не смог посмотреть Бяше в глаза. Он затеребил мозолистую кожу на пальцах, пока приятель молча ждал ответа.              А что Бяша?              Бяша всегда был рядом. С самого первого класса, когда Ромка, битый дворовыми, впервые переступил порог школы, Бяша просто подошёл и спросил: «Чё, на, в футбол го?». С тех пор и понеслось.              Бяша, который терпел его дурацкие выходки, его вечное командование, его «ты чё, не понимаешь?» и «сделай так, как я сказал». Который ни разу не обиделся, когда Ромка назначал себя главным.       Бяша, который любил эти дурацкие ириски из новогодних подарков — липкие, приторные, от которых потом полдня язык оранжевый. Ромка терпеть их не мог, но каждый год, когда в школе раздавали кульки с конфетами, Бяша заговорщицки подмигивал: «Дашь мне? А я те вафель отсыплю, на, шоколадных». И Ромка выгребал из своего кулька все ириски, и они менялись — быстро, под партой, чтоб никто не видел.              Бяша, с которым они в третьем классе нашли в лесу заброшенную землянку и полгода строили там штаб. С которым в четвертом классе первый раз попробовали курить — и обоих вывернуло, но они друг другу ни слова не сказали, просто сидели зелёные на лавочке и делали вид, что всё путём. С которым делил на двоих и двойки, и прогулы, и первую влюблённость.        Что будет с ним?               Если Рома зря поверил Антону, то Бяша определённо зря доверился Ромке. Он ведь так был перед ним виноват.               Гнилостное чувство разрослось в груди подобно плесневелому морозу на стёклах больницы. Беспомощность и какая-то немощность одолели Рому.               Парень стих, прокручивая в голове обрывки разговора Антона с Тихоновым, и в уголках глаз вдруг защипало. Он уже представлял, видел наяву, как Бяша, услышав, что благодаря Роме, ему впишут в личное дело статьи посерьёзнее всякого хулиганства, отворачивается и говорит: «Всё, Ромка, на. Ты — обуза, как и говорил Валера. Фуфел полный. Ни на что негодный. Даже за меня не смог заступиться».               Заступиться.               Это слово захлестнуло Рому горькой волной воспоминаний о разговоре с мамой накануне. Он безбожно врал ей в глаза, внимая её тихому заботливому голосу, который успокаивал его вечерами. Объятиям, в которых Рома всегда искал защиты. Он предал её надежды.               Мама права.               Ох, как же она была права!.. Надо было слушать её! Нужно было рассказать ей обо всём с самого начала, ещё о тех временах, когда его задирали в школе, но так хотелось перестать чувствовать себя не выведенным пятном в биографии его родителей, что страх сказать правду переселил.               Сердце забарабанило о грудную клетку. Пот выступил на лбу.               …Нужно было послушать её и вернуться к Павлу Никитичу, извиниться и попроситься обратно играть. Нужно было рассказать ей о травящих учителях. Обо всём! Нужно было! Нужно!               И, конечно, в воспоминаниях всплыли подаренные пятьсот рублей, оставленные Ромкой в вазочке в коридоре. Теперь эти деньги, сокровенно скопленные ради улыбки сына, пойдут на оплату за краденную им ушанку и его залог из колонии для малолетних.               Эта мысль была настолько обжигающей, что Рома весь сжался… А Валера?              Валера не прощал ошибок. Рома видел однажды, как тот разговаривал с пацаном из параллельного класса, который зажал деньги. Не бил даже — просто говорил, почти ласково. А пацан потом неделю в школу не ходил, а когда пришёл — шарахался от каждой тени. Рома не знал, что именно случилось, но запомнил взгляд Валеры — спокойный, пустой, будто перед ним не человек, а таракан. Раздавит — и дальше пойдёт.              И теперь этот взгляд мог обратиться на него. На них с Бяшей.              Он мог просто сдать их ментам — подбросить улики, навести, сделать так, что все шишки полетят на Ромку с Бяшей. А сам отсидится в тени. Или хуже. Рома слышал краем уха про одного парня, который тоже работал на Валеру, а потом пропал. Говорили, уехал к родственникам в другой город. Но Рома почему-то не верил.              А ещё была мама.              Он даже думать об этом боялся, но мысль всё равно лезла. Валера знал, где они живут. Знал, что Рома живёт с матерью. Знал, что она работает в ночную смену, что возвращается поздно, что двор и улица у них тёмная. Рома гнал эти мысли прочь, но они возвращались.              Она не заслужила всего этого.              Был выбор. С одной стороны — милиция, от которой всегда тошнило, колония для малолетних, позор, мамины слёзы, когда она узнает, что он не просто хулиган, а торгаш дурью. И риск того, что пострадает мама от рук Валеры. С другой — сам Валера. Валера, который не будет разбираться, кто виноват, а кто нет.              Но если не пойти…              Рома посмотрел на Бяшу. Если Валера доберётся до них первым, Бяше тоже не поздоровится. И его семье — матери, сёстрам, мелкому брату, который ещё в песочнице играет.              Рома вдруг отчётливо понял: он не сможет жить, если с Бяшей что-то случится. Или с мамой.               — Да нет… Ничего о тебе не говорил, — отмахнулся Рома, шмыгнув носом. В горле стал образовываться ком. И тут, уже не в силах сдержать давящую вину, с уст сорвалось грустное и смятое. — Прости, Бяш. Я гандон.               Будаев удивлённо моргнул, не понимая этой внезапной перемены в Ромкином настроении. Оливковые глаза заметались по снегу, словно птичка в клетке.               — Ром, ты чё, на?..               — Я всё нахуй запорол, — Ромка стыдливо притупился, потирая чёлку, выбившуюся из-под шапки. — Это всё моя вина. Нихера у меня не получается… Я знаю. Я на себя всё возьму. Я-я реально полный гандон.               — Братан… — Будаев ошарашенно замотал головой и чуть подёргал Ромку за рукав куртки. — Не нужны мне твои повинные, на.               — В смысле? — шмыгнул Рома и, не думая, спросил. — Почему?               — А ты чё? — Пятифанова окинули прищуренным взглядом. — Сам забыл? М?               Ромка растерянно посмотрел на друга, помотал головой, пожал плечами, не спеша опускать их обратно, как вдруг его лицо окатил приятный морозный ветер.               — Команда «Вольтрон», на! — Бяша отклеился от друга, поднял кулак и уверенно стукнул им по ладошке Ромы. — Один за всех и все за одного! Плевать, чё там не получилось.               Игорь сделал паузу, рассматривая чужое лицо. Он заговорил с какой-то теплотой в своём голосе, но не столь очевидной, чтобы не сюсюкаться:               — Мы команда, на. А команда — это не когда мы вместе, потому что нам так удобно, а когда нет, то мы друг друга на все четыре стороны посылаем. Команда — это, когда вы вместе выгребаете дерьмо друг друга. В этом и есть весь прикол, на — дружить.               Пятифанов неуверенно изогнул брови.               — Ты чего раскис-то так сразу? — бурят хлопнул Рому по спине. — Я тебя одного не кину, на! Хрень всякую навыдумывал себе, а теперь я самый плохой тут, на? Ну, стыдно, Ромыч.               — Мгм, — Пятифанов закрыл рукавом лицо, и Бяша сам растерялся. Он вновь потряс его слегка за плечо.               — Ты чё-ё? Ты чё там трёшь? — с озорством в голосе проговорил бурят, пытаясь скрыть за усмешкой своё волнение.               Рома, шмыгнув, добавил:               — …Тебя теперь повяжут. А я не хочу.               Игорь присвистнул.               — Тоже мне мамка вторая нашлась! Я ж не мелкий какой-нибудь. У меня своя башка на плечах, раз я в это ввязался, на, — Бяша закачал головой. — За кого ты меня вообще принимаешь? Тридцать миллиардов лет кенты, а ты будто первый день со мной знаком!               Рома потупился. Всё нутро дрожало, хотя Игорь и не злился.               — Да не хочу я, чтобы тебя, дебила, по статьям гоняли! Мне же не похуй! — Бяша слегка удивился, но потеплел в лице. Рома продолжил. — Ты ж говорил мне, что идея с подвалом хуёвая.               Игорь цокнул и закатил глаза.               — Ну. Хуёвая, на, — он пожал плечами, а затем вдруг схватил Ромку за шапку и помотал его дурью башку из стороны в сторону. — У тебя там в этой башке туча хуёвых идей. И чё с того, на? Я ничуть не обижен.               Бяша, видя, что его слова, кажется, наконец дошли до адресата, отпустил Ромину шапку. Он посмотрел на друга, и его взгляд стал неожиданно взрослым.               — Мы влипли? Влипли, — подтвердил Игорь, кивнув. — Но я тоже там был, на. Так что не надо тут из себя мученика строить.               Ромка тихонько хмыкнул и сдавленно выдохнул. Он криво заулыбался, сдерживая покалывания на кончике носа. Лёгкий шмыг вновь пронёсся по сугробам, а кроткий, такой чуждый для Ромы взгляд коснулся Бяши. Губы с опаской приоткрылись, боязливо спрашивая:               — Честно?               — Честное пречестное, нахуй! — в знак подтверждения своих слов Бяша вновь ударился кулачками.               Взгляд зелёных глаз коснулся ладони. Внезапное тепло от этого касания заволокло собой растекающуюся по телу тревогу. Роме даже на секунду показалось, что эта фраза — «Один за всех и все за одного!» — правда сработает.               Он снова вытер лицо рукавом куртки. Голос слегка дрогнул:               — Не, ты всё равно… Не прав я. Я реально все берега, хах, попутал, — кулак Пятифанова теперь сам стукнулся о Бяшин, а знакомая, слегка нагловатая улыбочка расползлась на Ромкином лице. — Давай вместе всё решать.               — Агась, — Бяша заулыбался ещё шире. — Тогда во тебе моё первое распоряжение — в камере я сплю на верхней полке!               — Остолоп, нахуй, — Пятифанов посмеялся. — Я сказал вместе, а не только ты.               — Эй! Ну а чо? Давай голосовать тогда, на. У нас ваще-то демократия!               — Хуятина, а не демократия. Мы с каких пор страна?               — С этой секунды. Да и ты даже хуёво проебался, на. Я так стараюсь ради нашей репутации, а ты…! Никакой помощи в этом доме.               — Так мы страна или семья? Я не понял. Ты уж определись. Ай, блять! — цыкнул с улыбкой Пятифанов, когда его ткнули под ребро.               — Это где же такое видано?.. Ни слова Тихонов про меня не сказал! Мы должны быть печально известным тандемом, а не главарём и его подпевалой, на. Не хочу я как подсос на зоне ходить!               — Ебать, чё ты несёшь? — Рома снова захихикал, практически окончательно отходя от навалившейся на него печали. Улыбаясь, он продолжал наблюдать, как Бяшка кривляется, видимо, чтобы ненадолго отвести его волнения. Пятифанов задумчиво потёр нос. Он шмыгнул в последний раз и нахмурился, прокручивая монолог лейтенанта. Рома вдруг проговорил: — …Про Полину, кстати, Тихонов говорил. Наводить её на какие-то мысли… При допросе… Не хотел?               В воздухе повисла тишина.               — …Про Полину? — Бяша умолк и изумлённо вскинул брови, замерев в нелепой позе. Они оба вдруг притихли и медленно повернули головы в сторону друг друга, словно переговариваясь одними взглядами.               Каким, нахуй, боком тут втесалась Полина? Полина ведь не имела отношения ни к одному случаю, где Рома бы угрожал Антону. Только если…               — Полина… тебя сдала, чтобы «держаться подальше»? — шёпотом предположил Бяша и широко раскрыл глаза. Он драматично набрал воздух в лёгкие, поражённый своей догадкой.               — Нет! — тут же запротестовал Рома и замотал головой. Он отвёл взгляд.               Признавать очевидного, по мнению Бяши, не хотел.               — Поля бы никогда… Она, конечно, злилась, но… Не так всё было!               — А как тогда было? — Бурят поставил руки в боки.               Пятифанов заморгал, пытаясь найти вразумительный ответ, и почесал затылок:               — Тихонов этот, когда подлизывался к Петрову, говорил, что если Антоха откажется от показаний своих, то хуёво ему будет. А потом… Сказал, что не хочет давить на него или на Полину, мол, вот… Как сговор будет как выглядеть.               — Так, значит, он точно с ней говорил, на! — Бяша с волнением глянул на друга. Оба смолкли, но Бяша подорвался вновь. — Сходила, дала показания… И дома засела! Чтоб с нами не пересекаться! Вот чего её и в школе сегодня не было!               — Не гони пургу! — отмахнулся Ромка. — Я тебе говорю: Полина бы так не сделала! Ты чё? Не знаешь её?               — Знаю я, блядь, Морозову. А ещё знаю, что Морозова прекрасно в курсе про наши дела. И ты тоже, на, — взъелся Игорь, осаждая бедного Пятифанова. — …Ты ведь сам сказал, что она любую байку про тебя была готова пустить, главное, чтоб ты отстал. Полинка не дура, чтоб слова на ветер пускать.               — То, что она так сказала ничего не значит! Она просто расстроилась сильно из-за Антона. Вот и всё…               Небо, которое до этого было чернильно-синим, теперь отливало странным серым цветом. Время шло — близилось четыре часа. Оба замолчали на какое-то время, и Бяша решился заговорить первым, пока Ромка стоял несколько отстранённо, витая в своих мыслях.               — Нам нужно придумать план, — оживлённо заговорил Игорь, до того момента, как друг опять открыл рот.               — …К Полинке, может, сгонять? Надо её тоже расспросить, — затараторил Пятифанов, а Бяша едва не взвыл, натягивая капюшон на лицо. — Она расскажет, как всё было.               — А каким боком в наш план вклинилась Полина, на?               — Ну, не бузи, — Бяшу стукнули в плечо. — Заскочим по дороге сейчас. …Поля всё-таки. Не чужая.               — «Не чужая», — вякнул Игорь, вздыхая. — А Петров?               — А чё «Петров»? — мрачно и с раздражением отозвался уже Ромка.               — Ничего делать не будем ему за крысятничество?               — А что делать ему? В нос заехать по второму разу? — хохотнул Рома, вдруг вспоминая взгляд Антона, такой зашуганный и жалкий, а ещё до боли благодарный прошлым вечером.       Какое-то лёгкое сомнение всё ещё одолевало Ромку. Хотелось в этот раз убедиться самому в той картине, которая сложилась у него об Антоне, потому что достало, что каждый раз какая-то мелочь не давала Пятифанову раз и навсегда поставить точку в биографии нового одноклассника. Хотя видеть Антона было меньшее, что сейчас хотел сам Ромка.               — …Можем зайти после отбоя. У тебя мамка в ночную?               Парни тронулись, идя по заледеневшей тропинке вдоль стационара.               — Вроде бы. Отметелим его, на? — с азартом отозвался Бяша.               — М-м… — Рома вынул пачку сигарет из кармана и стрельнул Игорю. — Послушаю его сначала. А там уже и решим — подпугнём или шваркнем наглухо.              

***

             

песня:

Nukumori — Michiru Oshima.

      

       Едва миновав серую унылую зону панельных домов, Рома и Бяша свернули на неровную тропинку, уходящую на улицу Тополёвую. Название было говорящим. Контраст здесь был резким: бетонные коробки, выкрашенные в унылый сливочно-жёлтый, вдруг резко радели, сменяясь островками частных владений. Колючие ели тут не прижились, поэтому летом в разгар знойной жары все улицы покрывались густой и мягкой пеленой тополиного пуха. Из дворов периодически доносились возмущённые воркования из курятников, а запах кострища, смешанный с ароматом свежей древесины, тянулся по воздуху, перебивая всё.               Тополя росли вразнобой, небольшими рощами, а под ними, в тени, прикрываясь от солнца, жались более хрупкие, клюющие ветвями берёзы. Они всегда казались Ромке до боли любопытными: их белые, шершавые стволы напоминали тёмные глазницы, словно деревья настойчиво вглядывались в каждого прохожего. И где-то там, на самом краю посёлка, маячила слишком густо растущая сосна, которая всегда служила невидимой чертой, за которую выходить детворе уже не разрешалось. Дальше тянулась беспросветная тайга. Деревья, словно выстроившись в шеренгу, — тёмные пушистые верхушки и алеющие безлистные стволы — жадно вытягивались к небу, наглухо закрывая его над головой. Казалось, что Темиртау был отделён от остального мира этим плотным, живым забором.               Летом Ромка просто души не чаял в обилии тополей, что росли рядом с Полининым домом. В начальной школе каждый поход к любимой однокласснице или проводы до её дома после выступления в ДК сопровождались излюбленным ритуалом: поджогом тополиного пуха. Ромка, как одержимый, играл с зажигалкой, из-за чего к началу августа все тропинки в этом районе были припалены.               Дом Морозовых стоял почти в самом начале этой тихонькой улицы. Он выделялся — небольшой, но аккуратный, с ярко-синими ставнями. От забора до крыльца всегда вела дорожка, посыпанная свежим щебнем, и этот раз не был исключением. Рома слышал, как хрустел этот щебень под его с Бяшей ботинками, пока они топтались у ворот, ведущих во двор Морозовых.               Что сразу бросилось в глаза Ромке, так это свет. В окнах всех комнат везде горели лампочки, из-за чего домочадцы были как на ладони. Но в окне, за которым располагалась комната самой Полины, царила сплошная темнота.               — А чё они свет так поврубали, на? — Бяша, задав этот риторический вопрос, вскинул брови, толкнул скрипучую калитку и, не глядя, двинулся по гравийной дорожке.               Ромка же остановился как вкопанный. Его взгляд зацепился за щебень у самой калитки. Вмятина, рядом другая, затем ещё одна. Следы! Да не простые — совсем свежие и глубокие, что даже виднелась земля, словно человек не выходил со двора Морозовых, а сбегал! Ботинки так сильно врезались в землю, что оставили на дорожке проплешины. Ромка слегка нахмурился, выпрямляясь и вновь оглядывая имение Морозовых.               — Бяш, погоди!.. — Пятифанов вытянул шею, держась рукой о калитку. Но Бяша уже взлетел на крыльцо и, даже не подумав о вежливости, размашисто забарабанил костяшками по старой крашеной двери.               По ту сторону тут же раздался глухой, тяжёлый хлопок — будто что-то тяжёлое свалилось на пол, задребезжал старый сервант с посудой, а следом и ругань:               — Кого ещё там черти принесли?! Опять вы?! — раздался кашляющий голос. Внутри послышалось протяжное поскрипывание старого дивана, а затем — шаркающие, но удивительно тяжёлые шаги, стремительно приближающиеся к двери. — Вы, мелюзга! Я вам сейчас устрою, постойте только!               Каждый шаг отдавался гулким стуком по скрипучим половицам. Бяша, до этого весь такой непринуждённый, вдруг сжался в комок и вжал голову в плечи. Он едва успел отпрыгнуть, когда дверь, выбитая ногой, распахнулась. Она с грохотом ударилась о стену, а парень вскрикнул от неожиданности.               Первое, что увидел Бяша, были выцветший, трикотажный носок, выглядывающий из-под спортивных штанов, и синий истоптанный тапочек. Быстро подняв глаза, парнишка разглядел старческое лицо, обрамлённое густой, растрёпанной седой бородой. Перед ним стоял, сгорбившись, Харитон, дед Полины, и выглядел он, мягко говоря, недружелюбно. Но выглядел он недружелюбно и странно довольно-таки часто. Мальчишки точно не знали и старались не вникать что именно не так было с дедушкой Морозовой, но когда старик выдавал какую-то странную хрень, то они лишь молча переглядывались, пожимали плечами и кивали, приговаривая: «Маразм».               Харитон так злостно пыхтел, словно паровоз, что усы его слегка топорщились. В руке старик держал туго свёрнутую не то газету, не то журнал, занесённый над головой и готовый проучить незваного гостя прямо с порога.               — Д-де-да Харитон! Вы-ы ч-чё?! — Бяша тут же захлебнулся в заикании, а затем вскрикнул, когда свёрток больно ударил его прямо по лбу. — Ай-йай! В-вы чего?! Б-бить зачем было, на?               — Я вам покажу, чего! — прохрипел старик, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Совсем страх, мелюзга, потеряла?!               Старик метнул свой диковатый, налитый яростью взгляд в сторону калитки, и Ромка тут же инстинктивно сделал шаг назад, оказываясь за территорией дома Морозовых. Он по инерции слегка поднял руки перед собой. Привычка от Тихонова осталась?               — А-а! Пятифанов! Явился не запылился! — Харитон сплюнул на землю и пригладил бороду, а Ромка криво улыбнулся. — Так вы все вместе сговорились сегодня? По очереди бегаете? М? Дружка своего отправил к нам ломиться, а сам струсил?               Бяша, ничего не понимая и всё ещё держась за ушибленное место на лбу, пролепетал:               — Деда Харитон, мы же это… мы к Полине!               — К Полине! — перебил старик, и слюна его брызнула прямо Будаеву на лицо, отчего тот весь скривился. — Я знаю, к кому вы, черти! Только что Розовский тут скакал, идиот, под окнами, со своим толстожопым! А теперь вы припёрлись!               Ромка при упоминании Розовского возмущённо приоткрыл рот. Кто-то?! Розовский?! К Полине?! Он охуел?!               Харитон угрожающе шагнул вперёд, и Бяша, пискнув, попятился, чуть не споткнувшись о ведро, небрежно брошенное у крыльца. Бяше тыкнули газетой в лицо, едва ли не в глаз.               — Болеет девочка, а вы тут, как саранча, налетаете! Убирайтесь! — прошипел старик, помахивая кончиком газеты. — Мало того, что она из-за вас, иродов, простудилась…               Ромка сглотнул, поняв, что их с Бяшей приняли за очередную толпу назойливых поклонников, попытался оправдаться, но голос вышел тонким:               — Дедушка Харитон, мы… мы по делу. Мы ей передать кое-что хотели, важное!               — Важное?! — Старик прищурился, сунул свёрнутую газету под мышку, и его старый, заношенный тапок, который он только что стянул с ноги, завертелся в воздухе, как флюгер на ветру. Ромкины глаза округлились, и он слегка ёрзнул кроссовками по земле, словно был готов драпануть в ту же секунду.               — Дедушка Харитон! — возмущённо и непонимающе пролепетал Пятифанов, разведя руками и чуть качнулся в сторону, а затем гаркнул со страху и сорвался с места, когда прямо в него полетел тапок, просвистев опасно близко к его лицу. — Вы зачем кидаетесь?! Правда же важное!               — Важнее здоровья моей внучки? Нет у вас, паскудников, для неё ничего важного! — крикнул старик, продолжая свирепо махать свободной рукой, а затем глянул на Будаева. — А, ну! Вон оба!               Бяша, видя, что ещё немного и этот дед начнёт метать всё, что попадётся под руку, резко рванул вперёд. Он выхватил дрожащими руками у Харитона газету из-под мышки. Старик замер, удивлённо глядя на своеобразный букетик из помятых листов и свёрнутого журнала, который Игорь, растерявшись, ещё какое-то время держал на вытянутых руках.               — Псих, на! — тявкнул Бяша на высокой ноте, тут же кидая газету куда-то за спину деда, и, не дожидаясь ответной реакции, сам отшатнулся. — Сдвинутый! Кукухой…! — Он зажмурился и, неловко развернувшись, бросился бежать прочь от крыльца, голося на весь двор. — …Поехал!               — Ах, вы, черти! — Харитон проследил за траекторией полёта газеты, а затем глянул буряту вслед. — Ну, попадитесь мне!               Парень выскочил за калитку и тут же потерял равновесие, заскользив по утоптанной в рыхлый наст колее вниз. Ромки и след простыл. Будаев, задыхаясь от спешки, покрутил головой. Взгляд метнулся к забору впереди, и он, не думая, тут же сбежал к соседнему участку.               Склон оказался круче, чем предполагал Будаев, и покрыт скользкой ледяной коркой под тонким слоем снега, поэтому Бяша почти сразу поскользнулся на льду, и лодыжка резко подогнулась. Игорь чуть не рухнул, но в последний момент ухватился за край ограды и лишь коротко хныкнул. Следом из-за угла показалась знакомая рука в кожаной куртке. Ромка, уже притаившийся в тени ряда покосившихся досок, рывком притянул Бяшу за грудки к себе. Парни прижались спинами к забору. Они оба замерли, тяжело и часто дыша, глядя прямо перед собой на улицу, на которой тут и там уже начинали зажигаться уличные фонари.               Переведя немного дух, бурят тяжело вздохнул:               — Совсем у Полины… — Бяша широко раскрыл рот, глотая воздух пачками. — …Дед белку словил, на! У-ух, нафига по лбу бить было?! Точно синячелло останется. Ещё и нога…               — Говорят, что по весне у всех таких обострение начинается, — Ромка прокашлялся в кулак. — Но про кукуху орать было лишнее. Он же теперь фиг нас пустит к ней.               — Да задолбал меня он уже, если честно! — Игорь схватился за плечи, и его будто бы тряхнуло от мороза или каких-то смутных воспоминаний. — Он иногда как зыркнет на меня, особенно ночью, когда по улицам шатается. Как вспомню, так кишки все всмятку, на!               — Ух… Всё у тебя кишки да кишки на уме, — Пятифанова слегка помутило, и он выглянул из-за их укрытия и, не приметив ничего, кроме пустующей улицы, обратился вновь к Бяше. — Пойдём в окно стукнемся.               Ромка зашагал обратно по снегу.               — Опять? — взвыл Будаев, но, увидев, что его друг уже тронулся в сторону дома, заковылял следом. — Ты, видимо, сегодня в акробаты решил заделаться, на. Что? Вечером и к Антохе тоже через окошко полезешь?               Ромка промолчал, продолжая поскрипывать кроссовками по пушистому снегу.               — А зачем нам обратно к ней идти? Слышал же, что она заболела, — Бяша наклонил голову набок, сверля взглядом Ромкину спину. — Палила она нас или нет участковому — побоку. Нам надо план придумывать, а не за Полинкой бегать. Или ты из-за Розовского?               Бяша вновь в ожидании уставился на друга, но Рома и в этот раз проигнорировал его слова и продолжил подниматься в горку. Игорь нахмурился и резко остановился.               — Опять будешь меня в угол задвигать? — Ромка тоже остановился. — Выкладывай уже, чё у вас всех троих случилось. Думаешь, что я не вижу, что ты мне чёт не договариваешь? Схуяли я крайний опять, на? Или Бяше знать не надо, потому что я тебе как братку прощу всё? Договорились же.               Рома вздохнул полной грудью и заговорил натужно, словно пропускал каждое слово через себя.               — Слушай, я тебе расскажу, обещаю, — парень кротко посмотрел на друга через плечо. — Давай только с Полиной поговорим. Это правда важно. Я хочу с тобой услышать её. Если Полина скажет, что сдала нас, то… Я не знаю…               Бяша раздосадовано вздохнул, заметив грусть и тоску во взгляде Ромки, отчего всякая обида сразу начинала таять. И что у Ромыча за фича такая была?               «Ну, вот, опять за своё. Словно ребёнка обидел», — подумал Игорь, но спорить не стал. Упрямство Ромки в эти моменты граничило с фанатизмом, и, казалось, что, если они не пойдут к Полине, Рома просто здесь сляжет от тоски и душевных метаний.               Бяша неохотно кивнул. Он резко подался вперёд, схватил Ромку крепко, но не больно, за воротник его потёртой куртки, и, не давая другу опомниться, потянул его за собой обратно в горку, к крыльцу, откуда они только что сбежали.               — Ладно, на, пошли, чертяга. Раз так уж важно с ней попиздеть, чтоб ты мне правду рассказал, — проворчал Бяша, стараясь, чтобы его голос звучал максимально раздражённо. — Только если ты поговоришь, а потом опять лялякать начнёшь, что потом расскажешь, я тебе твою бабочку прям в жопу запихаю, на.               Добравшись обратно до дома Полины, ребята не стали больше рисковать, и, миновав калитку, побежали за дом. Бяша бежал быстро, а Пятифанов перебегал на одних лишь носочках, сунув руки в карманы куртки. Под окном Полины, в котором всё также не горел свет, парни замерли и молча стали переглядываться. Один кивнул на окно, другой с вопросом помотал головой, а первый вновь закатил глаза.               Ничего не понимая, Бяша шепнул:               — Чё?               Ромка, цокнул и поднял из-под ног мелкий острый гравий.               — А чё не постучать?               — Громко будет, — Пятифанов прицелился.               Сначала Рома бросил один камушек. Глухой, негромкий стук. Тишина. Затем второй. Тоже тишина, но в окне уже казалось, что-то шевельнулось, но не более. Тогда Ромка, решившись, набрал в кулак целую горсть и швырнул её. Камни застрекотали по стеклу, словно град и посыпались с громким стуком по водоотливу.               — Охуеть. Не громко ва-аще.               — Завали.               Свет настольной лампы резко и будто яростно включился, заливая двор холодным жёлтым светом, как и лица мальчишек. Они оба инстинктивно прижались к стене по обе стороны от окна.               По ту сторону стекла послышалось сердитое фырканье. Тонкий силуэт привалился к раме, с усилием провернул заевшую ручку и, пыхтя, попытался открыть окно, но силёнок не хватало. Тогда Пятифанов отклеился от стены и, завидев в полумраке комнаты Полину, сам дёрнул раму. С трудом, но окно отворилось на пару сантиметров, издав громкий, противный скрип, который в вечерней тишине прозвучал уж слишком громко. Лица Морозовой и Пятифанова вытянулись — они уставились друг на друга, замерли и оба прислушались: не раздадутся ли из соседних комнат шаги полоумного старика? Но в ответ донеслись только аплодисменты из громко надрывающегося телевизора в гостиной. Ребята облегчённо выдохнули и приоткрыли окно пошире.               В щели наконец показалось лицо Полины Морозовой. Она была наглухо замотана в толстенный, колючий шарф, закрывавший почти всё, кроме глаз и носа. Выглядела Поля помятой, а её голос, когда она заговорила, был низким и хриплым, явно надрывным от болезни.               — Вам-то чего надо? — недовольно заскрипела она. — Если ты, Пятифанов, тоже мне пришёл в вечной любви клясться, то я тебя разочарую.               — Да кому это на…! — возмутился Будаев, но рот его закрыли ладошкой.               — Ты чего? Правда заболела? — Ромка выступил вперёд и с волнением забегал взглядом по девичьему лицу. — Сильно так? Ты в школу даже сегодня не пришла. Я-я волновался, что с тобой что-то случилось.               Полина опешила и замолкла на секунду, словно обрабатывая сказанное, и её взгляд немного смягчился. Она подошла ближе к окну, придерживая шарфик на горле.               — Как видишь, живая. Температура просто была. Вот и не пошла, — шепнула девушка, чтобы не напрягать голосовые связки. После этого она чихнула, и Ромка тут же выпалил тихое «будь здорова». — Поздно мне здоровья хорошего желать. Уже заболела! Из-за тебя, между прочим. Потаскаешься с таким ночь на морозе — можешь ещё чего похуже заработать.               Щёки Пятифанова будто слегка надулись.               — Из-за Петрова, — уточнил Рома и скептично приподнял брови. — Из-за Петрова ты простудилась и таскалась со мной по дворам.               Морозова тоже тут же взъелась:               — Из-за тебя вообще-то.               — Ваще-то не из-за меня! — с напором повторил Рома.               — Шайбой ему всекли, — Поля нахмурилась, берясь пальчиками за ручку окна, словно готовая в ту же секунду захлопнуть, передразнила Рому. — По твоей вине ваще-то!               Морозова и вправду хотела тут же захлопнуть окно, оставив этих двух дуралеев и дальше куковать под окнами, но Пятифанов просунул руку в щель и не дал этого сделать. Поля фыркнула и недовольно зыркнула на чужую руку.               — Так! Вы будете и дальше выяснять, кто Антохе всёк? — перебил их Бяша, переглядываясь с обоими. — Давайте, говорите уже чё хотели.               Полина и Ромка встретились взглядами. Девушка отстранилась от окна и скрестила руки на груди, вздёрнув подбородок. Выдержав паузу, она безразлично проговорила:               — Мне не о чем с вами говорить.               —… — а вот Рома скромно потупился, смотря на девушку. Он нахмурился и вздохнул. — К тебе что, Розовский сейчас приходил?               — Чего, блядь?! — Будаев едва в снег не сел. Он резко встал рядом с другом, пихая его в сторону. — Тебя Тихонов допрашивал?               Полина медленно перевела взгляд с одного на другого. Пальцы нервно заскребли подоконник, в глазах мелькнул страх — совсем не то привычное волнение, когда она отмахивалась от поклонников.               — Зачем ему меня допрашивать? — голос дрогнул.               — Тихонов сейчас у Антона в больнице, — выпалил Рома. — Говорили, что он и к тебе приходил.               — Ко мне? — Полина побледнела, вцепившись в ручку окна. — Так вы же всё уже слышали от него? Чего вы от меня хотите?               — Я хочу знать правду, — жёстко сказал Рома. — Ты рассказала ему про Валеру?               Она часто замотала головой, бросив быстрый взгляд в сторону коридора.               — Ничего я про ваши подработки не говорила! — зашептала Полина. — Он спрашивал, обижают ли Антона в классе. Я ответила, что не в курсе, но что у вас с ним нелады — это точно.               — И всё? — нахмурился Бяша.               — А вас он допрашивал? — Полина перевела взгляд на Рому. — Тебя?               — Нет, — парень дёрнул плечом. — Повезло подслушать.               Где-то в доме скрипнула половица. Полина насторожилась, прислушалась, потом снова подалась к окну.               — Подожди, — голос её стал тише и тревожнее. — Ты слышал, что он говорил с Антоном, и сразу решил, что я вас заложила?               — А что ещё думать?! — не выдержал Бяша. — Петров, видать, всё про нас спалил! Про Валеру и про закладки!               — Антон? — Полина округлила глаза. — Он же Валеру в глаза не видел…               — Видел разок, — буркнул Игорь.               — Погоди, — Рома подался вперёд, вглядываясь в лицо девушки. — А что именно Тихонов у тебя спрашивал? Про что ещё?               — Да, и про меня! — вмешался Бяша. — Или я просто подпевала?               — Да заткнись ты со своим подпевалой! — отмахнулся Рома.               — А ты не бесись!               — Хватит! — шикнула на них Полина. — Вы вообще слушать будете?               Она перевела дух и заговорила быстро, почти шёпотом:               — Утром позвонил Константин Владимирович. Спросил, как я вчера добралась домой. Сказал, что ему звонила мать Антона — рассказала про каток. Я объяснила, что Рома меня проводил, и мы сразу разошлись. Потом спросил, есть ли у Ромы враги в школе, конфликты какие-нибудь.               — Враги? — Рома вскинул брови. — И всё? Ни слова про дурь?               — Ни слова, — подтвердила Полина. — И про тебя, Игорь, тоже не спрашивал.               Ребята переглянулись. Бяша почесал затылок:               — Странно… А мы-то думали, Петров раскололся.               — Ром, — Полина пристально посмотрела на него, — ты точно всё правильно расслышал?               — Да точно! — Рома поправил шапку. — Антон подтвердил, что я ему угрожал. Ну, пару недель назад, когда он нас с закладками засёк. Мы его только припугнули, чисто на словах.               — А вчера? — Полина подалась ближе. — Ты ему угрожал вчера, когда я в поликлинику убежала?               — Да нет же! — Рома в отчаянии стукнул по раме. — Ему шайбой прилетело, я его до больницы доволок, а потом тебя проводил и домой! Честно!               — Сразу домой? — переспросила она.               — Сразу! — Рома с мольбой заглянул ей в глаза, начиная уже повторяться от накатившего волнения. — Поль, ну зачем мне врать? Ему вдарило, я… Я повёл его, про хоккей спрашивал, он рассказал про то, как вы булки ели… Потом я тебя проводил, ты ушла не попрощавшись. Я-я так растерялся! Я музыку включил, не помню даже что именно, и пошёл, глаза в пол, добрался до дома почти что бегом… И короче…!               Полина смотрела на него недолго, а потом коснулась пальцами рукава кожаной куртки, видимо, желая прервать этот словесный поток. И Рома как по волшебству заткнулся, замерев с приоткрытым ртом. Зелёные глаза округлились, а бедное мальчишеское сердце тут же брякнуло и запрыгало в груди. Ромка попросту замлел.               — Зачем же мне тебя сдавать? — тихо спросила она, вздыхая. — Глупый. Я сильно злилась, но я бы никогда не захотела, чтобы тебя упекли за решётку. Я ведь подруга твоя.               — Я-я… — только и смог выдохнуть Ромка. — Я о т-том же!              

Песня:

Kenjyano Ishi — Michiru Oshima

              — Так, любовь-морковь потом, — проворчал Бяша. — Значит, мамка Антона на Ромку накапала за вчерашнее? Хочет поквитаться за сыночка?               — Подожди, — Полина вдруг нахмурилась ещё сильнее. — Вы правда не понимаете? Думаете, это всё из-за ваших угроз Антону на прошлой неделе или шайбы?               — А из-за чего ещё? — Рома растерянно моргнул.               — Из-за Льва, — выдохнула она. — Курагина.               — Чего? — не понял Бяша.               — Лев Курагин пропал вчера вечером, — Полина говорила всё быстрее, косясь на дверь. — Не вернулся домой. С утра уже все ищут, Тихонов приезжал, опрашивал… Вы что, не слышали?               Рома с Бяшей переглянулись, и в этот момент из коридора донеслись тяжёлые шаги. Телевизор в гостиной замолк. Полина дёрнулась, быстро зашептала:               — Уходите! Завтра в школе всё объясню! Только уходите, дедушка идёт!               Не дожидаясь ответа, она дёрнула раму. Окно с тем же противным скрипом захлопнулось, и свет в комнате погас. Ребята прижались к стене, затаив дыхание. Потом щёлкнула щеколда — Полина заперла окно изнутри.               — Твою мать… — выдохнул Бяша, когда шаги стихли.               — Курагин пропал? — Рома смотрел в одну точку перед собой. — Это… это тот малёк, который Антону по носу заехал.               — Бляха… Ром, ты понял? — кивнул Бяша. — Он Петрова про вчерашний вечер расспрашивал. Как вы его с Полиной вели.               — А Антон подтвердил, что я угрожал Курагину, — медленно проговорил Рома. — Но если Курагин пропал… и Тихонов спрашивает про врагов…               Они посмотрели друг на друга.               — Нас теперь не за шмаль искать будут, — прошептал Бяша. — А за убийство, на.