Глава 13: «Ошибка»
12 декабря 2025 г., 12:20
Cause I’ve made mistakes
That have hurt the ones I’ve loved
And I’ve thrown them under the bus
One too many times
There can be no redemption for a sinner such as I
Won’t you wish me to the cornfield now
Won’t you help me stop living a lie
— Globus, “Save Me”
Ги Хун снова стоял на этой проклятой красной платформе посреди огромного тёмного зала. Холод пробирал до костей, хотя в прошлый раз его почти не чувствовалось. Сейчас же всё внутри стягивало от тяжёлого предчувствия. Прожектора сверху резали тьму яркими лучами, освещая только площадку под ногами. Один шаг в сторону — и сразу бездна, чёрная и бесконечная. Он прекрасно знал, где находится. Знал, что сейчас произойдёт. И всё равно сердце колотилось так, будто это было в первый раз. Раздался знакомый низкий гул лифта. Тот самый, что тогда привёз Фронтмена. И вот он снова. Свет отразился от чёрной маски. Она здесь была лишней — тогда её не было. Шаги звучали точно так же: тяжёлые, размеренные, уверенные. Те самые, что в прошлый раз означали спасение. Ги Хун шагнул навстречу, сам не понимая зачем. В груди резко кольнуло. — Выглядишь… иначе, — вырвалось у него. Он ждал того же, что было тогда: шага вперёд, спокойного «не глупи, просто иди со мной». Но Фронтмен остановился в двух шагах и не двинулся дальше. Прожектор сзади высветил серый плащ. Маска снова блеснула. Почему-то казалось, что под ней он улыбается. — Ты ведь пришёл помочь… — слова сами вышли наружу, и Ги Хун только потом понял, что сказал их вслух, а не просто подумал. Фронтмен чуть склонил голову набок — точно как Ин Хо в пентхаусе, когда внимательно слушал и прикидывал, что сказать. Только сейчас этот жест был чужим и холодным. Он подошёл ближе. Слишком близко. Ги Хун уловил запах — резкий, металлический, с привкусом крови. Ин Хо так не пах никогда. Сердце ухнуло. — Глупо, — тихо сказал Фронтмен. Голос был частично искажён маской, но интонация — мучительно знакомая, такая же, как той ночью под джаз, когда Ин Хо пил и говорил вещи, о которых потом явно пожалел. — Ты правда думал, что я спасу тебя ещё раз? Сон отступил. Пятка почти соскользнула с края, воздуха резко не хватило. — Но ты же тогда… ты же сам меня вытащил, — выдохнул он, голос дрожал. Фронтмен наклонился ближе, свет скользнул по маске, высветив пустые прорези для глаз. — Я шёл за ребёнком. А ты… — он коротко хмыкнул. — Ты ошибка, Сон Ги Хун. Он произнёс это спокойно, почти буднично — от этого внутри всё стянуло сильнее. Ладонь в перчатке легла ему на плечо не грубо, почти мягко, но холод был ледяным и сразу пробился сквозь рубашку. — А я привык исправлять свои ошибки, — шепнул Фронтмен. — Всегда. Толчок был коротким и точным, без лишних усилий. Тело Ги Хуна полетело назад. Уже падая, он увидел, как Фронтмен поднимает руки к маске и та скользит вверх. Под ней — лицо Ин Хо. Со спокойной, чуть насмешливой улыбкой, будто всё это было самым обычным делом. — Глупо быть таким доверчивым, — сказал он уже чистым голосом в пустоту зала. — Ты всего лишь мусор. Тьма подхватила его. Прожектора исчезли. Осталась только чёрная пустота, летящая навстречу. Ги Хун резко проснулся: весь в холодном поту, задыхаясь, вцепившись в простыню так, что пальцы свело. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь заставить себя дышать ровно. Это был сон. Просто сон. Но тело будто не хотело верить. Пот на коже уже начал остывать, а в ушах всё ещё звучал тот спокойный, почти ленивый голос: «Ты ошибка, Сон Ги Хун». Словно кто-то в голове поставил пластинку на повтор и забыл выключить. Смешно, насколько одно чужое «определение» может вцепиться в мозг и не отпускать. Он повторял себе, что это не имеет отношения к реальности, что Ин Хо спит в соседней комнате и за последние дни ни единым жестом не дал понять, что жалеет о своём поступке. Но сердце всё равно билось так, будто он ещё падал в ту самую тьму. Он пытался дышать ровно, считал вдохи, но всё равно перед глазами вставала эта ледяная перчатка на плече и лицо Ин Хо без маски — спокойное, чужое, слишком правдоподобное, чтобы мозг сразу стёр его, отправив в категорию «бред». Глупость. Он знал, что глупость. Но тревога не уходила и упорно держалась, словно имела основания. Он пролежал так ещё пять минут, может, десять, пока не стало совсем невыносимо. В комнате стало душно, воздуха не хватало. Нужно было выйти. Хоть на минуту. Сон поднялся тихо, на автомате, даже не включая свет. В гостиной было темно, только слабая полоска от уличного фонаря через щель в шторах. Ги Хун прошёл босиком по тёплому полу, открыл входную дверь и шагнул на крыльцо, забыв и куртку, и тапки. Хотелось просто вдохнуть, чтобы лёгкие обожгло прохладным ночным воздухом и вытеснило оттуда этот металлический привкус крови из сна. И сразу остановился. Справа, у дверного косяка, стоял Ин Хо. Свет от фонаря падал ему на лицо, подчёркивая напряжённые плечи и вымотанный, рассеянный взгляд, будто ночь прошла мимо него. Увидев Ги Хуна, он чуть дёрнулся — возвращаясь из собственных мыслей — окинул его быстрым взглядом и сунул руку в карман куртки, доставая пустую скомканную пачку. — Последняя была, — хрипло сказал он, будто оправдывался. — Больше нет. Что-то в этом «последняя» щёлкнуло у Сона в голове. Может, потому что после кошмара казалось, что он сейчас развалится, если не будет за что зацепиться. Может, потому что запах табака был единственным реальным в этот момент. Он подошёл ближе и, даже не спросив, двумя пальцами взял тлеющую сигарету прямо из руки Ин Хо. Их пальцы на секунду задели друг друга. Ги Хун краем сознания уловил короткую паузу — Ин Хо приподнял бровь, удивление мелькнуло открыто, — но мысль не задержалась. Он затянулся глубоко и закрыл глаза — так было легче пережить дрожь, которая никак не отпускала. Дым обжёг лёгкие, и на секунду стало легче: хотя бы одно ощущение было чётким, реальным. — Кошмар? — услышал он голос рядом. Ги Хун только кивнул, не открывая глаз. Ин Хо сделал шаг, собираясь идти внутрь. Проходя мимо, он положил ему руку на плечо — тот же короткий жест поддержки, которым Ги Хун совсем недавно коснулся его на складе. Почти такой же. Только рука была холодная. Не просто прохладная — ледяная. Точно такой же холод, как у перчатки во сне. Тело сработало раньше сознания. Ги Хун дёрнулся, резко отшатнулся, едва не выронив сигарету. Осознал случившееся только через секунду. Ин Хо тут же убрал руку — быстро, будто обжёгся. Лицо на мгновение стало закрытым, чужим; потом он просто молча вошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. Сон остался на месте и тихо выругался сквозь зубы. Внутри всё стянуло тугим узлом: то ли сожаление, то ли злость на самого себя. Чёрт. Он совсем не этого хотел. Боялся ведь не Ин Хо, а липкого остатка кошмара, который всё ещё сидел под кожей. Но объяснять уже поздно — реакция случилась, и он её показал. Ги Хун докуривал украденную последнюю сигарету, когда дверь снова открылась. Ин Хо вышел, но ближе не подошёл — остановился на расстоянии, протягивая ему плед. — Возьми, — сказал он спокойно, почти ровно. — Холодно. Тебе нельзя стоять здесь без ничего. Температура ещё держится. Сон взял плед и не мог не заметить, что Ин Хо упорно избегает его взгляда. Та сдержанность, которая обычно служила ему бронёй, теперь ощущалась иначе — как намеренно выставленная граница, за которую он не собирался заходить. — Спасибо, — только и смог выдавить он. Ги Хун завернулся кое-как, докурил сигарету до фильтра. Ин Хо уже ушёл внутрь, оставив его наедине с холодным воздухом и этим неприятным ощущением, что одно неловкое движение способно разрушить то, что они только начинают выстраивать. А слово «ошибка» всё ещё стучало в висках, цепляясь и не отпуская. Глупо вышло. По-идиотски. Сон, вроде бы, должен был раствориться вместе с первым глотком холодного воздуха, а вместо этого вцепился, будто оказался правдивее реальности. Как я вообще мог хоть на секунду усомниться? Ему довелось увидеть Ин Хо слабым: срыв, пьяные признания, тревога, страх — слишком честные реакции для человека, который обычно держит под контролем и обстоятельства, и собственные эмоции. Видел, как тот рискует собой на каждом шаге, вытаскивая его сейчас — пусть даже сам приложил руку к тому, что всё вообще дошло до этой точки. И всё же… Если бы всё упиралось только в спасение малышки, Хван избавился бы от него ещё по дороге на Чеджу. Легко, быстро, не задумываясь — как от пилота. Но нет: вместо этого он привёз Ги Хуна домой. В свой дом. В пространство, которое было явно его — не рабочее место, не временное убежище, а личный уголок. И он заботился о нём. По-настоящему. Ги Хун видел, как тот переживал из-за воспалённых швов, следил за температурой, заставлял есть, чтобы не рухнул. Так не ведут себя люди, которым всё равно. И уж точно так не делают те, кто собирается «исправить ошибку». А ему… ему, чёрт возьми, приятно. Можно было бы списать это на благодарность. На обстоятельства. На то, что он ранен и просто держится за любого, кто рядом. Но нет. Это соседство, эта странная, почти неловкая забота — всё это было приятно. По-настоящему. И в этом-то и была проблема. Ещё вчера он уговаривал себя не приближаться. Не трогать чужие раны, не становиться тем, кто запускает в Хване эту странную «ожившую» часть. Он ведь на такое не подписывался — своих бед выше крыши. Но, похоже, никто его и не собирался спрашивать. Всё уже произошло. И чем сильнее он пытался этому сопротивляться, тем яснее становилось, что к этому вниманию он привык куда быстрее, чем следовало. Давно никто не смотрел на него не как на неудачника, а как на… он даже не находил слова. Во взгляде Ин Хо Ги Хун чаще видел вину, страх — теперь ещё и смятение, какое-то тепло. И всё реже — стену. Никогда — холод. Он весь вчерашний день — между жаром, лекарствами и попыткой уснуть — снова и снова прокручивал в голове всё, что произошло между ними за последние дни, и в какой-то момент поймал себя на одной простой вещи: Хван Ин Хо не был плохим человеком. Тот, кем он стал в Играх — да, но не тот, кем был до того, как это место окончательно изуродовало ему душу. И было странно признавать, что сейчас именно этот человек — тот нормальный, живой Хван — временами прорывался наружу. Почему-то рядом с ним, с Ги Хуном. И вот теперь — эта реакция. Глупая, непроизвольная. Он дёрнулся, как от огня. Ин Хо, конечно, заметил. Закрылся мгновенно. Убрал руку так, будто действительно обжёгся. Ушёл внутрь и, похоже, в себя тоже. Он вполне мог решить, что Ги Хун по-прежнему видит в нём только Фронтмена — холодную маску, кукловода в театре смерти. А ведь это не так. Ги Хун давно разделил их. Фронтмен — тень, тяжёлая, уродливая часть прошлого. Ин Хо — человек перед ним. Тот самый, который сейчас стоит где-то там, наверное, думая, что лучше держаться подальше. Но сон вытащил старый шрам и ткнул прямо в него. Напомнил, что след от маски не исчез. Просто стал бледнее. В голове всплыл тот разговор в кабинете — и признание Ин Хо, что он хочет, чтобы Ги Хун видел в нём человека. Сказать бы это сейчас. Что видит. Что различает. Что не путает. Но всё, что рождалось в голове, звучало нелепо: «Ты не монстр», «Я не боюсь тебя», «Я тебя вижу». Абсурд. Стыдно даже произносить такое вслух. Он передёрнул плечами от холода. Босые ноги совсем окоченели. Пора было заходить. Ги Хун толкнул дверь. Тёплый пол сразу обхватил ступни — резкий, почти болезненный контраст после ночного воздуха. Он прошёл дальше в гостиную: в доме было тихо, только холодильник едва слышно гудел. Из кухни падал мягкий прямоугольник света, освещая часть пола и низкий столик у дивана. Сон двинулся ближе, плед тянулся за ним по полу. Ин Хо стоял у раковины — спиной к нему, руки в карманах куртки, которую так и не снял. Плечи чуть напряжённые, голова опущена. Ги Хун остановился на границе света, потёр шею ладонью и только тогда заговорил. — Ты… не ложился? — спросил он. Голос вышел хриплым. Ин Хо чуть качнул головой, не оборачиваясь. — Ложился. Часа три спал. Ги Хун подошёл ближе, прислонился к косяку. — Не густо. — Нормально, я привык. Сон почесал щёку, глянул на часы на микроволновке — 03:45. — Тебе через пару часов выезжать? Ин Хо кивнул. Движение получилось почти незаметным — больше похоже на механическую реакцию, чем на осознанный ответ. Он не отрывал взгляда от окна: теперь смотрел не вниз, а куда-то сквозь своё отражение, будто там действительно было что-то, требующее внимания. Ги Хун выдохнул, глядя на свои босые ноги, не зная, как начать разговор, как вернуть всё к обычному тону, который был между ними ещё накануне вечером. — Пойду тапки найду, — попытался он. — Выскочил, как дурак. Прям слышу внутреннего врача с твоим голосом. Ин Хо не повернулся, но Сон заметил, как чуть расслабились его плечи. Ги Хун пошёл в спальню, отыскал там тапки и вернулся. Ин Хо уже стоял у столешницы, прислонившись к ней спиной — не закрытый, но всё ещё настороженный. — Кофе будешь? — спросил Ги Хун, стараясь звучать нормально, а не как попытка склеить разбитую вазу. — Потренируюсь хозяйничать в твоем доме. — Можно. — Только покажи, как эта штука работает, а то кнопок много… у меня попроще была в отеле. Ин Хо открыл ящик, достал капсулы, вставил одну и показал две кнопки — какая за что отвечает. Всё спокойно, без резких движений. Ги Хун отметил, что руки у него дрожат чуть-чуть сильнее, чем должны после обычной бессонной ночи. — Понял, — сказал он. — Вторую сделаю сам. Ги Хун подошёл ближе, чтобы сделать вторую кружку, и Ин Хо тут же сделал шаг в сторону. Сон заметил это движение краем глаза, но никак не прокомментировал. Не время. Он нажал кнопку, дождался, пока кофе наполнит чашку, и протянул её Ин Хо. Контакт вышел лёгким, почти незаметным, случайным. Ги Хун сам обратил внимание на то, как их пальцы задели друг друга — значит, и Ин Хо не мог этого не заметить. Но тот никак не выдал реакции: не отдёрнул руку, не напрягся, даже бровью не повёл. Просто принял кружку, будто совсем не заметил касания. И почему-то это дало Ги Хуну небольшое, едва уловимое облегчение. Он взял свою кружку, опёрся бедром о столешницу и снова первым нарушил тишину: — Дом у тебя хороший. Прям видно, что ты здесь… ну, живёшь. Не просто ночуешь. Он сказал это без какого-то особого намёка — просто чтобы разговор снова стал живым, бытовым, нормальным, чтобы вернуть им тоннель привычной коммуникации. Ин Хо чуть кивнул. — Три года уже. — А раньше где? — Снимал квартиру в Сеуле. — А-а... — Ги Хун сделал глоток. Горячо, но приятно. — Понятно. Ненадолго стало тихо. Нужно было просто немного времени, чтобы подобрать подходящие слова. Ги Хун потёр грудь чуть ниже ключицы, поморщившись. Ин Хо, конечно, заметил это сразу. Он всегда всё подмечал — даже когда казалось, что вовсе не смотрит. — Температура снова? — Чуть есть, — не стал врать Ги Хун. Ин Хо наконец посмотрел на него внимательнее, и Сон понял: вот оно, окно, через которое можно вернуть утраченное между ними равновесие. Он поставил кружку, выдохнул и спокойно сказал: — Слушай… раз время ещё есть… может, поменяем мне повязку на руке? Хотя бы её, — он слегка повёл плечом, поморщился. — Там вчера всё выглядело хуже, чем на боку. Если задержишься, опять больше суток пройдёт. Ин Хо чуть нахмурился — едва заметно, скорее от того, что слова застали его врасплох, чем от какого-то несогласия. Он кивнул коротко, признавая, что в этом смысл действительно есть. — Да, стоит посмотреть… — тихо сказал он, уже разворачиваясь. — Правильно. Хван ушёл в ванную за аптечкой, и Ги Хун, проводив его взглядом, заметил, как тот по дороге запустил руку в волосы — небрежно, сбив прядь, скорее по привычке, но в этом жесте было что-то растерянное, будто он собирался привести себя в порядок и всё равно не мог до конца собраться. Сон прошёл в гостиную и сел на диван. Плед соскользнул на колени, и он подтянул его обратно, оставляя левую руку свободной. Через минуту вернулся Ин Хо, сел рядом — не вплотную, но и не дальше обычного. Ги Хун протянул ему руку из-под пледа и сам закатал рукав пижамной рубашки выше локтя. На секунду завис — тело снова вспомнило, как он дёрнулся на крыльце от ледяного прикосновения. Он мельком подумал, что опять напряжён, и чуть качнул головой, отгоняя это дурацкое ожидание. Ин Хо положил пальцы ему на руку чуть ниже локтя — там, где можно было удержать, не задев старую повязку. Осторожно, гораздо мягче, чем обычно. Так, словно действительно не хотел причинить ни малейшего дискомфорта своим прикосновением. Ги Хун же выдохнул, коротко, почти с облегчением. — Руки… у тебя тёплые, — сказал он вслух, сам удивившись, что озвучил эту мысль. — На крыльце ледяные были. Ин Хо несколько секунд молчал, не поднимая глаз. Просто продолжил разбирать старую повязку — аккуратнее обычного, медленнее. — Ты отпрянул не только из-за того, что рука была холодной, — сказал он наконец. Голос не звучал обвиняюще — просто констатация факта. Ги Хун хотел рефлекторно соврать — сказать, что да, только из-за этого. Так было бы проще всего всё сгладить, ничего не объясняя… но вместо этого выдохнул: — Нет. Не только из-за этого. Он вполне мог остановиться на этом. Провести перевязку в тишине или свернуть разговор в безопасную сторону. Сон можно было оставить при себе. Он уже почти сделал это — почти. Но Ин Хо сам нарушил паузу, спокойно, как будто обсуждал что-то обыденное: — Не скажу, что удивлён своим присутствием в твоих кошмарах. Ги Хун поднял взгляд. Не ожидал такой прямоты, тем более сейчас. И именно поэтому почувствовал, что отступать глупо, иначе этот шаг назад только закрепит между ними то самое напряжение, которое нависло после крыльца. Он коротко выдохнул, собираясь с мыслями, и сказал: — Там… — слова пришлось буквально вытаскивать, — там Фронтмен столкнул меня. С того столба. В финале. Ин Хо замер — едва заметно, но достаточно. Пальцы на пластыре чуть напряглись. Глаза он так и не поднял. И Ги Хун продолжил, раз уж начал: — Рука была ледяная. Точно как тогда, когда ты… — он осёкся, но всё же договорил: — когда ты на крыльце коснулся. И во сне он снял маску. Сказал, что я ошибка. Что вообще не собирался меня спасать. И что привык свои ошибки исправлять. Ин Хо заговорил не сразу. Когда заговорил — голос был ровный, слишком ровный: — Он, значит? Ги Хун моргнул, чуть сбитый с толку. Только сейчас дошло, что, рассказывая сон, он говорил о нём — о Фронтмене, не об Ин Хо. Будто это и правда были разные люди, даже там, где маска уже была снята. Ин Хо продолжил тем же спокойным тоном: — Раз ты так среагировал… выходит, во сне я был очень убедительным. Ги Хун коротко хмыкнул — нервно, даже не пытаясь это скрыть. — Ну… ты в целом умеешь быть убедительным. Повернуть это в шутку не получилось. Ин Хо это понял. Помолчал ещё немного и сказал: — Если бы я правда считал всё это ошибкой… или чем-то, о чём пожалел… — он едва заметно качнул головой. — Ничто не мешало бы мне исправить это задолго до поездки на Чеджу-до. Ги Хун сглотнул. Ответ вышел без колебаний: — Я это понимаю, — он отвернулся, поправляя край пледа, хотя тот и так лежал ровно. — Для тебя выстрелить в человека… как нечего делать. Даже в знакомого. Ин Хо поднял взгляд. Эти слова явно зацепили его сильнее, чем он хотел показать — лицо почти не изменилось, но Ги Хун уловил едва заметное напряжение. — Ты тоже не святой, Сон. — До тебя мне далеко, — пробормотал Ги Хун, чуть сжав пальцами край пледа. Вышло тише, чем он планировал; его задело, что Ин Хо не согласился, а парировал. Ин Хо коротко усмехнулся — без тени улыбки в глазах: — Поверь, быть «далеко» от меня — не самое плохое место. Он отвёл взгляд, закрывая тему, но через секунду добавил, уже тише: — Потерпи ещё пару дней. Мы разъедемся кто куда, и я исчезну. Надеюсь, и из твоих кошмаров тоже. Ги Хун резко поднял глаза. — Плохо ты слушаешь. Не ты источник. Ин Хо лишь тихо выдохнул, почти беззвучно. — Это детали. Твоя психика цепляется за того, кто оказался рядом. Пытается вылепить что-то хорошее, чтобы было легче выносить происходящее. Но это иллюзия. Во всём хорошем, что ты там… дорисовал, меня нет. Ги Хун нахмурился, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось. — С чего ты решил, что я что-то дорисовываю? — Твой сон всё сказал, — произнёс он ровно, даже не пытаясь смягчить. — Во сне тебя столкнул я. Не какой-то «Фронтмен». Я. Он поднял взгляд — прямо, не прячась за привычной отстранённостью. И когда их глаза встретились, Ги Хун на секунду сбился: в этом взгляде не было ни злости, ни попытки обвинить. Только жёсткая, честная ясность… и усталость, которую Ин Хо уже не мог скрыть. — Ты рассказываешь это так, будто там был кто-то другой. Но там был я. И убивал, как «нечего делать», тоже я. Какая бы маска ни была на лице в тот момент. Ги Хун прикрыл глаза на секунду. — Это был чёртов сон, — сказал он устало. — Сны иногда точнее реальности, — заговорил Ин Хо после короткой паузы. — Они убирают оправдания. Оставляют только суть. Он пригладил края пластыря — движения были аккуратные, но жёстче, чем обычно. В какой-то момент пальцы просто остановились — короткая, чуть затянувшаяся пауза, как если бы мысль сбила движение на полпути. — И суть в том, — продолжил Ин Хо, не поднимая глаз, — что если бы не мой брат… я бы не нажал тогда на кнопку. И ты бы упал. В реальности, не во сне. Ин Хо больше ничего не сказал. Взял бинт, закрепил край — точно, без лишних движений. Потом собрал в одну кучку всё, что осталось после перевязки, и защёлкнул крышку аптечки чуть резче, чем стоило бы. Он двигался спокойно и точно, но в этой аккуратности чувствовалась поспешность — желание не задерживаться здесь ни на секунду дольше. Поднялся, взял аптечку и вышел из комнаты. Ги Хун так и остался сидеть на диване. Смотрел на свою перевязанную руку и никак не мог заставить мысль оформиться во что-то понятное. Он просто сидел, пытаясь понять, что вообще можно сказать после такого. Дар речи действительно пропал. Только глухая тяжесть внутри и тишина, в которой слышно было, как стучит собственное сердце. Шум воды из ванной вернул Ги Хуна к реальности — по всей видимости, Ин Хо не собирался больше ложиться. За те два года, что Ги Хун охотился на создателей Игр, развернув штаб в мотеле «Pink», его собственный сон стал чересчур чутким. Последствия пережитого, помноженные на крепнущую паранойю, заставляли его просыпаться от малейшего шороха, будь то крыса или просто сквозняк в пустых коридорах. Ну и, конечно, кошмары. Фронтмен был их неотъемлемой частью. Мысленно возвращаясь в свои первые Игры, Ги Хун даже не мог толком припомнить, когда он успел увидеть фигуру в чёрной маске, чей образ так крепко вцепился в подсознание. Единственная прямая их встреча произошла в лимузине после финала, но там его глаза были перевязаны плотной тканью — ни малейшего шанса что-либо разглядеть. Тогда, несмотря на измотанность, ранения и полное опустошение, все чувства Ги Хуна разом обострились, будто компенсируя невозможность видеть. Сон отчётливо помнил прохладный воздух, всплеск и шипение игристого напитка в бокале, лёгкий шелест одежды и скрип кожаной обивки сидений. И голос. Спокойный, безэмоциональный, словно Фронтмен зачитывал заранее приготовленный текст прямо с бумажки. Возможно, тёмный силуэт успел лишь на мгновение мелькнуть среди цветастых кукольных декораций — и этого хватило, чтобы врезаться в память намертво. Вспоминая те дни, Ги Хун не удержался от горькой усмешки. Гораздо проще было считать Фронтмена безликим воплощением всего плохого, что есть на свете. И даже, когда маска была снята — списать всё на очередную изощрённую игру по заветам О Иль Нама. Игнорировать этот взгляд напротив — слишком живой, слишком настоящий, слишком... человеческий. Ведь какая разница, если завтра всё закончится? Тяжело вздохнув, Ги Хун откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза. За эти несколько дней слишком многое успело перевернуться с ног на голову. Но самое худшее то, что несмотря на все свои внутренние протесты, Сон ощущал что-то до боли похожее на ответственность. Да, он этого не хотел. Да, он не подписывался. Но сейчас наблюдать, как Ин Хо вновь пытается спрятаться за уже метафорической маской отчуждения — почти физически больно. Это сбивало с толку, раздражало, но это было. Ощущалось слишком явно, чтобы просто отмахнуться. Когда шум в ванной стих, Сон открыл глаза и приподнял голову. Взглянув на смятые одеяла на полу, он не мог отделаться от размышлений о том, что же выгнало самого Хвана на улицу посреди ночи. Они не так много времени провели под одной крышей, но всё же — раньше за ним подобного не наблюдалось. Ему... тоже что-то приснилось? Это объясняло то, как быстро Ин Хо всё понял ещё на крыльце. Стыд за свою непреднамеренную реакцию вспыхнул с новой силой. Какой же я идиот... Ин Хо показался в гостиной, одетый уже не по-домашнему. Волосы чуть влажные, несколько прядей неряшливо падали ему на лоб, но сейчас Хвана это будто совсем не беспокоило — он явно не собирался задерживаться дольше необходимого. Не глядя на Ги Хуна, он склонился к своему спальному месту и начал сворачивать одеяла, аккуратно собирая их в плотный рулон. Сон наблюдал за почти механическими движениями рук Ин Хо и еле удержался от смешка. Видимо, тяга к порядку всегда будет сильнее неловкости. — Сбегаешь? — всё же сорвалось с языка беззлобное замечание. Хван на секунду замер, словно забыл, что находится в доме не один. Затем он выпрямился и, наконец, встретившись взглядом с Ги Хуном, ответил абсолютно буднично, без малейшего намёка на внутренний раздрай: — Не люблю опаздывать. Особенно на самолёт. И прежде, чем Сон успел решить для себя, был ли в этой фразе двойной посыл, Ин Хо уже стоял у входных дверей, обуваясь и накидывая куртку. — Надеюсь, это работает в обе стороны, — проворчал Ги Хун, стараясь держать голос ровно, словно он говорил о погоде. — Ожидание в неизвестности — такое себе занятие. Ин Хо застегнул куртку, проверил карманы и только потом взглянул на Сона. — Я же сказал, — произнёс он так, словно объяснял прописные истины непоседливому ребёнку. — Я вернусь в любом случае не позднее полуночи. Просто постарайся не делать глупостей. В иной ситуации Ги Хун, быть может, и сказал бы что-нибудь колкое в ответ на последнее предложение, но сейчас ему совершенно не хотелось завершать разговор на враждебной ноте, поэтому он просто ответил: — Как скажешь. Ты тоже осторожней там, Хван. В ответ Ин Хо лишь одарил Сона нечитаемым взглядом, коротко кивнул и вышел за дверь. Через секунду послышался звук удаляющихся шагов, приглушённый шум мотора автомобиля и шорох гравия под колёсами, а затем — тишина. Какое-то время Ги Хун смотрел перед собой, думая, пойти ли ему поспать ещё пару часов или уже не стоит. Время слишком раннее, за окном только начинало светлеть — день предстоял длинный. Перспектива длительного нахождения в четырёх стенах не вызывала восторга, пусть этот дом и был куда уютнее стерильного пентхауса в Каннаме. Ги Хун вообще не помнил, когда он в последний раз мог в полной мере ощутить себя дома. Пожалуй, это чувство было навсегда утеряно, когда он, едва держась на ногах, шагнул в пугающе мёртвую тишину крохотной квартирки в Санмундоне три года назад. «Мама… Я дома…» Ведь если бы… Если бы он не опоздал. Если бы эти деньги, омытые кровью четырехсот пятидесяти пяти человек тогда спасли всего одну больную женщину — стал бы он так отчаянно бороться с Системой? А стал бы Ин Хо её частью? От этих мыслей в груди неприятно заныло. Так, что боль от швов ушла на второй план. Ответ на вопрос был предельно прост и сложен одновременно. Но какая теперь разница? Они оба здесь, в бегах от последствий собственных же решений и ошибок, мучимые кошмарами — каждый своим. Сон вновь взглянул на свою руку, перебинтованную тем самым человеком, который ещё недавно был готов наблюдать за его смертью в финале. Тем, что накануне дал ему кинжал и практически попросил выжить. И теперь от визита Ин Хо на материк зависело, если не всё, то многое, в то время, как сам Ги Хун мог просто ждать и «не делать глупостей». Сон фыркнул, вспомнив это нелепое наставление. Довольно забавно, что Ин Хо всё ещё ждёт с его стороны каких-то необдуманных импульсивных поступков. Либо просто предостерегает по привычке. Стоило бы выйти наружу, как минимум, в ближайший магазин. Та поспешная затяжка половиной последней сигареты, наглым образом украденной из пальцев Хвана, не принесла должного облегчения. Да и когда Сон ещё сможет побывать на Чеджу-до? Возможно, никогда. Надо использовать возможность насладиться оазисом спокойствия после шумного Сеула и перед… Ги Хун пока не был уверен, перед чем именно. Америку он видел разве что по телевизору в новостях и кино, но что-то внутри подсказывало — едва ли в Лос-Анджелесе спокойнее. Сон потёр ладонями лицо. Думать об этом было всё ещё странно и непривычно. Чуть больше недели назад он, как одержимый, планировал добраться до организаторов Игр, чтобы остановить это безумие раз и навсегда. А теперь бывший Фронтмен латал его раны, укрывал от своих работодателей и серьёзно рисковал ради того, чтобы он смог сесть в чёртов самолёт и воссоединиться с дочерью. Следующие несколько часов Ги Хун провёл в спальне: подремал, полистал книгу, оставленную Хваном. Когда за окном окончательно рассвело и комнату заполнил тот особый утренний свет, он выбрался из постели, переоделся в уличное и взял из дорожной сумки немного наличных. Тихо выругавшись на отсутствие телефона, Сон прошёл к двери, отыскал ключ, о котором говорил Хван, и сделал неуверенный шаг за порог. Осенний воздух встретил прохладой — влажной, чуть солёной, с запахом земли после ночи. Он задержался на крыльце на пару секунд, оглядел двор: свет от фонарей уже давно погас, дорожка блестела местами от росы, кусты у забора чуть шелестели от слабого ветра. Он спустился по извилистой дорожке, прошёл мимо беседки и вышел на тропинку, ведущую к дороге. По левую сторону начинался участок Хе Сон — традиционный дом с низкой крышей и аккуратно подстриженным кустом у калитки. Утреннее солнце било прямо в глаза, отражаясь от чёрного камня, и Ги Хун на миг прищурился. И тут же услышал: шур-шур-шур. На том самом участке старушка с неожиданной ловкостью орудовала битчжару. Соломенная метла злобно хлестала по плитам, поднимая облачка красноватой пыли и мелкие листья мандаринов. Движения были резкие, точные, будто она не двор мела, а вела бой с невидимым врагом. Она явно заметила его ещё до того, как он вышел за калитку: метла замерла на полувзмахе, солома застыла в воздухе. Бабушка выпрямилась — спина хрустнула, но лицо осталось каменным. Потом она повернулась к нему. Ги Хун невольно замер на месте. Она смотрела прямо, не мигая, чуть наклонив голову. Тихо цокнула языком — коротко, отчётливо, словно мысленно заключила: «Так вот ты какой». Битчжару в её руках медленно опустилась, но не коснулась земли: старушка всё ещё держала её на весу, словно оружие. В золотом облаке пыли, подсвеченном солнцем, она выглядела маленькой, но абсолютно непобедимой хозяйкой всей этой улицы, и Ги Хун вдруг понял: сейчас начнётся допрос, и отмолчаться не получится. — Один? — спросила она громко. — А Ин Хо где? Ги Хун машинально провёл ладонью по воротнику куртки — жест вышел чуть неловким под её внимательным прищуром. — Уехал на материк. По делам. Хе Сон кивнула — коротко, деловито, но по выражению лица было видно: отметила для себя, взяла на заметку. — Гулять пошёл? — спросила она уже мягче. — Не потеряйся. Обратно пойдёшь — загляни. Тощий какой, поесть приготовлю. Ги Хун вежливо поклонился. — Спасибо. Посмотрю по времени. Он сделал пару шагов, но обернулся: — А магазин где ближайший? Хе Сон щёлкнула языком — не раздражённо, скорее в духе «ну что ж ты сразу не спросил». — Прямо иди до перекрёстка, потом направо. Маленькая лавка будет слева от почты. Не пропустишь. — Понял. Спасибо. — Иди, иди, — она снова взялась за метлу. — Утро хорошее. Голова проветрится. Ги Хун шёл по узкой дорожке, и с каждым шагом воздух будто становился гуще, слаще. Влажная прохлада смешивалась с запахом мандариновых корок, которые кто-то вчера жёг в очаге, и с чем-то ещё: тёплым, земляным, живым. Голова, которая ещё утром тянула тяжестью и не давала собраться, потихоньку отпускала. Он поднял глаза и замер на секунду. Халласан. Гора возвышалась прямо перед ним, огромная, спокойная, с мягкой шапкой облаков на макушке. В утреннем свете её склоны были тёмно-зелёными, почти чёрными, а выше, где начинались скалы, отливали фиолетовым. Ги Хун никогда не видел ничего подобного. В Сеуле горы были где-то там, за небоскрёбами, за смогом, за вечной спешкой. А тут она просто была. Стояла. Дышала. По бокам дороги мандариновые деревья тянулись ровными рядами, листва блестела, будто её только что вымыли. Спелые плоды светились на солнце, как маленькие фонарики. Он невольно протянул руку и коснулся одного: кожура была тёплой, шершавой, пахла так сильно, что в горле защипало от неожиданности. Всё вокруг было слишком настоящим. Каменные заборы, сложенные без раствора, чёрные, как уголь. Маленькие домики с крышами из черепицы, на которых рос мох. Где-то вдалеке лаяла собака, и звук разносился так чисто, будто воздух сам его нёс. Даже ветер был другой: не сеульский, холодный и злой, а мягкий, ленивый, словно обнимал за плечи. И только тогда он заметил, что давно не чувствовал себя так спокойно. Он шёл и не мог надышаться. Забыл, что предплечье ноет. Забыл, что несколько часов назад сидел напротив Ин Хо и пытался понять, кто из них больше сломан. Забыл даже про Игры, хотя обычно они сидели в голове постоянным фоном, как шум в ушах. Здесь не было шума. Только птицы. Только ветер. Только запах мандаринов и далёкий гул моря, которое он пока не видел, но уже чувствовал где-то за спиной. Он остановился посреди дороги, закрыл глаза и просто вдохнул. Глубоко. И впервые за очень долгое время в голове стало тихо. Не пусто, а именно тихо. Как будто кто-то выключил старую пластинку, которая крутилась годами. Ги Хун открыл глаза и улыбнулся, сам того не замечая. Маленькая, кривая улыбка, но настоящая. Вот бы остаться здесь навсегда. Внезапно мелькнула мысль в голове. И тут же, будто в ответ, где-то высоко на склоне Халласана крикнула птица, звонко, свободно. Он пошёл дальше. Дошёл до перекрёстка, свернул направо, как сказала Хе Сон. Улочка была узкая, чистая, вдоль тротуара в кадках стояли молодые мандариновые деревца. Справа маленькая почта, слева небольшой магазинчик с ярко-жёлтой вывеской и древней рекламой мороженого на стене. Он толкнул дверь, звякнул колокольчик. Внутри пахло кофейными зёрнами, стиральным порошком и чем-то сладким. У кассы стояла девчонка лет двадцати, в синем фартуке с логотипом магазина. Когда Ги Хун вошёл, она подняла голову и замерла на секунду — посмотрела так, будто в деревню зашёл инопланетянин. Он кивнул, коротко и вежливо. — Доброе утро. — Доброе утро… — ответила она чуть растерянно. Ги Хун подошёл к стойке и взял две пачки сигарет. Сначала свою — «This Plus Red», те самые, от которых горло сразу обжигает, но зато чувствуешь, что куришь. Потом, чуть подумав, взял вторую, уже привычную за последние дни — «This Original». Именно такие курил Ин Хо. Ги Хуну сначала они казались слишком мягкими, но потом он просто перестал замечать разницу. Теперь даже вкус был своим. Положил пачки на прилавок. Девчонка посмотрела ему в лицо и сразу прищурилась: — Вас раньше здесь не видела. Не местный, да? — В гостях, — ответил он. — У Хвана Ин Хо остановился. Щёки девчонки мгновенно вспыхнули. Она быстро отвела взгляд и начала нервно поправлять пакеты. — А… у господина Хвана? — переспросила она. — А он когда приехал? Я что-то не видела… — Позавчера поздно вечером. — Понятно… — она смущённо улыбнулась. — Передайте ему привет, ладно? И скажите, чтобы зашёл как-нибудь… поздороваться. Ги Хун едва заметно приподнял бровь. Ну надо же. Поклонница, что ли? — Он часто заходит? — спросил он, не удержавшись. — Ну… не то чтобы часто. Раз в неделю, может. Но всегда такой вежливый, спокойный… — и совсем тихо добавила, — и красивый… Последнее слово почти утонуло в звуке сканера. Ги Хун хмыкнул про себя. Он почти увидел эту картину: Ин Хо молча кладёт на прилавок пачку сигарет, расплачивается, коротко кивает и уходит, даже не улыбнувшись. И вот этого сухого «спасибо» и одного взгляда хватает, чтобы у девчонки щёки горели. Что за молодёжь пошла? Парней своего возраста тут, что ли, совсем нет? От этой мысли внутри неприятно кольнуло: а вдруг и его Га Ён когда-нибудь будет так же краснеть из-за какого-нибудь угрюмого, потрёпанного мужика лет под пятьдесят, от которого за километр несёт проблемами? Даже думать об этом не хотелось. Взгляд упал на прилавок у кассы. Там стояла аккуратная пирамида коробок «Pepero»: шоколадные, миндальные, классика. Ги Хун нахмурился. Он совершенно потерял счёт дням. А тут, оказывается, уже выставили эти чёртовы палочки. Значит, одиннадцатое ноября либо сегодня, либо завтра. Праздник, который он считал детской ерундой и маркетинговым разводом, а школьницы и студенты воспринимали как второй День святого Валентина. И всё-таки рука сама потянулась. — И вот эту, — он кивнул на обычную коробку с классическими. Девчонка просияла так, будто он ей купил цветы. — О-о, берёте к празднику? — спросила она с лукавой улыбкой. — С дамой приехали, да? Я думала, взрослые вообще этот день игнорируют… Хотя чего такого, просто внимание, приятно же. Ги Хун фыркнул, коротко и привычно. — Правильно думала. Полный идиотизм, — буркнул он, но уголки губ всё-таки дрогнули. — Просто палочки вкусные. Девчонка рассмеялась, звонко и весело. — А, ну тогда понятно! Тоже хороший повод, — сказала она, пробивая коробку. — Любите сладкое? Господин Хван вот никогда сладкое не берёт. Ги Хун хмыкнул, слегка улыбнувшись: — Похоже на него. — Он всегда берёт одно и то же, — подтвердила она и тут же смутилась от собственной болтливости. — Привычка, наверное. — Похоже, да, — тихо повторил Ги Хун, взял пакет и кивнул. — Спасибо. Привет передам. Девчонка поклонилась, уже совсем красная. — Приходите ещё! Дверь звякнула за спиной. Ги Хун вышел на улицу — солнце снова ударило в лицо. Домой идти пока не тянуло: там ждали тишина, диван и мысли, которые он наконец-то смог отогнать. Он сунул руки в карманы куртки, чуть прищурился и пошёл дальше по улочке, просто куда глаза глядят, лишь бы не возвращаться за каменный забор раньше времени. Ги Хун шагал по тропинке, не особо следя за направлением. Асфальт под ногами был неровный, местами потрескавшийся от корней деревьев, а по бокам тянулись низкие каменные заборы, за которыми иногда мелькали огородики с капустой и редкими мандариновыми деревцами. Он просто шёл, позволяя ногам нести себя дальше от магазина, от дома, от мыслей, которые могли вернуться в любой момент. Улочка сузилась, потом перешла в грунтовую дорогу, свернула за поворотом между зарослями хурмы — и неожиданно открылся вид на небольшой склон. Среди зелени, почти незаметно, приютился маленький храм: низкий, серый, будто вырос прямо из чёрного вулканического камня Чеджу. Это был «Хоынса», как гласила выцветшая деревянная табличка у простых ворот. Он остановился. Тут не было даже резных львов, просто две потемневшие деревянные створки, слегка приоткрытые. Давно я не был в храмах. Тысячу лет, наверное. Мать была буддисткой — не фанатичной, но ходила в храм по праздникам, жгла благовония дома, иногда молилась перед маленьким алтарём с фигуркой Будды. Он сам никогда не вникал: верил, что жизнь — это лотерея, а не карма или перерождения. Но сейчас, глядя на этот скромный дворик, почувствовал странный укол — будто мать стоит где-то рядом, и тихо вздыхает: «Опять ты, сынок, всё усложняешь». Ги Хун переступил порог. Внутри было прохладно, воздух густой от аромата сандаловых палочек и старого дерева. Главный зал был совсем небольшим, почти домашним: низкие балки, потемневшие от времени, простая черепичная крыша. Перед ним — крошечный дворик с одним старым колоколом, который едва покачивался на ветру. Вокруг — несколько каменных статуй, поросших мхом, и ни души, кроме пожилой женщины в сером, которая тихо подметала листья у боковой постройки. Он прошёл дальше, ступая тихо, боясь нарушить эту тишину. Внутри горели три свечи перед небольшой позолоченной статуей Будды — простой, без пафоса, с поднятой в жесте благословения рукой. Ги Хун опустился на колени на выцветшую жёлтую циновку, не зная, что делать дальше. Просто сидел, глядя на пламя. В груди что-то шевельнулось — воспоминание о матери. Она умерла три года назад, от осложнений диабета. А он… он винил себя. Достаточно, чтобы это жгло внутри. Из-за его долгов, из-за бесконечных ставок, он отказался от их медицинской страховки. Воровал у неё деньги из кошелька, с карточки, даже из той копилки на «чёрный день». И в моменте не было стыдно — адреналин перекрывал всё. А потом, когда она слегла и ей срочно нужна была помощь, денег не оказалось. И он вернулся в Игры, из которых их так великодушно отпустили после «честного голосования»… Она умерла дома, на полу, в одиночестве, пока он запоздало пытался что-то исправить, сражаясь за выживание против некогда близкого друга. Глаза защипало. Ги Хун сжал кулаки, глядя на статую. Прости, мама. Если ты где-то есть… прости. Он не молился — просто сидел, чувствуя, как тишина маленького деревенского храма обволакивает, смягчает эту вину, но не стирает. Здесь, в этом покое, с лёгким дымом благовоний и далёким шумом моря, казалось, что мир на миг остановился. Только он и эта тихая грусть. И вдруг мысль перескочила на Ин Хо. Его мать тоже где-то здесь, на Чеджу. Не в этом маленьком храме, конечно, — тут и жить-то негде, — но в одном из тех, что раскиданы по острову. Живёт при обители, молится, помогает… существует в своём мире. Ги Хун помнил ту их ночь: как Хван сказал, что не поехал к ней, потому что не знал, что сказать. «Спасибо, что выбрала Будду вместо ребёнка?» — прозвучало тогда иронично, но боль оттуда никуда не делась. И больше ничего. Ни попыток встретиться. Ни попыток понять. Просто факт, от которого Ин Хо держался на расстоянии. Ги Хун смотрел на статую, и подумал: его собственную мать уже не вернуть, ничего не исправить — поздно. А у Ин Хо ещё есть эта дверь, которую он так и не открыл. Живая, настоящая, совсем рядом. И, может быть, он уже не знает, как к ней подойти, или боится, что там окажется пустота… но шанс всё равно есть. Пока кто-то жив — всегда есть. Но слушать он его, конечно, не станет. И правильно. С какой стати вообще лезть к человеку с такими советами? Трогать то, что и без того кровоточит. Хван и так с каждым днём будто рассыпался на глазах — и от этого у Ги Хуна у самого почва иногда уходила из-под ног, сбивая с толку и поднимая какие-то слишком живые чувства к человеку, которого он ещё пять дней назад ненавидел до дрожи. И лезть туда ещё раз… да кто он ему такой? Раздражающий фактор, из-за которого Хван снова потеряет опору. Так что эту мысль можно было спокойно оставить при себе. Он поднялся, ноги чуть затекли. Поклонился статуе — неловко, по привычке, как мать учила в детстве. Вышел во двор, вдохнул свежий воздух, пахнущий хвоей, мандаринами и морем. Пора возвращаться. Ги Хун вышел из ворот Хоынса и уверенно пошёл вниз по склону: «магазин же где-то здесь, налево и потом прямо». Но тропинка, по которой он шёл утром, будто исчезла. Вместо неё — развилка, потом ещё одна, узкие дорожки между каменными заборами и мандариновыми рощами. Он свернул туда, где, казалось, должен был быть поворот к главной дороге, но через пять минут понял: всё, заблудился окончательно. Он плутал минут сорок: то выходил к чьему-то огороду, то к заброшенному сараю, то к узкой асфальтированной дороге, которая уходила совсем не туда. В конце концов остановил женщину на велосипеде с корзиной мандаринов и спросил, как выйти к магазину у почты. Та, не задавая лишних вопросов, махнула рукой: «Идите прямо, потом за большим камнем налево, потом снова прямо до перекрёстка». Он поблагодарил и пошёл. Минут через пятнадцать действительно вышел к знакомому жёлтому фасаду магазина, а оттуда уже легко нашёл дорогу к дому Ин Хо. Солнце уже поднялось высоко, но воздух всё ещё был свежий, с лёгкой прохладой, которая пробиралась под куртку. Ги Хун шёл по грунтовке, чувствуя, как после бессонной ночи и долгой ходьбы ноют швы и тяжелеют ноги. В голове крутилась одна мысль: скорее бы дойти, снять ботинки, съесть хоть один из тех кимпабов, про которые Ин Хо говорил вчера, и завалиться на кровать — поспать часик-другой. Но когда он свернул к участку, у калитки соседнего дома снова стояла бабушка Хе Сон. Теперь она не мела двор, а развешивала на верёвке мелкие полотенца и носки, аккуратно встряхивая перед тем, как приколоть деревянной прищепкой. Увидев его, она тут же отложила корзину и выпрямилась. — Эй, городской! — крикнула она громко и весело. — Нагулялся, наконец? Лицо уставшее, точно голодный, как волк! Заходи, нечего там стоять, я тебе хемультан уже сварила, пока ты по горам шастал. Специально побольше рыбы положила, на Чеджу без рыбы обед не обед! Ги Хун открыл было рот, чтобы отказаться: мол, спасибо, я дома поем, не стоит беспокоиться, — но Хе Сон уже махнула рукой так решительно, будто он уже согласился. — Не обижай бабушку! Не рамён же сухой жевать, зайди поешь по-человечески, а то бледный и больной на вид, смотреть страшно. Я всё равно для двоих наготовила, пропадёт же! И он пошёл. Потому что отказаться было невозможно, а ещё потому, что в голове мелькнуло: вдруг она что-нибудь расскажет про Ин Хо. Хоть пару слов, хоть какую-то мелочь, которую тот сам никогда не скажет. Двор Хе Сон был таким же уютным и упорядоченным, как и у Ин Хо: базальтовые плиты под ногами, низкий каменный заборчик, отделяющий огород с капустой и парой мандариновых кустов, и веранда с деревянными столбами, на которых висели сушёные травы. В воздухе стоял запах варёной рыбы и перца — такой домашний, что невольно вспоминалась мать и её кухня в старой санмундонской квартире. — Заходи, заходи, не стесняйся, — сказала Хе Сон, семеня впереди. У порога уже открыла сетчатую дверь и придержала её ладонью. — Обувь сними там же. Ги Хун разулся, ступил на тёплый деревянный пол — не такой современный, как у Ин Хо, но чистый, отполированный годами. Дом внутри был маленьким, но светлым: низкие потолки, бумажные ширмы вместо стен, и в центре гостиной — низкий столик на полу, окружённый подушками. Хе Сон уже суетилась: расстелила чистую скатерть, поставила глиняные миски, разложила палочки и ложки, достала из холодильника банку холодной кимчхи и маленькую сковородку с жареной мелкой рыбёшкой, от которой шёл пар и аромат, способный разбудить аппетит даже у умирающего. — Садись на подушку, городской, — скомандовала она, указывая на место напротив себя. — А то стоишь, как в гостях. Здесь все свои. Ги Хун опустился на колени, устроился поудобнее — швы напомнили о себе лёгким покалыванием, но он не подал виду. Старушка налила ему полную миску хемультана: густой бульон с кусками скумбрии, редькой, зелёным луком и красным перцем, который окрашивал всё в аппетитный оранжевый оттенок. Рядом поставила рис в маленькой чашке и пару банчанов — маринованные овощи и жареную рыбу. — Ешь, пока горячее, — сказала она, садясь напротив и подпирая щёку ладонью. Глаза у неё были хитрые, как у лисы из старой сказки, и Ги Хун сразу почувствовал: это не просто обед. Это допрос под видом заботы. Он взял ложку, зачерпнул суп — обжигающий, солоноватый, с лёгкой кислинкой от редьки и остротой перца, которая сразу разогнала усталость. Вкус был таким насыщенным, что он на секунду даже перестал замечать боль в боку и руке. — Вкусно, — пробормотал он искренне. — Спасибо большое, хальмони. Хе Сон довольно кивнула, но не стала есть сама — просто смотрела, как он ест, и вдруг спросила: — А как тебя звать-то, городской? Я Хан Хе Сон, но ты, небось, уже знаешь. А ты? Ги Хун проглотил кусок рыбы, вытер рот салфеткой, которую она подсунула. — Сон Ги Хун. Просто Ги Хун зовите. — Ги Хун, — повторила она, кивая, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Простое, надёжное. Как у моего покойного мужа. Надеюсь, духи хорошо к нему там относятся. Ешь, ешь, не стесняйся. Она подождала, пока он возьмёт ещё ложку, и как бы между делом добавила: — А молчун-то твой, Ин Хо… — Хе Сон прищурилась. — Говорит, вы коллеги. Давно вместе работаете? Он ведь никогда не рассказывает, где служит. Приедет, помолчит, как рыба, поживёт тут месяцами, потом уедет куда-то ненадолго — кто его знает куда — и снова обратно. Что ж у него за работа такая, что он больше здесь торчит, чем там? Ги Хун замер с ложкой у рта. Суп капнул обратно в миску. Коллега? Он ожидал чего угодно — «знакомый»,«человек, которому помогаю», даже «друг», — но коллега? Это слово ударило, как пощёчина. Последняя «работа» Ин Хо, о которой он знал, — Игры. Фронтмен в маске, надзирающий за мясорубкой из долгов и смерти. А до того — коп, но это было давно, и сейчас он никак не мог быть в полиции, если живёт на Чеджу большую часть года, прячась от мира. Коллега по чему? По выживанию? По несчастью? Слово звучало почти как издёвка, но — странное дело — злость не поднялась. Тот Ин Хо, которого Ги Хун успел увидеть за последние дни, совсем не походил на человека, который специально выбирает такие слова, чтобы поддеть или уколоть. Скорее всего, он просто сказал первое, что пришло в голову, лишь бы быстрее уйти от разговора. Вот только теперь это висело в воздухе, и бабушка смотрела выжидающе, с той же хитрой улыбкой. — А… коллега? Он так сказал? — переспросил Ги Хун, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Быстро зачерпнул суп ложкой и проглотил — не столько ради вкуса, сколько чтобы выиграть секунду. Хе Сон цокнула языком. В её глазах мелькнуло то самое удовлетворение, будто она только и ждала, когда он поведётся на удочку. — Ага, коллега. И всё. Буркнул, суп забрал и ушёл. Сказал, что ты простыл, я тебе перца побольше подсыпала. Вкусно было? Полегчало, раз гулять пошёл… хотя вид у тебя, конечно, так себе. Дохлый и бледный, — она придвинула тарелку с рыбой ближе, строго посмотрев. — Ешь. Ги Хун подчинился. Сопротивляться было бессмысленно. — Так кем вы трудитесь? — продолжила она уже буднично, как будто разговор шёл о погоде. Он поперхнулся, глядя в миску, и в голове сразу закрутилось: правду говорить нельзя, но и врать слишком нагло — тоже. Бабушка явно не глупая, фальшь схватит моментально. Коллега… Чёрт, Ин Хо, мог бы и предупредить. — Он… это… Фронтмен, — начал Ги Хун и сразу понял, что слова сами свернули в сторону, откуда сложно будет вернуться. — Ну… ведущий, если по-простому. Хе Сон моргнула. — Ведущий чего? — …свадеб, — выдохнул он, уже мысленно хватаясь за голову. — Это вообще его фирма. Летом заказов полно — он там почти живёт. А зимой… ну, зимой только на самые крупные мероприятия выезжает, по запросу. И тут же торопливо подхватил: — А я у него водитель. В той же конторе. Машины гоняю, гостей развожу. Ничего особенного. Слова вышли скомканными, но звучали достаточно правдоподобно — по крайней мере, он на это очень рассчитывал. И врал-то он не сильно: про себя сказал чистую правду, а про Ин Хо… ну, просто слегка сменил сферу деятельности. Ведущий же? Чтоб его. Хе Сон посмотрела на него долгим взглядом, потом вдруг расхохоталась — звонко, до слёз. — Ведущий?! Ин Хо?! — она хлопнула себя по колену. — Да он двух слов связать не может, когда я его про погоду спрашиваю! Какой из него ведущий! Ги Хун почувствовал, как потеет спина — не от супа, а от этого аккуратного натиска. Но отступать было некуда, и он решил держаться версии, которую сам только что придумал. — Он… вообще-то говорит хорошо, — осторожно начал Сон, подняв ладонь, будто прикрываясь от следующих вопросов. — И остроумный, когда хочет. Просто… на работе он и правда много общается, а вне работы у него, кажется, обратная реакция. Выгорание или что-то такое. Поэтому и… молчит больше. Хе Сон фыркнула, но уже без ехидства, скорее с домашним, тёплым раздражением. — Много общается, говорит он… — пробормотала она себе под нос, вытирая уголки глаз фартуком. — Ладно, верю. Ты-то хоть не молчишь, как он. Хе Сон наконец перестала хохотать, но всё ещё покачивала головой, словно пересказывала эту историю кому-то в уме. Ги Хун понял: ещё один вопрос в сторону «работы», и он точно провалится. Он сглотнул, сделал вид, что внимательно изучает редьку в супе, и быстро сменил тему: — А вы… хальмони, — начал он как можно непринуждённее. — Вы сами с Чеджу? Тут родились? Или приехали позже? — Я-то? — переспросила она, устраиваясь поудобнее и наливая себе немного супа. — А я здесь с тридцать второго года. Родилась в Чечиле, когда японцы ещё были. Мужа потеряла в шестьдесят третьем, дети разъехались кто в Сеул, кто в Пусан. Одна осталась. Рынок — мой дом. Каждое утро встаю в пять, варю хемультан, пока солнце над мандаринами не встанет. Люди приходят — и я не одна. Она помолчала, глядя в окно. — А молчун твой… хороший мужик. Зимой два года назад у меня веранду сорвало ветром. Думала, всё, конец. Он пришёл, один, молча — и починил. Крышу, плёнку, доски. Я ему потом три недели суп носила, а он брал только за деньги. Гордый, как скала. Ги Хун невольно улыбнулся. Это было так похоже на Ин Хо — делать всё молча и не принимать благодарности. — А женщина у него есть? — спросила Хе Сон резко, будто решила вернуться к теме, хотя на самом деле с неё и не сворачивала. — На материке, наверное? Потому что здесь он ни на кого не смотрит. А у нас хэнё одна есть… Ким Ён Ок, сорок три всего, ныряет так, что молодые позавидуют. Красавица, фигура — глаз не оторвать. Нравится он ей, а он будто слепой. Я уже подумала, что у него где-то есть женщина посерьёзнее. Раз не замечает никого вокруг. Она прищурилась ещё сильнее и вдруг добавила: — Или он из этих… современных? Ги Хун поперхнулся второй раз за обед — уже опасно становилось. — Я… не в курсе, — честно сказал он. — Мы по работе общаемся, личное не обсуждаем. — Ну и зря, — фыркнула Хе Сон. — Мужику под пятьдесят, а живёт один-одинёшенек. Не дело это. Она чуть изменила позу — выпрямилась, скрестила руки, переключая прожектор внимания с Ин Хо на него. Взгляд у неё стал прямее, пристальнее. — А у тебя? Жена, дети? Ги Хун вздохнул, глядя в миску. — Дочка есть. В Америке. Через пару дней лечу к ней. Жена… тоже там. Развелись давно, но дочка осталась с ней. Я всё продал, чтобы туда переехать. Ин Хо предложил пожить у него до вылета, чтоб на отель не тратиться. Хе Сон посмотрела на него долго, внимательно — и вдруг кивнула, будто всё поняла. — Понятно, — тихо сказала она. — Значит, вы оба… с грузом. Она подвинула ему последнюю ложку супа. — Ешь. И передай молчуну, что если он опять без женщины приедет — я сама ему невесту найду. Хватит ему одному киснуть. А ты… ты прилетай иногда. Суп сварю. И дочке своей привези мандаринов с Чеджу. Они здесь самые сладкие. Ги Хун кивнул, чувствуя, как в горле встал комок. Мысли о дочке отдавались привычной, уже приглушённой болью. Как же хотелось увидеть её снова, обнять, услышать «папа» без телефонного шипения и часовых поясов между ними. Если бы только ошибки исправлялись так же легко, как прихватить с собой пакет мандаринов с Чеджу… Хе Сон поднялась, не дожидаясь, пока он доест последнюю ложку, и уже через несколько минут вернулась с большим пластиковым контейнером и парой целлофановых пакетов. — Бери, — сказала она, ставя всё перед ним. — Хемультан ещё горячий, кимпабы завернула, рыбу жареную и кимчхи. Ин Хо голодный приедет — поедите вечером. Она даже не посмотрела, согласен он или нет. Для неё вопрос уже был решён — еда нужна обоим, и точка. Ги Хун попытался отказаться — честно, даже руки поднял, — но старушка только посмотрела так, что слова застряли. Спорить с ней было бесполезно. Он только выдохнул и покорно взял пакет. Как, спрашивается, Ин Хо три года умудрялся не брать у неё ничего бесплатно — отдельная загадка. Настоящий талант. — Спасибо, хальмони… — только и смог выдавить он. — Иди уже, — махнула она. — А то уснёшь прямо тут на полу. Ги Хун вышел от Хе Сон, прижимая контейнеры к груди так, будто нес не еду, а что-то хрупкое. До дома Ин Хо было всего несколько метров — их дворы разделял узкий проход. Но даже этот короткий путь дался ему тяжело: еда, тепло, расспросы — всё навалилось разом, и сон накрыл так резко, будто кто-то внутри щёлкнул рубильником. Дом встретил его уже привычной тишиной. Ни звука, ни движения. Только слабый запах древесного лака и холодного кофе, который они пили на рассвете. Ги Хун поставил пакеты на кухонный стол, разулся, прошёл в ванную — умылся ледяной водой, глядя на своё отражение: глаза красные, лицо осунувшееся, но хоть не такое мертвенно-бледное, как утром. Потом зашёл в спальню и, не раздеваясь, упал на кровать лицом в подушку. Тяжёлый, тёплый запах чужого дома обволакивал, как одеяло. Раны ныли приглушённо, живот был полон, веки сами закрывались. Только на часок… Подумал он и провалился в сон. Проснулся Ги Хун уже в полной темноте и сразу понял, что проспал весь день. Он моргнул несколько раз, пытаясь сообразить, где находится, и только потом вспомнил: комната Ин Хо, дом на Чеджу, плед сбился куда-то к ногам. Он сел, потёр ладонью лицо. Голова была более-менее ясной, но тело — тяжёлым, будто по нему проехались катком. Ныло всё. Гулять в таком состоянии, конечно, было глупо, но Ги Хун не жалел: на улице ему стало легче. Он встал, пошатнулся, пошёл на кухню босиком. В доме было темно и тихо. Пакет от Хе Сон так и стоял на столешнице — нетронутый. Ин Хо не возвращался. Ги Хун щёлкнул выключателем, прищурился. На микроволновке мигало 20:18. Он выдохнул сквозь зубы. Почти шесть часов провалялся. Открыл пакет, достал контейнер с кимпабами и рыбой, поставил разогреваться. Остальное убрал в холодильник. Пока микроволновка гудела, стоял, оперевшись ладонями о холодную столешницу, и смотрел в окно. Чёрное небо, редкие жёлтые пятна фонарей, свет у калитки Хе Сон. Ничего больше. Поел быстро, почти не чувствуя вкуса. Вымыл тарелку, вытер руки полотенцем и снова прислушался. Тишина. Он попытался отвлечься, снова взялся за книгу, которую читал утром. Интересная, но глаза соскальзывали со строк. Смысл улетал сразу же. Мысли крутились вокруг одного: Где он? Всё ли нормально? Во сколько у него рейс? Он вообще говорил время? Нет. Не говорил. И я не спросил. Отлично. На часы Ги Хун смотрел чаще, чем читал: девять… десять… половина одиннадцатого… Он то закрывал книгу, то открывал снова. Потом просто лежал с ней на груди и считал трещины на потолке. Каждый скрип дома слышался отчётливо. Каждый порыв ветра тоже. От этого только становилось тревожнее. Ближе к одиннадцати он уже ходил взад-вперёд. Комната маленькая — три шага туда, четыре обратно. Он даже начал считать, лишь бы чем-то занять голову. Потом ходил на кухню пить воду. Умывался. Эффекта — на пару минут. Он снова посмотрел на часы. 23:48. Может, Ин Хо просто не успел сделать всё, что нужно, и пропустил рейс? Вроде бы логично. Но легче не становилось. А ближе к полуночи в груди стало неприятно сжиматься. Паника ещё не взяла за горло, но уже стояла рядом. Он пытался отругать себя, остановить, но в голове так и крутилось: Что если он вообще не вернётся? Куда идти? В деревню в час ночи? К Хе Сон — и что ей сказать? Или сразу в порт? В аэропорт? Взять билет куда угодно и просто уехать по своим документам? А главное — как вообще уйти, если Ин Хо просто опоздал или застрял где-то? От самой мысли об этом Ги Хуна передёрнуло. Неправильно уходить, не зная, что с ним. Это было бы подло. Он сделал ещё один круг по комнате — быстрый, нервный, — и в этот момент раздался стук в дверь. Короткий. Три удара. Громкие в этой мёртвой тишине. У Ги Хуна сердце ухнуло так, что в ушах зазвенело. Ноги на миг стали ватными. Он замер посреди комнаты. Может, сходить за пистолетом? Тот, что они взяли ещё в отеле, лежал в сумке под кроватью. Но вместо этого он шагнул к двери и услышал тихое, знакомое: — Это я. Ги Хуна отпустило так резко, что он даже выдохнул громче, чем хотел. Провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть последние полчаса напряжения, и только потом открыл дверь. На пороге стоял Ин Хо: уставший, с красными глазами, куртка чуть помята, но целый. Живой. И от этого внезапно стало легче дышать. — О, — выдохнул Ги Хун, пытаясь сделать вид, что всё под контролем. — Прямо как Золушка. Сказал «до полуночи» — и успел в последний момент. Башмачок не потерял? Ин Хо моргнул, явно не ожидая шутки, но уголок рта всё-таки дрогнул. — Прости, — сказал он коротко. — Не успел на тот рейс. Дел оказалось больше. Пришлось брать поздний. Он вошёл, закрыл дверь и опёрся ладонью о стену, дав себе секунду привыкнуть к тёплому воздуху дома. — Как прошло? — спросил Ги Хун. — Вид у тебя… так себе. Ты есть хочешь? Там суп, рыба… — Нет, — покачал головой Ин Хо. — В аэропорту поел. Пока ждал посадку. Сейчас — только спать. Он уже пошёл дальше, но вдруг остановился и посмотрел на Ги Хуна прямо. — Но сначала перевязка. На боку слишком долго не меняли. И… — он коротко выдохнул, — я расскажу всё. И хорошее, и не очень. Сказал и пошёл за аптечкой. Ги Хун стоял посреди комнаты, слушая его шаги, и чувствовал, как остатки паники медленно оседают, словно кто-то наконец выключил тревогу в голове. Ин Хо вернулся с аптечкой, коротко кивнул на диван. Ги Хун без лишних вопросов сел, стянул через голову кофту и футболку — привычное, почти бытовое движение, которое уже перестало заставлять его смущаться. Ткань соскользнула, обнажив бок с повязкой; он откинулся назад, оставив руку вдоль тела, и посмотрел на Ин Хо, ожидая новостей. В комнате висело лёгкое, еле уловимое напряжение — то ли от утреннего инцидента, то ли от того, что они снова оказались в тишине небольшой комнаты. Ги Хун за день почти забыл, как он дёрнулся от холодной руки, как из-за сна на секунду принял реальность за угрозу. Но Ин Хо, кажется, помнил. Он остановился буквально на долю секунды, взгляд скользнул по открытому боку, по ребрам, и только потом он заставил себя вернуться к аптечке. Ги Хун наблюдал за ним внимательнее, чем обычно. Видел, как он держит себя собранно, как контролирует каждый жест, как старается не выдать усталость, которая буквально прорисовывалась в каждом движении. И, что самое странное, его присутствие больше не раздражало, как раньше, а наоборот — успокаивало. Может, потому что наконец схлынуло то тянущее изнутри волнение, которое держало его весь вечер, — Ин Хо вернулся целый и невредимый. А может, потому что за последние дни этот человек сделал для него больше, чем кто-либо за минувшие годы. Он сам не знал, что из этого вернее. Он просто почувствовал, как постепенно уходит напряжение в плечах, дыхание становится ровнее, а голова перестаёт гудеть. Это было непривычно, почти странно, но отрицать это не получалось: от того, что Ин Хо вот так спокойно и сосредоточенно занялся раной, стало легче. Не физически — по-человечески. И Ги Хун поймал себя на мысли, что больше не ждёт ни боли, ни резких движений — тех самых, которых от Ин Хо, по правде, никогда и не было. Даже тогда, когда тот носил маску и говорил чужим голосом. Как ни странно, но даже Фронтмен никогда не причинил ему физической боли лично. Он просто сидел, позволял Ин Хо работать и впервые за последние дни не пытался заранее защититься ни от придуманных страхом ощущений, ни от возможных слов, ни от самого присутствия Хвана рядом. Как будто психика наконец сдалась, перестала строить оборону и признала очевидное: человек напротив не сделает ему больно. Не сейчас. Не при этих обстоятельствах. И, наверное, вообще. Хван, похоже, тоже заметил, что Ги Хун больше не сидит в привычном напряжении. Он едва заметно кивнул — скорее себе, чем ему, — будто отметил, что это изменение не случайность. Руки у него были уверенные, привычные к точной работе, но в каждом движении всё равно оставалась осторожность, лёгкая задержка, словно он по-прежнему опасался причинить неудобство. — Начнём с хорошего, — сказал он ровно, тоном человека, который годами привык докладывать факты без эмоций, хотя усталость всё равно слышалась. И Ги Хун подумал, что эта его спокойная и отстранённая манера звучит уже не как привычная сдержанность, а скорее как попытка снова собрать всё в чёткие рамки, удержать под контролем хотя бы то, что ещё можно удержать, — и именно поэтому он заставил себя сосредоточиться, чтобы понять, что опять пошло не так и почему Ин Хо так цепляется за процедуру, за порядок, за слова. Ин Хо поддел край пластыря ногтем и сразу второй рукой придержал кожу, чтобы не потянуть лишнего. Работал медленно, методично, с той же точностью, с которой делал всё, что требовало аккуратности; ни одного лишнего движения, ни одного рывка. — Мне удалось выйти на связь с Но Ыль, — продолжил он. — Даже поговорил с ней. Их встретили, помогают. Малышка прошла обследование — всё хорошо. Пластырь отходил миллиметр за миллиметром, и раздражение под ним уже выглядело спокойнее, чем сутки назад. Ги Хун смотрел, слушал, и с каждым словом чувствовал, как узел внутри становится слабее. — Моя «первая помощь» всё-таки пригодилась, — добавил Ин Хо сухо, словно это был незначительный факт. — Заражения нет, воспаление почти ушло. Она здорова. Ги Хун выдохнул, прикрыв глаза. Настоящее облегчение. Пусть малышка ему и не родная, но за эти дни стала почти своей. И хотя бы здесь он смог выполнить обещание, которое дал её матери перед смертью. — А Но Ыль? — спросил он тихо. Ин Хо внимательней осмотрел рану, видимо, оценивая состояние. — У неё было небольшое воспаление после дороги. Сейчас всё под контролем. Она в безопасности. — Это правда хорошие новости, — сказал Ги Хун, почти улыбнувшись. Ин Хо взял ватный тампон, смочил его антисептиком и продолжил тем же ровным голосом: — И ещё. Мне удалось перевести деньги для лечения дочери двести сорок шестого. Но Ыль в курсе. Им с малышкой тоже отправил небольшую сумму — с офшоров, разными маршрутами. Следов не осталось. Ги Хун кивнул, чувствуя, как тело ещё больше расслабляется под пальцами Ин Хо — контакт был осторожным до смешного, но именно от этого становилось легче. Странное ощущение: раньше его выбивало из колеи от самого факта, что Фронтмен, человек, которого он видел монстром, касался его, лечил, и что сама эта зависимость от него была неизбежной. Обижало, злило, сжимало горло — что его жизнь в какой-то момент реально висела на чужом решении и чужой воле. И ведь сейчас, по сути, всё было так же: он по-прежнему зависел от Ин Хо. Его безопасность, документы, возможность улететь — всё завязано на человеке, который сидит рядом и меняет ему повязку. Но раздражение куда-то исчезло. Перспектива сместилась, как если бы кто-то развернул ту же ситуацию под другим углом. Это уже не казалось унизительной вынужденностью, не выглядело зависимостью «сверху вниз». Скорее… попыткой выжить вдвоём. Чем-то вроде негласного союза — без формальностей и больших слов, но вполне реального. Ин Хо рисковал не меньше любого, кто бы пытался вытянуть чужую жизнь на себе, и, наверное, именно поэтому рядом с ним возникло странное ощущение спокойствия. Даже защищённости. Он не пытался это определить. Просто не хотелось, чтобы тот убрал руки слишком быстро. Он стал внимательнее всматриваться в Ин Хо. Тот держался ровно, но под усталостью было что-то ещё — зажатость, напряжение, ощущение, будто часть происходящего остаётся за кадром. Ги Хун рискнул: — А брат? Как прошло? Ин Хо коротко хмыкнул — устало, почти лениво. — В этот раз без мордобоя. Тон был настолько закрытый, что Ги Хун сразу понял: дальше лучше не спрашивать. Не сегодня. Ин Хо взял новый пластырь, развернул его и на секунду задержался. Не потому что забыл, что делать дальше — руки у него работали автоматически, — ему явно нужно было собрать мысли. Его пальцы коснулись открытой кожи чуть дольше, чем требовалось по делу. Движение было медленным, сосредоточенным: не проверить рану, а скорее найти точку опоры, прежде чем продолжить разговор. Ги Хун это заметил — почувствовал, как Ин Хо ищет нужные слова и не решается начать. И только спустя мучительно долгую паузу он наконец заговорил: — Теперь плохие новости. Ги Хун сразу напрягся. — Что случилось? Ин Хо аккуратно приложил новый пластырь — ровно, точно, не торопясь. Прижал ладонью, пригладил края, словно брал себе ещё несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Только после этого поднял взгляд и встретился глазами с Ги Хуном. — Система копает под меня. У Ги Хуна внутри всё напряглось разом. Рёбра будто стянуло тугой лентой. — Что… они узнали? — Не знаю, — тихо ответил Ин Хо. — Но передача денег сорвалась именно из-за них. Они приходили к парням по отмыванию. Задавали вопросы. И, между делом, про меня. Те побоялись даже предупредить — решили, что за ними следят. Ги Хун почувствовал, как пробирает холод. — Чёрт… И что теперь? — голос стал глухим, и дышать вдруг стало тяжелее. Ин Хо закрепил повязку окончательно, проверил, держится ли край, и только после этого убрал руки, выпрямляясь. — Теперь нужно быть начеку. Ещё больше, чем раньше, — сказал он спокойно, почти буднично, словно обсуждал не угрозу, а простую бытовую вещь. — Но документы почти готовы. Через пару дней я снова поеду на материк. Он замолчал на пару секунд, давая Ги Хуну время это переварить. — Только… нам нужен план «Б». У Сона внутри всё неприятно сжалось — почти физически; казалось, тело раньше сознания уловило, что дальше разговор станет тяжелее. — Какой? — спросил он уже тише, чем хотел. Ин Хо наклонился за лежащей рядом футболкой, протянул её Ги Хуну и, задержав взгляд на секунду, ответил: — Я купил тебе телефон. Позвоню на него один раз — с одноразового. Если что-то пойдёт не так… если не выйду на связь… ты уйдёшь один. Ги Хун смотрел на него, словно слова не доходили. — В смысле «уйду один»? — Это на крайний случай, — пояснил Ин Хо так же спокойно. Вот только Сон этому спокойствию не верил: слышал в голосе натянутую нить, по которой тот сейчас шёл. — И ещё. Нам нужна точка, максимально близко к порту. Место, где можно встретиться, если начнётся что-то… неприятное. Ги Хун сглотнул. Мысли сбились. Комната будто стала теснее: стол, диван, свет, собственное дыхание — всё ощущалось слишком отчётливо. Узлом стянуло где-то под ребрами. Не паника, но её преддверие — то состояние, когда уже ясно: опасность не где-то в расчётах, она становится реальной и близкой. Хван уже собрался подняться, опираясь ладонью о диван, когда Ги Хун наклонился вперёд и перехватил его за запястье — быстро, инстинктивно, даже не отдавая себе отчёта в движении. — Подожди. Документы не могут привезти в порт? Зачем тебе ехать самому, если они уже дышат тебе в затылок? Ин Хо остался сидеть, коротко выдохнул — больше устало, чем раздражённо. — Теоретически — могут, — сказал он. — Но есть ещё вещи, которые нужно сделать лично. Во-первых: твои деньги. Их нужно перевести на твой новый счёт. Иначе ты улетишь в Штаты с пустыми руками. — Да плевать на деньги. Я выкручусь. Это не стоит риска, — Ги Хун не убрал руку; пальцы, наоборот, крепче сжали запястье. Одна мысль о том, что Ин Хо снова поедет туда, просто не укладывалась в голове. Ин Хо освободил запястье, аккуратно разжав его пальцы. — Есть и мои личные дела, — сказал он уже тише. В голосе впервые за вечер проскользнуло что-то настоящее. Получилось слишком честно и непривычно открыто. — То, что нужно закрыть, прежде чем… исчезнуть. Я не могу оставить всё так, как есть. Он говорил тихо, но в словах слышалась твёрдость — решение уже принято, и спорить бессмысленно. Ин Хо поднялся, но на секунду задержался рядом. Его ладонь легла Ги Хуну на плечо — нерешительно, будто он сам не был уверен, стоит ли вообще это делать. Ги Хун уже хотел сказать: «Тогда поедем вместе», — слова почти сорвались, но, услышав усталость в его голосе, он проглотил их. — Давай завтра, — сказал Ин Хо. — Я слишком устал. И прежде чем он убрал руку, Ги Хун поднял свою и накрыл его ладонь — лёгким, немного неуверенным движением. Сжал пальцы коротко, просто чтобы показать, что услышал, и так же быстро отпустил. Ин Хо кивнул — едва заметно — и вышел в сторону ванной. Дверь тихо закрылась. Ги Хун остался сидеть на диване, чувствуя, как сердце поднимается куда-то к горлу. Он провёл ладонью по лицу, выдохнул, но легче не стало — слишком много всего за один день, слишком странное чувство оставили и разговор, и его собственная реакция.
