ОМУТ

Первое, что я почувствовал после того, как открыл глаза — был запах спирта. Он был настолько резким, настолько въедливым, что заполнил пространство, пропитывая воздух. В ушах отдавался глухой, размеренный стук, и я с трудом осознал, что это бьется мое собственное сердце. Веки разомкнулись, я посмотрел вверх. Тело ощущалось чужим, таким неповоротливым. Каждая мышца ныла, будто после тяжелой работы, пронизанная тупой, постоянной болью, которая, казалось, пульсировала в каждой клетке тела. Хуже всего дела обстояли с головой. Не просто тяжелая или смутно болящая — она была пустой. Абсолютно пустой. Как будто все воспоминания, все знания, весь опыт стерли ластиком, оставив лишь пустоту. Не было ни единой зацепки, ни малейшего намека на то, кто я такой, где я нахожусь, и что вообще произошло. В голове роились лишь беспорядочные, бессвязные вопросы, как хаотично набросанные вопросительные знаки на чистом листе. Кто я? Где я? Что случилось? — эти вопросы беззвучно кричали в пустом пространстве моего сознания. Я попытался повернуть голову, но резкая боль пронзила шею, заставив меня замереть. Рядом с кроватью на стуле сидел мужчина. Он был красив и нелеп одновременно — точеные черты лица, странные, крашенные в фиолетовый, волосы слегка растрепанны, сильные на вид руки, лежащие на коленях. Но больше всего меня заинтересовал его взгляд. Усталый, измученный, но такой… нежный? Заботливый? В его темных, глубоких глазах читалось волнение, которое смешивалось с явным облегчением. Он смотрел на меня так, словно был чем-то сильно обеспокоен. — Менги? — произнес мужчина, голос его был тихим и мягким, я даже не скривился от резкого звука, прорезавшего тишину. — Oh, god… Как ты себя чувствуешь? Я попытался ответить, попытался выдавить из себя хоть слово, но из горла вырвался лишь хрип, болезненный и неприятный. Горло было сухим, как будто я не пил несколько дней. Незнакомец тут же вскочил со стула. Его движения были быстрыми, но осторожными. Он бережно поднес к моим губам пластиковый стаканчик с тонкой трубочкой. Это была вода. Я жадно сделал глоток, чувствуя, как она охлаждает пересохшее горло, как прохладная влага растекается по всему телу, принося мгновенное облегчение. — Тише, тише, не торопись, — сказал он, убирая стаканчик, когда я попытался сделать еще один глоток. Его пальцы, теплые и сильные, с невероятной осторожностью поправили одеяло на моей груди, будто я был хрустальной вазой, которую можно разбить по неосторожности. — Ты попал в аварию и получил травму головы. Тебе нужен отдых. Менги ничего не помнил. Ни аварии, ни этого красивого мужчины, ни, самое главное, самого себя. Он был пуст, как сосуд, полностью готовый к тому, чтобы его наполнили заново. Мужчина нажал на кнопку вызова медсестры, и вскоре в палату вошел человек в белом халате. Они начали что-то обсуждать, используя сложные медицинские термины. Я слушал их, но смысл слов ускользал от меня, голова продолжала гудеть, словно там поселился рой пчел. Врач говорил о каком-то неутешительном диагнозе, об амнезии, о чем-то, что он предвидел еще до моего пробуждения. Мне было сложно сосредоточиться на их разговоре, хотелось лишь одного — чтобы боль в голове прекратилась. Внезапно мужчина, тот, что сидел рядом все время, резко подскочил ко мне и схватил мое лицо в свои ладони. Он смотрел прямо в глаза, пытаясь, казалось, проникнуть в самую глубину моей души. — Менги, my boy, ты правда не помнишь меня? — спросил он, в голосе слышалось отчаяние. — Как меня зовут? Ну же, имя! Я правда пытался напрячь память изо всех сил, но в голове царила пустота. Ни единого образа, ни единого имени. Его лицо, такое красивое и взволнованное, казалось мне смутно знакомым, но я не мог вспомнить, где и когда я мог его видеть. — Я… я не знаю! — прошептал я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Доктор положил руку на плечо мужчины, этот жест был предупреждением, я сразу понял это, только взглянув на его строгий взгляд. — Господин Чхве, не нужно усугублять ситуацию. Ли Менги необходимо время, чтобы память начала возвращаться. Давление здесь только навредит, — Готов поклясться, в глазах так называемого «Господина Чхве» на мгновение промелькнуло раздражение, но оно тут же сменилось глубокой печалью. Я совсем не понял этой резкой перемены в настроении и даже не брал ее в свою пустую голову. Он опустил взгляд, словно признавая поражение. Док дал указания относительно моего дальнейшего пребывания в больнице, объясняя, что мне необходим постоянный уход и наблюдение. Речь шла о каких-то процедурах, анализах, и, конечно, о времени. Судя по всему, я остаюсь здесь до выписки, точные сроки которой пока не определены. Господину Чхве явно не нравился этот расклад, это было видно по тому, с каким скрипом он сжимал руки в кулаки. Он что-то невнятно пробормотал в ответ, но доктор был непреклонен. Его слово — закон. После осмотра врача и ухода медсестры, Господин Чхве снова сел на стул рядом с моей кроватью. Он долго молчал, глядя куда-то в сторону, словно собираясь с мыслями. Затем глубоко вздохнул и повернулся ко мне. — Меня зовут Чхве Субон, — начал он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Я твой… муж. Мы вместе уже почти пять лет, — Он сделал паузу, словно ожидая моей реакции, но я молчал, не зная, что сказать, ведь совершенно не был в курсе происходящего за последние лет… тридцать. — У нас с тобой общая квартира, машина, собака… да много чего общего. Мы очень любим друг друга, Менги! — В его голосе звучала такая искренняя, такая отчаянная надежда, что мне стало неловко. Я ничего не помнил. Ни его, ни нашей любви, ни жизни. Но я видел, как ему больно, и мне хотелось что-то сделать, что-то сказать, чтобы облегчить его страдания. — Я знаю, сейчас тебе трудно, — продолжил мой названый муж. — Но я буду рядом. Я помогу тебе вспомнить. Мы вместе пройдем через это. Я обещаю, — Он взял мою руку в свою, крепко сжав ее. Это прикосновение было теплым и успокаивающим. И хотя я не помнил его, я почувствовал что-то… что-то родное, что-то близкое душе. Возможно, где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, что сейчас была в моей голове, все еще осталась искра воспоминаний, ждущая своего часа, чтобы разгореться вновь. А пока… Пока только неловкое молчание, прерываемое пением птиц и звуками проезжающих мимо машин за окном. Дверь тихонько скрипнула, пропуская в палату женщину. Лицо у нее правда было бледным, словно выцветшим, под глазами залегли тени. Видно было, что она не спала несколько ночей. Глаза, красные и опухшие от слез, вдруг вспыхнули надеждой, когда она меня увидела, но это длилось лишь мгновение. Стоило перевести взгляд на моего мужа, как лицо ее исказила гримаса ужаса. — Менги! Сынок! — выдохнула она и шагнула ко мне, но Субон тут же преградил ей путь. — Мама, тише, пожалуйста, — в его голосе по-прежнему звучала мягкость, но появился какой-то металлический оттенок, совсем не похож на тот тон, которым он ласкал слух мне. Он взял маму… — Чью маму? Мою? Не помню… — за локоть аккуратно, но настойчиво и отвел немного в сторону. — Он только очнулся. Он очень слаб. И… ничего не помнит. Не нужно его пугать, — Субон повернулся ко мне, и в его взгляде снова отразилась нежность. — Менги, это твоя мама. Она очень за тебя волновалась. Я смотрел на женщину, пытаясь что-то почувствовать. Что-то смутно знакомое, теплое шевельнулось в груди, но тут же угасло, сменившись замешательством и каким-то странным ощущением тревоги. Почему она так смотрит на Субона? Что за отблеск ненависти мелькнул в ее глазах? И почему она так напугана? — Су… Субон, — прошипела она его имя, словно это было проклятие, и попыталась вырвать свою руку. — Отойди от него. Я… — Чхве Субон, — вежливо поправил ее мой муж, но локоть не отпустил. — И я никуда не отойду. Я его муж, госпожа Кан, и я имею полное право быть здесь. Я здесь, чтобы заботиться о нем, — Он снова посмотрел на меня. — Мы с тобой… мы были вместе, Менги. Очень близки. Я люблю тебя. Больше всего на свете. Любит? Это слово прозвучало пустым эхом в моей разбитой голове. Только теплый естественный свет из раскрытого окна отражающийся от белых стен палаты, и эти двое — женщина, называющая себя моей матерью, с глазами полными слез и ужаса, и этот красивый незнакомец, Чхве Субон, который держит ее руку слишком крепко и говорит о любви таким сладким, таким неправильным тоном. Мать, сдавленная моей молчаливой невовлеченностью и обстоятельствами, не говоря ни слова, развернулась и, прикрыв лицо руками, выбежала в коридор. Звук ее рыданий эхом отдавался от стен больницы. Субон вздохнул, покачал головой и, закрыв за ней дверь, снова повернулся ко мне. Подошел ближе и наклонился, чтобы оказаться на одном уровне со мной, лежащим на больничной койке. Он осторожно взял мою руку — ту самую, чьи пальцы, как мне показалось, я припомнил раздавленными его ногой на кухне, в свои большие ладони… Что это было только что? Они были теплыми, но от этого прикосновения меня словно пронзил холодок. Хотелось одернуть руку, как будто было больно. Не физическая боль, намного глубже и неприятнее. — Не переживай, Менги, — прошептал он, слегка наклонив голову. В его успокаивающем голосе вдруг отчетливо прозвучала та самая знакомая нотка, от которой внутри все сжалось. Властная, не терпящая возражений. Как будто острый осколок стекла скользнул под кожу. — Я здесь. Я всегда буду здесь. Я не уйду. Никогда, — Его пальцы слегка сжали мои, не причиняя боли, но как-то… Я чувствовал давление. Словно это был замок, щелкнувший в финальном мгновении. Смотря в его лицо — красивое, но осунувшееся и усталое, с выражением показной заботы. В его темные глаза, которые сейчас, казалось, светились одной только нежностью. Где-то там, на самой глубине зрачков, я видел что-то совсем иное. Что-то, отчего по спине бежал озноб, а в пустой памяти, вопреки всему, вдруг вспыхнул обрывок воспоминания: Боль и животный страх. Осколки стекла, рассыпанные по полу. Его тяжесть. Его слова, произнесенные с яростью: «Ты — ничто без меня». Все это было мимолетно. Как вспышка молнии. И тут же погасло, оставив после себя лишь смутный ужас, который тут же забылся в непонимании. Был ли это отрывок от недавно просмотренного триллера или его, точнее, мои настоящие воспоминания? Я не знал, и разбираться в этом, честно, не хотелось. Болела голова, и лежал я, скованный гипсом и беспамятством, смотря на незнакомца, который называл себя моей любовью, моим спасением. Его теплые руки по-прежнему сжимали мою холодную, беспомощную ладонь. *** Холодное осеннее солнце болезненно резало глаза, не привыкшие к свету после недельного заточения в больничной палате. Я впервые за семь дней выбрался на улицу. Доктор, сдержанно улыбаясь, разрешил короткую прогулку — «для восстановления», как он выразился, постукивая ручкой по планшету. Капельница на колесиках противно дребезжала позади, словно назойливый попугай, непрестанно напоминая о том, что свобода моя иллюзорна, что я все еще прочно привязан к больничным стенам, процедурам и таблеткам. Я остановился посреди небольшого больничного садика. Вдохнул полной грудью. Резкий, ни с чем не сравнимый запах лекарств навязчиво щекотал ноздри, смешиваясь с горьковатым ароматом прелой листвы. Странное чувство — стоять здесь, под этим обманчиво ярким солнцем, осознавая, что должен что-то чувствовать, ощущать хоть что-то, кроме всепоглощающей пустоты. Кто я, черт возьми? Вопрос бился в голове, словно раненая птица в клетке, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Я судорожно сжал холодную металлическую стойку капельницы, ища хоть какую-то опору, хоть что-то реальное в этом зыбком тумане, окутавшем разум. «Найти себя», говорили врачи. Но как найти то, что, казалось, безвозвратно утрачено? — Господин Ли, не уходите далеко! — раздался обеспокоенный голос медсестры за спиной. Я кивнул в ответ, не оборачиваясь, и медленно, с усилием, будто преодолевая невидимое сопротивление, поплелся по узкой асфальтовой дорожке. Ноги предательски подкашивались, словно заново учились ходить, будто неведомая сила тянула меня вниз к земле. Сад и правда был крохотным, тесно зажатым между корпусами больницы. Запущенный до того, что больше походил на жалкий закуток. Каждый шаг отдавался сухим хрустом — это желтые, пожухлые листья нехотя расступались под стоптанными тапочками. В нескольких метрах впереди маячила сломанная скамейка. Одна ее ножка надломилась, и половина скамьи валялась прямо на земле. Оставшаяся часть с одной уцелевшей ножкой жалобно поскрипывала на ветру, будто просила о пощаде. Осторожно присев на уцелевшую половину, я почувствовал, как холодный металл мгновенно пробрал сквозь тонкую ткань больничных штанов. Зябко. Перед глазами, прямо на сером асфальте, чернела кривая надпись: «Вернись». Кому? Кто это написал? Сердце кольнула тупая боль. — Вернись… куда? — прошептал я одними потрескавшимися губами. Внезапный порыв ветра донес тихий скрипучий звук. Подняв голову, я увидел детскую площадку. Ржавые качели мерно раскачивались в такт ветру. Пустые. Никого вокруг. Будто призрак невидимого ребенка все еще предавался играм в этом богом забытом месте. «Я качался на таких?» — мысль промелькнула в голове. Было ли у меня детство? Играл ли я здесь с кем-то? — Со мной… был кто-то? — слова прозвучали хрипло, пришлось прокашляться. Я поднялся, словно подчиняясь невидимому зову, и медленно побрел дальше, к маленькому пруду в самом конце сада. Вода в нем была мутной и грязной, покрытой тонкой пленкой из опавших листьев. В безветренные моменты на поверхности появлялось зыбкое отражение. Бледное, измученное лицо. Белые бинты, плотно обматывающие лоб. Глубокие, болезненные синяки под глазами. «Это… я?» — пронеслось в голове с ужасом. Я медленно поднял руку, нерешительно касаясь щеки. Отражение в воде тут же повторило движение. Вода дрогнула, и лицо расплылось, исказилось, как мои давние, забытые воспоминания, пытающиеся прорваться сквозь пелену амнезии. «Кто ты? Что… что с тобой случилось?» — прошептал я в отчаянии, глядя на свое отражение, как на незнакомца. Сжал веки, до боли стиснув зубы, отчаянно пытаясь вырвать из памяти хоть что-то, хоть малейший обрывок прошлого. Ничего. Пустота. Безнадега. Глаза зажмурились до боли, будто я пытался физически выдавить из глубин памяти хоть что-то, хоть искру воспоминания. Напряжение пронзило виски, в голове пульсировала навязчивая боль. Я отчаянно цеплялся за ускользающие обрывки, словно утопающий за соломинку. Внезапно сознание обожгла яркая вспышка. В голову нахлынуло разом: терпкий, металлический вкус крови, заполняющий рот; ноющая, нестерпимая боль в запястьях, будто их сдавливали тиски из грубой веревки, врезаясь в плоть; и, самое жуткое, чей-то голос, злой, пропитанный ядом и этим болезненно знакомым превосходством: «Без меня ты ничтожен». Глаза резко распахнулись, я с трудом перевел дыхание. Сердце колотилось в груди, норовясь выпрыгнуть. Холодный пот покрыл лоб. — Это… это было со мной? — шептал я себе под нос, силясь осознать реальность обрушившихся видений. После судорожно схватился за грудь, чувствуя, как рваное дыхание царапает горло. Заметив мое движение, капельница, прикрепленная к руке, угрожающе закачалась, словно вот-вот оторвется и рухнет на землю. — Господин Ли.! — раздался знакомый голос медсестры, заставив меня вздрогнуть и повернуть голову в сторону источника звука. В дверях больницы стояла она и махала рукой, стараясь привлечь мое внимание. — Ваш… супруг приехал! — прокричала она, немного замявшись. За ее спиной, будто материализовавшись из ниоткуда, стоял Чхве Субон. Высокий, он казался воплощением уверенности и достатка, даже в своем незамысловатом прикиде: желтая толстовка на пару с черными джинсами. Словив мой взгляд, он ослепительно улыбнулся и помахал рукой. Что-то внутри болезненно сжалось, я не смог этого объяснить. Но пустота в голове, вакуум, оставленный амнезией, был сильнее любого страха. Я ощущал лишь смутное предчувствие, тревогу, которую я не мог ни понять, ни проигнорировать. Он ведь знает, кто я. Он помнит меня. Я думал об этом как о молитве, пока медленно, нерешительно, шаг за шагом, пошел к нему навстречу, как загипнотизированный. Капельница, привязанная ко мне невидимой цепью, дребезжала за спиной, напоминая о моей уязвимости. «Может, так будет лучше?» — промелькнула робкая мысль. Может, это шанс вернуться к нормальной жизни, обрести себя заново в чужих воспоминаниях? Субон широко раскрыл объятия. В глубине его зрачков, обычно непроницаемо черных, плясали солнечные зайчики, смягчая взгляд до невозможной нежности. Уголки губ слегка приподнялись в полуулыбке, отчего морщинки вокруг глаз стали еще заметнее. — Я так скучал, милый, — прошептал он, и этот тихий шепот эхом прокатился в моей голове. Я замер на мгновение, сомневаясь, стоит ли делать этот финальный шаг. Его руки сомкнулись вокруг меня, бережно и крепко. Я мог чувствовать тепло, исходящее от чужого тела, и этот простой физический контакт отозвался теплом в моей душе. Может быть, когда-то эти руки и причиняли мне боль, но сейчас они казались единственной опорой, единственным твердым местом в этом незнакомом мире. Я уткнулся лицом в его плечо, чувствуя запах одеколона и закрыл глаза. Я даже не заметил, как за спиной Субона медсестра обеспокоено взглянула на санитара, как взгляды их встретились и быстро разошлись. Не увидел, как последний пожелтевший лист сорвался с ветки и, кружась в медленном танце, опустился на землю. Все это было неважно. В этот момент существовали только я и Субон.